(Не)последние Рюриковичи

После той битвы в лесу потянулись нестерпимо однообразные дни. Погода была – хуже некуда. Тучи, туман, холодная смесь дождя со снегом. Вокруг лежали пустынные поля, откуда долетал вой волков и одичалых собак. На третий день пути они достигли московской земли, где не так уж была сильна власть разбойничьего гнезда ложного Димитрия, им уже нечего было опасаться. Так, словно невзначай, покончено было с человеком, который некогда забыл себя, чтобы унаследовать судьбу другого. Когда сквозь мрак и ненастье увидели пригодное для остановки селенье, Феодосия едва не заплакала от радости. Она была вконец измучена, озябла и устала. Мех ее плаща покрылся льдом – ветер нес струи снега с дождем. После вчерашней непогоды двор походил на раскисшее болото, но деревянные мостки, проложенные от порога к порогу, позволяли передвигаться, не пачкая ног и одежды. Двор окружали длинные строения с покатыми, крытыми дерном кровлями. Часть построек имела стены из вбитых стоймя бревен, часть стояла на фундаментах из скрепленных известью. Когда вошли, навстречу им пахнуло можжевеловым дымком, солодом и теплом. Здесь было полутемно, так как окон не было, лишь на стыках крыш виднелись небольшие отверстия, затянутые бычьим пузырем. Коханая лежала, закинув руки за голову, и свет очага теплыми бликами скользил по ее обнаженным предплечьям. Она была очень сильной, эта маленькая принцесса, но вместе с тем гибкой и мягкой. Сходясь с ней, шляхтич чувствовал себя охотником, поймавшим голыми руками дикую рысь. Своевольная и коварная, скорее необычная, чем хорошенькая. Костка вспомнил, с каким упрямством набрасывалась на него за одну только идею вернуться в Польшу и как потом стояла посреди брани, с остекленевшими от страха глазами и негнущейся спиной, собрав всю свою храбрость, чтобы не сбежать. В зависимости от обстоятельств становилось то весело, то досадно, а временами его переполняло сочувствие. Однако стало не по себе от того, что, едва покинув его объятия, девушка вновь заговорила о своем. — Да полно притворяться! — отвечал с угрюмой насмешкой. — Спасибо скажи, что Вор погиб, а не ты мертвая лежишь! Казимир сидел в светлой, расстегнутой на груди рубахе у затянутого бычьим пузырем оконца, полируя оружие. Отблески огня озаряли его лицо. — Плохо ты меня знаешь! — заскрежетала острыми зубками, поднимаясь со своей лежанки. — Кто я теперь? Разжалованная государыня? Сирота, которую можно сослать, в келейки темные заточить, голодом уморить ? Рюриковна покраснела. Даже если лях был прав, но она не собиралась признавать его правоту. Она видела, что ее возлюбленный полностью владеет собой, что, когда он с беспечным видом увез, перемахнув через городские ворота, он играет роль во имя спасения ее и своей жизни, и играет хорошо. Если она и становилась на дыбы, то причиной тому были уязвленное самолюбие и желание оградить себя от унижения. Рыцарь хмыкнул, не разжимая губ, то ли выражая презрение, то ли одобрение — она не поняла. Какое-то время они стояли в напряженном молчании, потом он сказал: — Ты — шляхтянка, моя нареченная, и это звание стоит всех корон мира! — сказал он, потрепав ее по плечу. Но ожидаемое преследование убийц — это теперь было полбеды. Многим порядком осточертела власть Димитра, и полагал, втихомолку крестились, что избавились от такого постояльца. Молодой пан твердо уяснил,с кем скрывался в этой убогой лачуге. Да, Москва оставалась по-прежнему недосягаемой, и все, чем она могла тешить свое безумное честолюбие, пытаться удержать хотя бы тень титула и положения, хотя бы призрак утраченного величия… Теперь, когда сам король Сигизмунд двинулся во главе войска и, Феодосия может потерять и это. Надобно сказать, соблазнила его легкая добыча. Прежние послы, Гонсевский и Олесницкий, воротившиеся из Москвы, рассказывали, что Шуйского вся держава едва терпит, что не скидывают его с трона только потому, что не хотят попасть во власть обманщика и самозванца. И если бы сейчас возник на их престоле польский государь, они присягнули бы ему со всей охотою, чтобы этим призванием чужеземной царственной крови положить конец Смуте, которой не видели предела. Эта весть была очень по сердцу королю и панам. Особенно поддерживал выступление канцлер литовский Лев Сапега. Однако, чтобы выступить с войной, нужна была видимая причина, некий приличный предлог, не то, чего доброго, прослывешь сущим разбойником. Король поручил составить манифест, который в собственное оправдание отправил Папе римскому и в котором говорилось, что еще Иоанн III неправедно присоединил к Московии польские земли, а Грозный тиран превзошел его в этом. Повод к войне имелся налицо. Предводительствовать войсками король назначил гетмана Станислава Жолкевского. Во время своего ученичества при дворах знати Казимир видел Жолкевского. Надрубленный сухой нос на напоминал покореженное железо, пристальные глаза смотрели загадочно, с холодным выражением неуязвимости. По принятому среди старой шляхты обыкновению, в подражание своим земянам, не иначе, брил голову, оставляя на темени клок волос размером не больше пяди. Этот воинственный шестидесятилетний полководец отличился еще во времена Батория, потом громил восставших холопов. Вокруг постоянно суетились посыльные, писари, священники, солдаты, слуги и толпы просителей, кошельки которых пустели после взяток привратникам, дворецким и управляющим – чтобы добраться до короля. Ну а юный Костка все еще оставался маленьким зернышком на большой мельнице. Ныне поговаривали, что Жолкевский не был в восторге от замыслов идти на Русь, однако все его возражения не имели успеха. По всему и выходило, что Феодосии с таким напором никак не сладить, нужно быстрее исчезнуть, превратившись в мужнину жену. Сейчас Казимир играл уже не для забавы, как прежде в шахматы или кости. Теперь игровая доска стала больше, ставки — выше, и для победы требовалась целеустремленность. И нет, он не считал, что предал своего короля, поскольку москалька стала частью его души задолго до того, как был объявлен злосчастный поход. Когда после долгих разговоров о благородной чести, о невозможности покинуть вдовую царицу Марину, которую им они почти возвели на трон, после всяких таких блужданий вокруг да около его собратья прямо заявили, что им остались должны около двадцати миллионов злотых, и что если король сможет возместить эти деньги, войско пойдет за королем, оставалось только ехать прямо к гетману Жолкевского и выторговать у него — любой ценой! — выездную грамоту для мятежного пана Костка и его невесты. — Не уходи…Когда ты оставляешь меня, случается беда! — прошептала Феодосия, вцепившись в его рубашку мертвой хваткой. Несмотря на опасности, которые подстерегали в этом селении, взять ее с собой в польский стан было еще рискованнее. В дверях она столкнулась с двумя челядинцами, выносящими амуницию господина. Один из них повесил меч хозяина за спину, а в руках нес колчан и щит. Красавица сочла эту встречу дурным предзнаменованием. Солнечный свет, игравший на клинке, на мгновение ослепил ее. Хлопцы разом замолчали и посмотрели на нее как-то удивленно и в то же время виновато. На столе лежали остатки приготовленного на скорую руку завтрака. В углу, жалобно шмыгая носом и протирая глаза подолом, застыла Дарья, что-то внушая Стасю. — Ты преувеличиваешь… — пожал плечами и скорчил забавную гримаску, будто мальчишка, котому претят советы взрослых. — Потому что это так и есть! — Феодосия всем телом прильнула к избраннику. Ей так много хотелось сказать ему, но слова, казалось, застряли в горле. Осталась только жалкая, бессильная ярость. Он притянул ее к себе: — Но ты все стерпишь, моя Пташка, как терплю я, — мы должны. Иного выхода сейчас нет. У него вырвался крик отчаяния, и, сжав талию еще крепче, поднял девушку и закружил по комнате. Они целовались как безумные, почти варварски, пользуясь последними мгновениями счастья. Оба остро сознавали, что песок в песочных часах уже давно истек, и судьба вот-вот постучит в двери. За мостом, оставив по правую руку хатки деревни, они повернули на переметенный снегом зимник, в унылые серые поля с неряшливыми проплешинами на косогорах. В пасмурной хмари поднимались пологие покрытые лесом взгорки. Совсем стемнело, даже звезды едва просвечивали сквозь густой купол ветвей. Грицко давно уже брел пешим, таща в поводу спотыкающегося и вязнувшего в снегу коня. Наконец, обнаружив здоровую ель, нижние ветви которой склонились к земле, он решил: — Ночуем здесь. У Казимира изо рта шел пар и смешивался с паром, исходящим от жеребца, когда наездник склонялся, чтобы похлопать животное по мускулистой гибкой шее. — Нужно скакать дальше! Какое там скакать… Отвечая пану, гайдук сдернул шапку, буйные седеющие волосы его сальными кудрями падали на плечи. — Ему не горилка мозги туманит… — как один взвились хлопцы. Шляхтич постарался сохранить невозмутимый вид и вообще вести себя как строгий командир. Он постучал себя кулаком по лбу. В ответ черти хватали горстями пушистый снег, со смехом и воплями ему самому залепили промеж лопаток — Ах, так! — весело замотал головой, вытряхивая снег из кудрей, мигом слепил снежок и, не зря озорника, запустил в кого пришлось, и вот уже польская рать, увлеченно кидалась снежками, словно беззаботная детвора. После, тесно набившись в жило, где наскоро собрали на стол, все как-то перемешались, уравнялись. В очередь хлебали горячие постные шти, одинаковым побытом подставляя ломоть хлеба под полную ложку, когда начальник их спешился и бросил повод лошади, сообщив, что придет позже. Сам же, пройдя вдоль берега реки, стал думать о предстоящем торге с гетманом. В том, что торг обязательно будет – не сомневался. Нескончаемое балансирование над правдой и ложью давно стало потребностью его и страстью. Он любил опасность своего вольного существования и любил ступать на отвесную кручу. Потому он и покраснел, уязвленный… уличенный в том, что стало подлинной его сутью. Из кустов с шумом выпорхнула потревоженная птаха... Все следующие мгновения — когда ты молод, влюблен и мог бы по этому браку править Русью, когда ты отчаянно хочешь жить — мгновения длятся слишком долго, все следующие мгновения проклинал себя за доверчивость. Казимир привык к тем, кто выносил его проказы и шалости, с кем они так много времени провели вместе, кто учил разбираться в людях, учил быть мужчиной, владеть оружием. И тогда застыл, заставил себя замереть, несмотря на то, что от боли у него темнело в глазах. Закрыв рану и вытащив лезвие, увидел острый, расписной клинок — свой подарок царевне. Все, он погиб. И жить ему осталось ровно столько, сколько он сможет молчать, стиснув зубы, удерживая вспухающий в груди ком дыхания. Он клонился медленно, пядь за пядью, с таким усилием, словно бы собственное тело не повиновалось ему, уста побелели, и жилы вздулись на лбу от натуги. Так она, его зазноба, так Феодосия… Опережая друг друга, быстро сложившись и распавшись, не успевая облекаться в слова, являлись раздробленные частицы где-то в ином пространстве пребывающих соображений. В детстве пытался представить себя защитником Грюнвальда. Ну и что, что его несут на сдвинутых щитах, и вся Речь Посполитая выходит проводить героя в последний путь, солнце светит по-весеннему, и купола соборов сияют золотом на ярко-голубом небе, зато красиво! Самонадеянным мальчишкой, Костка не верил в смерть. Теперь – дождался, баран! — очи заволокло пурпуром, яркими вспышками огня. Нет, десять лет спустя, на похоронах проданной славы, обманутой любви, не достигнутого богатства он не хотел умирать. Судорожным усилием вытолкнул из себя воздух, надеясь издать меткое ругательство, но даже шепота не получилось. Тяжесть в сердце разрослась и залила свинцом, несчастный проваливался в кромешный мрак. В небытие… Его красивое чело казалось отсутствующим, он уже ушел и не мог слышать ни возражений, ни уговоров. Казимир не отвечал, когда нашедшие его гайдуки трясли, тормошили, видя, как беспомощно покачивается голова, как безвольно лежат раскинутые руки. Когда-то пошутили, что паныч заговоренный, улыбается ему удача, слушается и бережет. Вот и дошутились, дурни. Монастырь Успения всегда был местом ссылки опальных чернецов и служивых людей. Природа была скудна, летом мох на камнях и трава у ручьев, едва пробивающаяся между валунами, зимой сугробы свисали с покатых крыш, а внизу, под ногами, чавкала бурная масса влаги, грязи и нечистот. Путь от послушника до игумена так же далек, как расстояние от истопника до думного чина, и только немногие способны добраться до самой вершины. Отец Даниил сумел проделать этот путь дважды: в миру он стал боярином, а в чернецах сделался игуменом, своим смирением покорив даже строгих схимников. Братия знала, настоятель всегда охотно взваливал на свои плечи любой груз, словно проверял на крепость. Уже казалось, что отец Даниил безгрешен, но, видать, споткнулся он о хвост дьявола, ибо никогда такого не видывали – перед ордынцами устояли, в грозу опричную не дрогнули, а ляхам ворота открыли. Правда, и латиняне сабли в ножнах держали, сами будто языки проглотили – боярин их вот-вот преставится. Но если и молят Бога о милости по инославному, все же прижимают к губам христианский крест. Стало быть, совсем чужими ляхи быть не могли, а ведь русский люд и чужих жалеть умеет. Помолчали насельники, потом повздыхали дружно и согласились с игуменом. Единственный звук нарушал тишину: едва слышный хриплый стон, с которым грудь раненного поднималась и опускалась в борьбе за каждый глоток воздуха. Отец Даниил обменялся взглядом со старшим из названных «гостей». Застывшие складки на лице придавали тому особенно мрачное выражение. — Думаю, это ненадолго. Барин твой отравлен… ты понимаешь это ? Видишь, сколько крови… Лучше бы скорее отмучился. И даже когда уже ночью хворый чуть тяжело приоткрыл ресницы, никто не радовался особо, потому, что это был взгляд сквозь обморочный туман, когда больной видит нечто, казалось бы, ускользаемое, незримое для остальных. Особо опасное время, когда ангел-хранитель и смерть, казалось бы, стоят рядом в изножье и, простирая свою длань, ждут — на чью сторону упадет жребий.