(Не)последние Рюриковичи

Странная теперь у Феодосии была жизнь! Помнится, было время, когда ей снилась крутая лестница. С величайшей осторожностью поднявшись высоко-высоко, где именовали Матушкой-государыней, светлой зоренькой, ниц падали, она вдруг ощущала, что ступеньки колеблются под ногами. В следующее мгновение лестница складывалась, словно гармошка, и несчастная повисала в воздухе, понимая, что сейчас грянется оземь. Само падение не снилось никогда — девушка успевала проснуться, задыхаясь от страха, в ледяном поту. Вот в этом состоянии — еще не свершившегося падения — она находилась сейчас постоянно. Ложный Дмитрий метался от Калуги в Коломенское, от Боровского в Угрешский монастырь, оттуда в Серпухов… Бой следовал за боем — удачи сменялись поражениями. Его всюду сопровождали донцы во главе с Заруцким, который однажды как ни в чем не бывало появился в Калуге с несколькими тысячами войска. Феодосия громко смеялась, узнав о конце Шубника, это ничтожного существа, как ворон алчет мертвечины, а волк — крови, так сей обманщик друзей и предатель благодетелей своих, злобный клеветник алкал лжи и измены. Иногда она спохватывалась, поняла, что в ее опустевшей душе не осталось места для жалости к старику, коего принесли на заклание верные поданные своей мстительности, своей озлобленности. Так или иначе, Москва всполошилась; всполошились и прочие земли. Тут вор наступает, а там поляки. Одно средство оставалось: свести с престола Шуйского и поладить с какой-нибудь стороной. Прокопий Ляпунов и его брат Захар втихомолку начали писать сторонникам Самозванца, которые казались им нетвердыми в преданности вору, уговаривая их бросить своего вождя «Сведите с престола Шуйского, — отвечали те, — а после мы своего Димитрия тотчас свяжем и приведем в Москву». После такого ответа толпа дворян и детей боярских отправилась просить кесаря Василия Ивановича, чтобы он оставил престол. Шуйский начал браниться, даже за нож схватился, однако на него и объявили, что раз не хочет уйти с престола, то ему следует постричься в монастырь. Василий отказался наотрез, тогда приказано было приведенным иеромонахам совершить обряд. Когда по обряду спрашивали постригаемого, желает ли он того, бедняга громко кричал, что нет, однако князь Туренин, стоявший рядом, отвечал, что да. Его насильно одели в иноческое платье и отвезли в Чудов монастырь. После этого Ляпуновы послали сказать сторонникам Димитрия, что они свое клятвенное слово исполнили: свели с престола Шуйского. «Теперь-де ведите к нам в Москву своего вора!» Однако подняли на смех: «Дурно, что вы не помните крестного целования вашему государю и свергли его! А мы за своего помереть готовы!» И разом все как-то стало сложнее, ибо низвержение Василия Ивановича сделало их с «дядюшкой» соперниками. В розоватом вечернем освещении лицо девушки казалось печальным и нежным, по пунцовым губам пробегала едва заметная усмешка, в которой улавливалась горечь. Она и впрямь видела в свой доли нечто роковое — женщине, которая стремится к могуществу и богатству и которой придется заплатить за это высокую цену. Она вольна делать все, что в ее силах, возможно, даже обретет некую власть, особенно если удачно выйдет замуж, однако ее никогда не оставит ощущение того, сколь труден твой путь, сколь тверда дорога под ногами, всегда будет чувствовать себя неуверенно в этом мире мужчин. При Дворе интриги, подкупы, соперничество и зависть были главными критериями в отношениях людей, здесь нужно было все время изворачиваться, все учитывать. Она же только начинала постигать эту науку интересов и честолюбивых замыслов, а потому могла неосторожно настроить кого– то против себя. Кстати, о мужчинах…Неужто шляхтич полагал, что укротил ее, что она добровольно поедет в Речь Посполитую ? Едва он завел разговор, вдруг так и кинулась на него рысью, едва не расцарапав лицо, заголосила, зарычала, как раненый зверь. Царевна ведь понимала, что, то, к чему была приучена с детства, придется забыть. Однако наследницу Федорову, ее воспитали в гордости, и та всегда оставалась, даже когда ночевала в лесных шалашах, жила впроголодь, таскала воду на коромысле, то собственное решение, и только перед своей честью несла за то ответ. Уехав в Польшу, она бы не только дом свой попрала, но и сама себя предала. Феодосия плакала и кричала, что женой готова за ним уйти, а он ее будто полонянку какую обхаживает. Вот ведь, сорвал белую лебедушку, затащил в чашу, увел в дальние боры и комариные болота, заставил пробираться через бурелом, чтобы увести неведомо куда. Этого даже Казимир не смог вынести. Во тьме она не видела полностью его чела, в котором появилось нечто волчье – резче обозначились скулы над втянутыми щеками, загорелись исподлобья ясные очи. Потом стал целовать, легко касаясь губами ее подбородка и спускаясь по нежной шее до ключицы, глуша ее крики и плач, пока, наконец, она не затихла и не обняла его. У нее перехватило дыхание, она не могла отвести от него глаз. Высокий, гибкий, стремительный и такой дерзкий…Право, какую наглость надо иметь, чтобы вот так шутить, прижимая к себе дщерь государеву! Ей всегда нравились дерзкие… И эта небрежная грация в движениях, так отличавшая его от всех потных, налитых кровью от сытости и волнения бояр, скованных церемонными правилами. Словно свободный ветер ворвался в узкие терема, где теплится неугасимая лампада перед темным ликом, еще поют в памяти напевы древнего благочестия, и расшевелил тут всех. Феодосия дышала все глубже, откинув голову, убор упал, разметались длинные косы. Ее руки лохматили ему волосы, порхали по спине, ощущая игру его сильных мышц. Вот тогда-то они и поняли, что должны быть вместе, что все у них складывается и нет ни усталости от блуждания в дебрях, ни страха быть обнаруженными. Они словно клинок и ножны, созданные друг для друга умелым кузнецом. А что до Польши, то она согласно кивнула, признавая свое новое — но, кажется, не последнее! — поражение. Пусть довольствуется своей победой, непредсказуемый и ребячливый, он ведь мог просто упрямиться, чтобы насолить Феодосии. Но коснуться этой темы нельзя так, чтобы не вызвать его насмешек или раздражения. Надо настроить его на веселый лад, влюбить, вскружить голову, очаровать. Но что, ради Бога, Костка противится своей участи – прожить здесь уготованный век, иметь сыновей, в которых будет течь кровь русских князей, телом и душою принять эту страну и веру православную? Как ни старалась наставить латинянина на пусть истинный — вдвое чаще принялась ходить в церкви и прикладываться к образам — Казимир оставался слеп и глух к расписным ликам. Феодосия, кутаясь в рыжий мех плаща, стояла у перил крыльца. Щурясь от солнца, она глядела на алые кисти рябины у ворот. Рябина уродилась – значит, зима вновь будет долгой, как и прошлая, когда царил голод. Девушку он не коснулся, и она только из разговоров знала о том, что в некоторых селениях люди ели падаль, кору с деревьев, даже — сохрани и помилуй Богородица-Дева! — плоть человечью. Даже теперь город наполнился нищими, скапливавшимися у церквей или у дворца в ожидании подаяния. Страшно было глядеть на их полуголые, посиневшие от мороза тела. Они грелись у костров, но новый Дмитрий приказывал на ночь гасить огни во избежание пожаров. По утрам отряды стражи сбрасывали в реку окоченевшие тела бедняков. Она сильнее укуталась, уже слышала громкие голоса во дворе, скрип снега, фырканье лошадей. В клубах морозного пара она выскочила во двор, не ощутив холода, и застыла, прислонившись к резному столбику крыльца. Что ? На пир честной велено идти ? Кем ? Дядюшкой Димитрием Иоанновичем ? Феодосия почувствовала, как у нее сжалось горло. Лучше бы названный дядюшка посоветовал на лавку встать да в петлю сунуться либо вострым ножичком зарезаться. Почему ее судьба так неразрывно переплелась с ложью и обманом? Почему ее дни проходят с завоевателями, что пришли на землю ее предков и разрывают на части? Но именно в этом, как ни странно, и заключалась ее сила. Голова пошла кругом от этих мыслей. Царевна была рада, вернувшись в покои, погрузиться в обычную житейскую суету.Когда она была готова, то почти приплясывала, глядя на себя в зеркало. Ослепительный венец сиял на приспущенном покрывале, темный шелк мерцал малиновыми бликами, обтекая талию, струясь до земли. Шитые золотом цветы словно плавали в его волнах. Кроме того, одела золотые подвески и двойное ожерелье из алых гранатов. — О-ох! — только и смогла вымолвить заглянувшая в ложницу Дарья. В глазах ее светилось завистливое восхищение. —Ты так хороша, ягодка, что молодой паныч тот час забудет, в какой стороне его басурманщина! Рюриковна натуженно улыбнулась. О, если бы! В какой-то миг отметила, что получает удовольствие от происходящего. В детстве подсматривала в щелочку за гостями московскими — никогда по обычаям старины княгиням и боярыням не дозволялось посещать храмы Божии вместе с мужьями, обедать за одним столом с мужчинами. Нет, сидели в своих палатах, как птицы в клетке, и одно было у только развлечение: переодевшись, украдкой выскользнуть из Кремля на Поганую лужу, где происходили казни строптивцев-бояр. Свобода, недостижимая свобода… С юных лет она сводила Феодосию с ума! У латинян пиры проходили иначе: раскованные, нарядно одетые, они непринужденно держались, много смеялись, что-то игриво нашептывали на ушко своим соседкам. Ибо здесь обязательным условием было наличие у девиц своих воздыхателей, даже супружеские пары сидели порознь, и замужние могли любезничать с витязями, однако не выходя за рамки благопристойности. Когда увидела Самозванца, она сразу поняла, что он не в духе, почти что падал и вновь прикладывался к ковшу. Вино темными струями стекало ему на грудь. Он сидел в седле хмурый и сгорбленный, а на челе его ясно были видны следы бессонной ночи, проведенной за ковшами и кубками хмельного.Испуганные слуги торопливо подносили блюда и спешили ретироваться. Она присела рядом с государыней Мариной. Той, по-видимому оставалось недолго – живот совершенно не шел маленькой фигурке, казался чем-то совершенно инородным. Еще заметила, что Мнишек явно нервничала, теребила унизанную каменьями кайму широких рукавов, кусала маленькие губы, ее тонко рисованные брови хмурились. Зал был огромен, разделен на отсеки рядами высоких колонн. Здесь проходили пиры, застолья и советы. Было полутемно, так как свет проникал сюда лишь через небольшие окна в торцах помещения, и поэтому возле стола зажгли еще несколько светильников на треногах. В их красноватых отблесках сидевшие за одним столом ляхи, казаки и татары представляли живописное и грозное зрелище. Они о чем-то негромко говорили, поглощая пищу, лица их были угрюмы. Раз уловила имя Петра Урусова. Это был ногайский князь, один из начальников, ретивый и способный воин, которого Вор особенно приласкал. Урусов этот и родич его Ураза-Мухаммед пристали еще во время стоянки под Тушино, да никак не могли выбрать себе господина и служили то полякам, то ложному Дмитрию. Вот и однажды так вышло, что сам Ураза-Мухаммед уже был в войске короля, а сын его продолжал держаться за дело Дмитрия. Более того, с ним у Вора оставались его мать и жена. Жалея своих, Ураза-Мухаммед играл за обе стороны, ну а потом, словно раскаявшись, что его волею ненароком спасся бродяга бесстыжий, учудил вот какую «шутку». Взял да и приехал в Калугу под тем предлогом, что хочет с сыном повидаться. Господарчик за свое спасение оказал всяческое уважение и даже устроил ради него псовую охоту. Скрылись за лесом… как вдруг через некоторое время видят люди: летят обратно во весь опор Дмитрий да его «бояре» и криком кричат: — Спасайтесь все, Ураза-Мухаммед посадил в засаду своих людей, чтобы убили нас! Охотников было мало, все поспешили удариться в бегство в Калугу. Гнались за ними татары или нет, сего никто не видел, да и оглядываться некогда было. С тех пор подавали такой вид, будто Ураза-Мухаммед пропал куда-то и неизвестно где находится, но проговорились ли те, которые с ним вместе спровадили косточки старика в болото, или же все стали догадываться сами собой. А Урусов, приглашенный на пир… видимо, потеряв доверие к непостоянным шляхтичам, рассчитывали привлечь под свое знамя служилых татар, за щедрость и удальство любили его соотечественники. Сейчас во взгляде Петра мелькнуло некое веселое удивление, смотрел на нее своими карими блестящими глазами, смотрел весело и лукаво, и она вдруг ощутила, как что-то шевельнулось в ее душе. — Тебя называют истинной госпожой, Феодосия Федоровна. Воистину людские уста не лгут. Она отвела в сторону немного мешавшую вуаль, изучая собеседника. Небольшой, немного приплюснутый нос, под которым темнела полоска усов, переходивших в небольшую аккуратную бородку. И все же это был щеголь в богатом облачении, прекрасный наездник, ловкий и стремительный. Князь поспешил отвести взор от сидевшей перед ним девушки, принял из рук застывшего рядом слуги кусочек выпечки, откусил. «Красиво ест» — отметила про себя Феодосия, видя, как аккуратно двигается его рот, как он жует, не разжимая уст. Царевна молчала, растерянная и смущенная, но тут же заставила заставила себя опомниться — что-то ответить требовалось. — Благодарю, княже. Родитель мой покойный на небесах возрадовался, услышав твою хвалу, узрев верность твого народа дружбе, что в беде не оставляете Рюриково племя. — О, маленькая повелительница, ты в последнее время стала притчей во языцех… — ордынец хитро щурился, так, что даже опустила тоненькими перстами ножку кубка. — Молва пошла после того, как побывав заложницей у Шуйского, храбро избежала плена. — Только молитвами и спаслась я! – прижав руку к груди, чуть склонилась Феодосия. — Что ж… выходит, молитвы девы весят так много, раз послали ей заступника. Да не оставит тебя Всевышний, госпожа! Ловкий выпад. Еще минуту назад довольная красавица посуровела. — Выходит что так! — она отпила, прожигая любопытного ногайца. Вот уж действительно огненноокая. Или угольноокая. Черные глазищи так и полыхают и кажутся даже ярче украшений. Но тут неожиданно поднялся с места, шелестя одеждами, атаман Заруцкий — только он один мог позволить себе подобное. Склонив голову набок, излучая с одной стороны показное снисхождение — ну перебрал «Дмитрий Иванович», с кем из русских мужиков такого не бывает! — а с другой стороны явно показывая, кто здесь истинный государь по мощи своей, по нраву свободному, по страстям, питавшим его черную душу, предупреждая повторную попытку Вора добраться до ковша, остановил его движением руки. Действительно, серьезным мужам следовало обсудить поход ордынцев на Москву. Царевна облегченно вздохнула, когда эти двое увели за собой князя Урусова. И она решила, что пора уходить, ибо других женщин тут уже не было, Марину почивать ответили, беречь себя и дитя ей надо, а бояре и шляхтичи все больше веселились впустую. Казимир не вошел – влетел в двери ее горницы. Только его появление, подобное грозе в душный маревный день, могло привести в волнение сонный лагерь. — Собирайся, Птичка, едем сегодня же до рассвета! — бледный и усталый, поцеловав за кончик, он аккуратно убрал девичьи косы, опутавшие ему шею. Хотевшая было возразить, почувствовала, как он крепко сжал ее пальцы. — Куда же это, мой ясный пан ? — Вспыхнула, отвернулась, вновь присела перед зеркалом, стала беспорядочно перекладывать гребешки на полке. — В Речь Посполитую. Феодосия замерла. Ее будто холодом обдало. Конечно, ей не стоило забывать, что не монастырской келейке исключительно из-за его милости, однако ее кровь забурлила. Опять что-то делал, не посоветовавшись с ней! И пусть мужи так себя не ведут с женами, но ведь не каждому достаются в жены женщины кесарского рода, причем похищенные из родного дома. Но как, зачем ? Она надеялась, что у них есть еще время, и за эти месяцы над Казимиром воссияет свет благодатного православия. — Ты решишься меня увести? Взгляд его стал еще более острым, потом он опустил веки. И застонал. — Ты упряма, как ребенок, верящий в свою собственную правду и еще не научившийся понимать чужую правду. Неужели казны нового Димитра бы хватило купить татарского принца ? Нет… Знаешь не чем, а кем он расплатился снова ? Тобой! Не пир то был, а смотрины. Она вздрогнула, как от удара хлыстом. Сердце ее заныло столь сильно, что она даже не придала значения порезу от . Стояла, дрожала, и испуг был равен гневу. И находиться-то рядом с Самозванцем-Иудой, вечным предателем, было невыносимо, но теперь, услышав приговор свой, просто задохнулась от позора и ненависти. Судьба всегда непредсказуема. Она может быть милосердной и коварной, горькой и радостной, возводящей к вершинам и низвергающей в прах. Казимир сидел не шевелясь. Витязь крепко сжал кулаки и уперся в них лбом. Он не глядел на свою подругу, не сводя мрачного взора с булатной сабли. Феодосия заволновалась. — Ты не останешься тут, таково мое слово! – наконец, убрав ладони, строго и твердо произнес Костка . — Пусть грызутся у трона ваши паны, дьявол их порве, пусть посылают хоть все татарское воинство, ни пся крев Димитр, ни король Сигизмунд, никто не разлучит нас. Тяжело дышала Рюриковна, глядя на мерцающие отблески лучины. Где-то в глубине понимала, что в сказках королевичны всегда покидали Отечество, вот так же любимая Марья Маревна. Но что сей час придет и для нее осознать не могла, упрямая гордость все же брала верх над разумом. Казимир сел рядом, нежно развернув ее за подбородок. Выехали рано утром и стали пробираться глухими дорогами, в лесах и болотах, останавливаясь только чтобы покормить коней, ночевать, видно, придется под открытым небом. На вопросы встречных старались давать осторожные ответы. Впрочем, и встречных было мало. Столкнулись один раз с толпой людей подозрительного вида, сильно смахивавшей на шайку разбойников, ну чисто колодников, но эти молодчики, оценив превосходство сил и отличное вооружение гайдуков, предупредительно объяснили дорогу и поскорее скрылись. Только удобство невесты сильно занимало шляхтича. Как ни храбрилась его дорогая красавица, но он ясно видел ее бледность, ее волнение. Мужское седло и путь в неизвестность не могли не оказать на нее своего действия. — Царица небесная! Неужто и правда, в Польшу?! Навсегда? — крестилась Дарья. Один из хлопцев, Везучий Марк, первым заслышал зловещие звуки. Их отряд оставлял за собою помятый снег, сломанные ветки. Погоня становилась не только возможной, но и легкой. Кони мчались быстро. Лес то редел, то снова сходился в труднопроникаемую чащу. Необходимы были некоторые остановки. Повернули направо — ледяная полынья. Одна из передовых лошадей стала сильно вязнуть, так что ее пришлось вытаскивать. Возвращаться назад не стоило — погоня была близко, уйти от нее теперь не представлялось возможности. Нужно было защищаться. Казимир приказал своим занять позицию у леса, перед болотом. Но они еще не успели исполнить этого, как за ними показались всадники. Не оставалось никакого сомнения — это были татары во главе с ближними холопами «дяди» Дмитрия, царек требовал, чтоб отдали Феодосию Федоровну. Ему отвечали звуком обнажаемых мечей. Казимир мигом схватил ее за руку, потащил, по пути ударом кулака свалил кого-то и стал увлекать ее дальше. Почти как ребенка, лях взгромоздил на свободного, шарахающегося в сторону аргамака. — Уходи… Скачи, ну! — натянув повод жеребца, хлестанул его, давая ходу. Он стрелял. Привычный разворот, когда он вынимает стрелу из тула за плечом, рывок локтя от спущенной стрелы, широко расставленные в упоре ноги. А подбегавшие к нему недруги так и падают, как спелые колосья, так и катятся по земле, оседают. Вокруг кипела рукопашная, сражались, слышались влажные хлюпающие звуки разрубленной плоти, скрежет стали, короткие сиплые вскрики, мечи и копья пронзали живую плоть, рассекали кости и сухожилия.. В этой схватке не было и видимости порядка. Под ногами бойцов хрипели раненые и умирающие. Задыхаясь и рыча, рубили, резали, душили друг друга. Феодосия припала к холке, едва сдерживая своего вздыбившегося коня. Ничего никому после не сказала, не призналась, какая сильная боль кольнула в маленькую ладошку, неожиданно и страшно. А потом захлебнулась воздухом, не в силах вздохнуть, стала слабеть, а земля будто встала верхом. Но в этот миг она увидела и еще нечто, что заставило ее сдержать рвущегося пегаса. Ибо там, за отлетевшим в сторону дымом, в отблесках пламени она увидела Казимира! Друг собинный Рубился, как черт, шапка слетела, он был один — против Вора и князя Урусова. Его атаковали, замахиваясь клинком, но успел отбить выпад и сам, в свою очередь, нанес удар. В эти минуты дочь Федорова, не боявшаяся ничего на свете, испытывала настоящий ужас, показалось, что время остановилось. Мрак, уплотнившись, вдруг стал сжиматься вокруг нее, фонтаном брызнула густая струя темной крови, а мгновение спустя Урусов, будто играя, высоко поднял отрубленную голову. Пан молодой? Выдохнула спокойно. Нет, вот стоит у толстого дерева, весь в багрянце измазан, только по очам ясным и можно признать прежнего Казимира. Продолжая глядеть в эти светлые небесно– голубые глаза, а стала уплывать куда– то. Звуки слились в единый гул, свет и тени закружились, и она лишилась чувств, осев прямиком, где стояла. Навалило белого в зимушку – ни колесу, ни полозу. А что до головы — ведь предсказывала, перемудрит себя новый Дмитрий, перемудрит… вот и сбылось. Комментарии : 1) Падение Василия Шуйского здесь соответствует реальным историческим событиям. Против Василия созрел боярский заговор, и он был низложен, насильно пострижен в монахи вместе с молодой женой и заточен в Чудов монастырь. В сентябре 1610 низложенный русский царь был выдан польскому гетману Жолкевскому, который вывез его и его братьев Дмитрия и Ивана в Смоленск, а позднее в Польшу. В Варшаве Василий Шуйский и его братья были представлены как пленники королю Сигизмунду и принесли ему торжественную присягу.Униженный и растоптанный Василий Шуйский умер в заключении в Польше, в Гостынинском замке, в сентябре 1612. 2) Служилые (служивые) татары являлись своеобразным феноменом Московского государства. Это были, как правило, выходцы из Орды, или те, кто по тем или иным причинам вынуждены были покидать территории образовавшихся после ее распада различных ханств и переселяться к «Белому царю» – Великому князю Московскому, который охотно брал их на службу. 3) Князь Пётр Арсланович Урусов (Урак бин Джан-Арслан, ног. Орак Янарслан улы) — ногайский мурза, сын Як-Арслан-мурзы, внук ногайского бия Уруса. Известен главным образом как убийца Лжедмитрия II. В 1590-х гг. в Ногайской Орде разразился конфликт между семьями влиятельных биев Дин-Ахмеда и Уруса. Дети Урак и Зорбек — были взяты в Москву как заложники и крещены. Урак под именем Пётр, а его брат Зорбек — под именем Александр. В 1594 Урак (под именем Петра Арслановича) служил царским стольником. В начале Смуты Пётр возглавлял конный отряд из служилых татар, но желая отомстить Лжедмтрию за убийство друга, казнил его. В моей версии Самозванец пытался купить службу Урусова за руку Феодосии Федоровны, да только не рассчитал, что есть у царевны другой поклонник, а Петр хорошо понимает, что они не сойдутся с Феодосией характером, не будет Рюриковна ему покорной женой.