(Не)последние Рюриковичи

Чуть слышно шелестели, кружась, веретена, плавно текла складная речь бабки-сказительницы. Феодосия, беззвучно шевеля губами, слушала, больше думая о своем, выставив вперед локоть. Ну и что, что за морем-океаном, в славном городе Царьграде жил кудесник, который и птицу с лета на руку мог позвать, и рыбе повелеть приплыть к берегу, и жеребца усмирить одним взглядом. Да только у самого кудесника не было покоя, ибо даже могучими чарами невозможно проложить дорожку к милости прекрасной девы. А была у него на примете одна, ладная да веселая. Но любила она иноземного витязя, нанявшегося на службу царскую. И витязь тот на внимание девы отвечал с охотой, да только чародей делал им всякие пакости, чтобы они никогда вместе не были. То нашепчет царю ромейскому на витязя и того ушлют в дальние края, то саму девицу изведет мороком, и она сидит, словно зачарованная, пока милый ее, воротясь из поездки, ходит под окошком да поет песни, ладу свою вызывая. А то колдун и вовсе лихое задумал: решил обратить витязя в тварь Божию да напустить на него царских охотников. Однако тут колдун просчитался: не то заклятие сказал, и оба, добрый молодец и дева прекрасная обернулись птицами и улетели в заповедный лес, куда охотники бить дичь для царя ездили… Царевна перевела дыхание. Она сознавала, что все это блажь, но уж больно надолго уехал Казимир, а ведь только рядом с ним она ощущала жизнь так ярко, как никогда и ни с кем. Его отсутствие – слишком горькое напоминание о том, что всех нас ждет смерть, а потому отбыть свой век на земле каждому нужно ярко, пламенно и страстно. Капризная и настойчивая, возможно, теперь бы согласилась последовать за ним на басурманщину. Девушка понимала, что положение обязывает ее подчиниться необходимости, она готова была смириться с предстоящим замужеством, однако в глубине души жила тайная надежда на то, что судьба ее сложится как-то по-другому. Ибо, думая о предстоящем браке, ощущала себя словно на краю пропасти. Впереди была неизвестность – страшная, непривлекательная, пугающая. Любая другая девица ощущала бы воодушевление перед свадьбой, а она… В своей земле она была маленькой госпожой, любимой простым народом, Богоданной несчастному, вечно хворому и ни на что не способному Федору, на нее смотрели и припадали к ее ногам с тем рвением, с каким неистовый верующий кладет поклоны перед образом, в Польше станут коситься, дикаркой обзовут, там, в полной власти шляхтича, не сможет отыграться каким-нибудь показным капризом или строгим приказанием. Молодой пан хорошо знал свою нареченную, всем она кажется только крохотной и беззащитной, но на самом деле хитра и зубки острые показать может, а соображал пан, что за болезнь сморила красавицу, еще лучше, и попросту бесился в придорожной деревушке от безделья: так боевой конь рвется и мечется в стойле, когда других выводят в поход. Той ночью выспалась всласть. Даже петушиные крики на заре не разбудили. А когда проснулась, то позволила себе еще какое-то время понежиться на звериных шкурах, добытых охотниками. Лежала, раскинув руки, смотрела на яркое глазастое солнце, нарисованное на противоположной стене, и улыбалась. Ничего, что уехал к гетману, все еще десять раз поменяется, покорится голубь силе креста православного! Да и потом, пока крестьянки расчесывали ее и заплетали косу, пока восхищались ее тонкими, не ведавшими суровой работы, пальчиками, Феодосия была все время весела и улыбчива, шутила да посмеивалась с ними. Но время шло, и Казимир не появлялся, будто никогда отряд супостатов не ловил наследницу Рюрика, никогда их предводитель не хохотал над ее попытками сбежать, блеснув в улыбке рядом белых зубов под узкой полоской усов. Теперь все это казалось нереальным. Будто она спала и вот, наконец, проснулась. А вдруг она опять окажется в кремлевских палатах и Шуйские, а также им подобные, будут вершить ее судьбу, не считаясь с ее волей? В душе ее билось какое-то непонятное, тревожное чувство, будто что-то непоправимо изменилось, пугало странное ощущение пустоты под ногами, точно оторвалась от земли, летит, но в любой миг может рухнуть. А бабка, лицо довольно полное, сытое, с двойным подбородком, глаза под кустистыми бровями еще зоркие, блестят по-мышиному, голова покрыта повойником, поверх которого темный плат завязан так, что надо лбом словно рожки торчат, бабка все продолжала. О том, как к лебедушке прилетел ее лебедь белый, как бьется он за свою милую, как слабеют его силы, одолевают вороги лютые. И тогда воскликнула лебедушка, чтобы летел он в поднебесье синее, оставил ее, ибо нет для нее другой радости, кроме как знать, что ее милый выжил. Взвился тогда добрый молодец, крыльями воздух поднимая, шипя, кинулся на колдуна, бывшего в свите государевой, ослепил еретика злого. Да только стрела пущенная выю белую пробила — рухнул оземь горемычный, так вмиг и развеялись чары, исчезло у влюбленных оперение. Колдуна суду предали честному, а дева в затвор от мира ушла, ни к кому больше сердечко не лежало. Не по нраву пришлась Феодосии ни сказка, ни герои. Власть имущие делают все, что хотят, а у кого власти нет, могут быть только жертвами. Если ты не хочешь стать такой жертвой, наноси удар первым. Очи мерцали ярче самой темной ночи, темные брови нахмурились под опушкой шапочки. Нельзя просто сидеть, опустив руки, — и другие желающие спрятать тебя в темный уголочек найдутся. Как бы ни сложилась в дальнейшем их судьба, надо было встретиться с Казимиром. Это как глоток воздуха после долгого удушья. И будь что будет! Смелым судьба помогает. По привычке хваталась за пояс, нащупать под одеждой свою защиту — кинжал не слишком большой на вид, а потому не очень опасный для глупца, но опытный боец оценил бы с первого раза осиное острие — но вспомнила, что где-то потеряла заветный лар. — Как, и это все? — повторил гетман Станислав Жолкевский, посылая двух шляхтичей, ловко спрыгнувших с последнего уступа стены (они, видимо, сочли, что спускаться по ступенькам к женщинам будет слишком медленно) и протягивая руки, чтобы помочь гостье спуститься с седла. — Высокородная пани Бельская, дочь воеводы казанского, без охраны, сударыня?! — Я тайно ушла от батюшки… к жениху своему…— голос тонул в складках платка, туго обмотанного вокруг головы и прикрывающего лицо. Феодосия раздраженно рванула концы платка, и студеный ветер тотчас бросил горсть снега в ее приоткрытый для крика рот. — Скажи, добрый человек, не знаешь ли ты что о Казимире Костка, он выехал сюда даве седмицы назад ? В ней сейчас словно бы жили сразу двое. Одна помнила свое царское достоинство и словно бы свысока смотрела на толпу. Другая, забыв всякую стыдливость, металась по ставкам, заклинала рыцарство, хватала за руки знакомых и незнакомых, обещала все, что на ум придет, лишь бы получить от них какую помощь. — Увы… — Он приложил руку к груди, надеясь, что сказанного будет достаточно. В долгополой шубе с пустыми рукавами, в меховой шапке с пером, дородный и неколебимый, гетман стоял, освящая своим присутствием все, что происходило, произошло и еще могло бы произойти. — Но позвольте спросить, где вы расстались с суженным, я бы послал гайдуков на его поиски ? Гм… Костка — вот уж беспокойный род! Собеседник царевны потирал стриженную бороду, наполовину уже седую. Узкие иноземного пошиба кружева на обнимающем шею воротнике подпирали голову. Выбритый лоб и виски, оставлявшие на темени коротко стриженную чуприну, обнажали неровный, словно измятый, череп, обтянутый сухой кожей.Под глазами набрякли темные, нездоровые мешки. Жолкевский нипочем не хотел выпускать ее из ляшского стана, правдами и неправдами уговаривал остаться, и, поразмыслив здраво, Феодосия решила принять приглашение. В действительности все обстояло гораздо хуже, чем представила в своем вранье, не из какого дома она не сбежала, по сути и дома-то не было. А здесь предлагали ей единственный почетный выход из того позора и одиночества, в каком она оказалась. Девушка расслабленно сидела в кресле, служанки, присланные гетманом, хлопотали. Придвинули столик – просто чудо, с полированной столешницей, поддерживаемой символическим резным чудовищем. От серебряного кувшина с крышкой исходил полупрозрачный пар. Пахло ароматным вином. После долгой изнурительной дороги все это было восхитительным. Постепенно она проникала в этот другой мир, далекий, ни на что не похожий, противный тому, что впитывала с младенческим молоком. Здесь женщины давно уж гнушались родного платья, нарядов своих прабабушек, чутко подхватывая всё, что доносилось из чужих краев, а мужчины, отважные и переменчивые, отставали от спутниц всего лишь на два-три шага. А потом как-то раз вечером, когда холопы передали она ощутила, что сегодня состоится серьезный разговор. В самом деле — время недомолвок чрезмерно затянулось, хватит ходить вокруг да около, пора переходить прямо к делу. Пусть так, идет горделиво, вздёрнув подбородок, переступит через любые преграды. Босая девчонка, поджимая пальцы ног, слегка подергиваясь с сипением и горбясь, словно в заду у нее торчали колючки, скрылась в приоткрытую ненадолго дверь. Дашуту нынче в город отправила с тремя польскими витязями посмотреть, о чем толкуют, кого боятся, вдруг следы Черного пана и отыщутся. Удалой, лихой, отчаянный и пропал… да быть такого не может! Уж как сопротивлялась верная нянька, к латинянам не привыкшая, но царевна притянула ослушницу к себе, на самое ухо шепчет : — Только тебе я могу доверять. У косящатого окошечка, касаясь потолочного свода горлатными шапками, стояли московские бояре — князья Воротынский и Мстиславский, хотя и не родные братья, но одинаково широкоскулые, с глазами-щелками, потные, налитые кровью от сытости, ленности и волнения. При виде дщери Федоровой вытянули насколько возможно бороду и губы — ближе подступить мешало брюхо. Гетман ходил по комнате, подтягивал ногу, прихрамывая, добродушно уже не улыбался. — У сударыни много имен и масок, а коварства еще больше, но я слишком долго живу на свете, чтобы стать шутом. Пана Бельского видел лично, имел честь беседовать с ним в бытность мою при посольстве в Московию. Что сыны у пана Бельского были, ведаю, а вот дочери Господь не послал. Следовательно, рассудил я, девушка, представшая передо мной, прямая, что ни на есть, самозванка, но при том благородного происхождения, спрашивает о Казимире Костка. Вот тут все и сложилось, молодой Костка трижды похищал наследницу русского престола, и, зная москалек, скорее утопитесь сами или насильника проткнете, но не дадитесь, принцесса шла с ним добровольно. Добро пожаловать ко двору гетмана коронного Речи Посполитой… Ваше Высочество! Она стояла бледная и неподвижная, словно жена Лота, превратившаяся в соляной столб. Как глупа, как глупа была, надеясь, что перехитрит взрослых, почтенных мужей! Теперь ей одной не справиться ни со взбунтовавшимися соотечественниками, ни с поляками, которые откровенно презирали ее за обман, за то, что она защищала свои интересы. В этом же можно было упрекнуть и их, но не желали принимать упреков. Жолкевский легко склонился, ровно настолько, чтобы поприветствовать августейшую особу, но при том не забыть шляхтеских вольностей, не гнувшихся и перед кесарем, и добавил с необыкновенным хладнокровием: — Значит, я не ошибся. Как поступить с госпожой решит юный Владислав, будущий государь Московии. Вернувшись к себе, понимала, что теряет все, что участь ее будет горькой. Ах, лучше бы она совсем исчезла, пропала, как призрак в лучах солнца. Ее желание остаться в вотчине покойных родителей и предъявить свои права на престол ничего не значит для этих людей…самых богатых людей Руси. И это было реальностью. А ее упрямство… Она и впрямь так только бед натворит. О, как нестерпимо ждать Казимира, надеясь, что снова выручит ! Как ей были нужны сила и вера… Вера, что их тяга друг к другу, прошедшая сквозь ненависть, вражду, чары, упрямство и предательство, минует и эту препону. Скрипнула дверь. Феодосия поднялась, готовая накинуться с бранью на того, кто нарушил ее покой. К удивлению, это оказалась быстро вернувшаяся Дарья. Пряча лицо, та бочком кралась в комнату. По вздрагивающим плечам своей старшей подруги догадалась, что она плачет. — Что-нибудь случилось? Уловив суть сказанного, нянька мотнула в сторону, неловко переминаясь с ноги на ногу. — А ну-ка сядь сюда! — увлекая за собой, едва ли не толкнул на лавку, сжала пальцы Дарьи. При виде ее мертвенно-бледного чела она лишилась дара речи. Каждое слово давалось бедняге с трудом, и спустя миг наперсница устало опустила веки и бессильно уронила руку, неспособная противиться давлению. Не в обиду сказано, но воспитанница очень пошла в древних варяжских князей — та же решимость и непреклонность, а если чего-то требует — тут и святых выноси. И няня сразу притихла. Вот же… вырастила на свою голову. — Крепись, мужайся, зоренька. Я встретила Грицко, рассказал мне, что на них напали по дороге…— она замолчала, набирая воздух, будто пробуя, не отсохнет ли язык после следующих горьких слов. — Преставился наш ясный пан Казимир, в земле ледяной схоронили. Феодосия сидела, не шевелясь. Медленно, мучительно медленно до нее стало доходить, что он умер. И не он один, не стала бы нянька так убиваться, своя рубаха теплее… значит, Стась тоже… Ей вдруг захотелось закричать. Она судорожным усилием вытолкнула из себя воздух, но крика не получилось. И тогда царевне показалось, что сверху обрушилось само небо. Девушка вдруг сама словно умерла, такое бесконечное чувство одиночества заполнило ее. Она просто сидела, ничего не видя, не понимая, не чувствуя, кроме этой придавившей ее тяжести, которая не давала двинуться. Казалось, что вместе с потерей шляхтича для нее исчез весь мир. Печальный выпал удел! Да, она будет стареть, щеки покроются паутинкой морщин, так, что однажды не узнает себя в зеркальце, будет по привычке вслушиваться, будет искать в толпе его лукавый взгляд с легким прищуром, ловить звук его голоса в окружающем шуме. Кто-то пробегал мимо, ее тормошили, пытались поднять, но она безотчетно рвалась, высвобождаясь, и оставалась на месте. — Ты уверен, Ян, что выбранный тобой человек сделает все правильно ? — Марина дернула плечом. Истовой полькой руководил расчет: сознавая шаткость своего положения и не рассчитывая, что названный муж сможет добиться престола, она еще в Тушино решила, что если на скользком пути к бестолковый дурень сломает себе ноги, то понадобится опытный, умный, сильный защитник и покровитель. С Заруцким они жили одной страстью, превратившейся чуть ли не в болезнь. Она набросила на плечи одеяло и покинула кровать, чтобы плеснуть вина в кубок. Плохо, когда ты одержим чем-то или кем-то. —… или уже сделал. Судя по тому, что наша скорая птичка-царевна молчит о своем браке и о новом властителе Руси… — атаман усмехнулся, кривя линию вишневого рта. Этот разговор его, видимо, забавлял. —… с Косткой все решено. И правда, им удалось выкрасть личное оружие Рюриковны, редкую вещь, указывающую на владелицу, а потом убедить одного из гайдуков, что он, Заруцкий, действует в ее благо и по приказу, как-никак во одной лодке все были, и готов пожаловать боярство, только сначала пострадать придется. Нет, ну а что ждет хлопца в их нищей родине ? Снова панское ярмо, и так до старости, пока не издохнет, отправляясь, куда хозяин укажет ? Марина облизнула его пальцы, ставшие липкими от расплескавшегося вина. Мужчина запустил пятерню в ее волосы и поцеловал в губы. Их союз превзошел все его ожидания. Ему нравилась маленькая ямочка прямо под ухом, изгибы лба, щеки, скулы. Погладил ее руку от плеча до кисти, восхищаясь шелковистой кожей, и вспомнил, что говорили про ведьму: ему следует ее опасаться и всегда одерживать верх. Так тому и быть, тем более, что у ненасытного Заруцкого были далеко идущие планы : он согласился отвергнуть своего первенца, Ивана, свое семя, но лишь затем, чтобы его еще больше возвысить. Очень скоро придет тот день, когда с крестником — дважды сыном! — они тряхнут боярский стол на Москве, ураганом пройдутся по теремам. Мнишек пытается, правда, маленького в своей вере воспитывать, но ничего, оторвет от юбки, так уж заведено у казачества