(Не)последние Рюриковичи

Казимир выплывал из небытия, слыша голоса над собой. Однако слов разобрать не получалось: они приходили и уходили в виде гула, словно вода стекала в речной песок в такт ударам сердца. И с каждым ударом возникала боль. Он чувствовал себя слабым и разбитым, мучительно хотелось опять провалиться в беспамятство, однако боль не позволяла. Хворый приоткрыл глаза, стал различать запах дыма и едких настоев, потом кто-то склонился над ним и он наконец увидел старческое лицо в обрамлении белых волос и бороды. — Он приходит в себя… — произнес по-москальски рядом незнакомый голос. И тут же еще кто-то склонился рядом. Грицко… старый черт! Паныч хотел улыбнуться ему, но только и смог что застонать – такой острой была боль во всем теле. Она отдавалась и в боку, и в плече, казалось, что его режут тупыми ножами и рвут калеными щипцами. А в горле… как будто огненный поток. Но, хвала Матке Бозке, к его устам поднесли чашу с питьем. Оно было теплым и сладковатым. Маковый отвар. Чтобы спать. Хорошо бы поспать… Но как, когда все тело – сплошная рана? — Ну, что весь горит — это даже хорошо! – продолжал звучать рядом все тот же незнакомый старческий голос. — Это его дух борется с хворобой. Посмотрим, как он вынесет утренние часы. Если превозможет — ему жить. «Я превозмогу» — хотелось приподняться, успокоить боевого товарища. Взмокшие волосы прилипли ко лбу, щетина на щеках блестела, будто его только что вытащили из воды. Очи были тусклы, как неотшлифованные камни, зрачки подрагивали, созерцая некое внутреннее видение. Два следующих дня страдал от жесточайшей лихорадки, в полубессознательном состоянии. Он сгорал, и чувство пожара не покидало несчастного ни на миг. Кожа медленно растягивалась, и казалась лишь тонкою преградою между ним и огнем. Губы пересохли, но у него не было сил даже облизать их: язык распух и едва ворочался в раскаленном рту. Наверное, так сходят с ума... или умирают. В следующий раз очнулся, когда с него осторожно сняли полосы полотна, которыми была туго перебинтована верхняя часть туловища, под ними оказался подсохший слой пряно пахнувших трав. И еще какая-то мазь, отдирать от которой полотно было то еще удовольствие. Церковный колокол, который слышал, впадая в небытие, продолжал звонить и когда жадно вздохнул, хватая ртом прохладный пряный воздух. В первое мгновение он подумал, что все кончено и попал в Ад, ибо одежды на нем не было, затем ему припомнилось чье-то возмущение, о дьявольском переполохе в монастыре. Должно быть, это и натолкнуло его на мысль о демонах. Темные балахоны — это обычное одеяние монахов, пусть и греческой веры, и он, по всей видимости, лежит сейчас в их лазарете. Потом святые отцы промыли ему раны и порезы остро пахнувшим составом. Самая глубокая рана была под ребрами, и еще очень болел порез от плеча до локтя: хотя и не слишком опасный, он постоянно кровоточил и повязка была мокрой от крови. Медленно втягивая с тяжким шумом и каким-то хлюпанием воздух, оглядывал комнатушку, где все убранство составляли табурет и лавка под гнетом тяжелых бревенчатых стен, так и нависавших со всех сторон. И потолки здесь были такие низкие, что человеку ростом повыше выпрямиться было бы невозможно. Это же не кельи, а сущие гробы! И такие же деревянные. Теперь ему ясен смысл выражения «хоронить заживо». С нетерпением посматривал в узкое оконце, и в памяти всплыл образ Феодосии. Ее мерцающие черным глаза, когда она наклонялась к нему, целовала, а потом ушла… Навсегда. Казимир застонал от нестерпимого ощущения утраты. И когда вспоминал острый, расписной клинок — свой подарок царевне — когда доставал его из грудины, когда ему рассказали о случившемся, становилось дурно от этих страшных воспоминаний, и он не в силах был продумать эту мысль до конца. — Стась ? Как Стась мог сотворить такое? — как бы возражая, провел языком по зубам и качнул головой. Они жили легкомысленно, переезжали с места на место. Дни казались бесконечными и текли сквозь пальцы, словно песок. Там были смех и чувство братского плеча, хотя, как выяснилось, под ними и скрывались темнота и неуверенность. Казимир помнил дружбу и предательство, но теперь все закончилось, их нужно было убрать в сундук вместе с материей для савана, пора прийти в себя. Навещавший его Грицко тяжело поднялся с табурета и хмуро проковылял к постели больного. — Мог и сделал… И по Ее приказу! — замечание гайдука был тихо, но ужасно. Ошибки… Теперь он видел их с ясностью стороннего человека. Русинка была дурной женой, хотела казаться выше его — ведь в глубине ее души тайно теплилась убежденность, что по происхождению она выше и благороднее его — сына гонора и чести, орла вольной шляхты. Поэтому она нередко забывала о смирении женщины перед мужем, ибо считала себя сильной, умеющей добиваться желаемого. Да, чтобы чтобы привязать к себе рыцаря, она отдала ему все, чем обладала: свою любовь, свое тело, свою душу, когда от страсти они забыли холод зимнего леса. Но все оказалось пустым, брало верх ее желание самоутвердиться, повелевать, требовать, даже когда их отношения складывались хорошо, она тоже относила это себе в заслугу: он должен забыть, что взял ее не принцессой, а пленницей, решила, что именно с ее волей он должен считаться прежде всего. Несчастный хотел закричать, но из горла вырвался лишь тихий хрип, и когда он попытался пошевелиться, сесть, тело не подчинилось ему. Костка, все еще не веря собственным ощущениям, попробовал опереться, но, чем дольше он старался, тем ближе был к поражению. Вся сила была у него, и все он же был бессилен. Сердце учащенно билось в груди, казалось, оно даже ударяется о ребра. Он хотел сильно и внезапно ударить кого-нибудь, разломать свою клеть и посмотреть, как разлетаются щепки во все стороны. Он хотел наброситься на довольных противников, которые считали, что победили, и стереть с их лиц выражение удовлетворения. Туман перед глазами рассеялся и сменился влагой в них. Она сочилась из-под век. В конце концов он прекратил борьбу и откинулся на подушки. Грицко натянул на него покрывало, как на ребенка. Возможно, его любимый пан и был ребенком в некотором роде. Став старше, он не повзрослел и всю жизнь прельщался поверхностным, сиюминутным блеском. Первое время его, конечно, боялись: была бы воля зверем диким на стены бросался, в закрытые двери скреб, а так лишь лишь очами выпученными жутко вращал. Лишь настоятель к нему, бывало, заглядывал, да мальчишка-послушник немудреной еды приносил. Покрывался хлеб плесенью, а вода как в болоте застаивалась. Однажды и вовсе нашли с головой окровавленной, настоятель, что-то подозревая, махнул рукой только — как тут не печалиться, раз ноги разума не слушаются ? — только присев рядом, сказал, что грех этот на Казимира ляжет, православный или католик, он все равно христианин. Лихорадка и слабость вызывали в святом отце жалость, сочувствие и страх. \ От пока живого трупа на постели послышался сдавленный горький смешок. Многое понимал убеленный сединами старик, да только знал ли он, как это — на конях разъезжать так, что пыль столбом, саблей булатной потешаться и дочь царского рода ласкать ? Нет, лучше бы было Казимиру погибнуть. Сразу, да при удаче и красе жизни своей искрящейся, а не догнивать без тепла и света в каморке тесной, униженный, весь разбитый, покинутый. Но не мог он и представить, чтобы остаток дней своих провести так, чтоб до самого конца беспомощным, распластанным на кровати видеть только стены маленькой кельи, поношенные рясы и усталые лица. Постриженные братья выражали лишь смирение и какую-то блаженную, тихую радость. Днем он еще перемогался, гордость держала. Но подступала ночь, и снова была степь без неба, и снова неотвязные мысли о Той, что была для него недостижима, как утренняя заря. К которой он сам отрезал себе пути, велев хлопцам рассказать служанке Феодосии о своей смерти. Вот и оставались одни вспоминания: как они плясали на посиделках у заветного дуба, как он учил ее скакать верхом, как они беспрестанно ссорились, а потом опять искали друг друга… Это все равно, что вернуть слепому зрение, а потом запереть его в темноте.Эх, Пташка слечна! Ярость постепенно улеглась, сменившись тихим гневом. Он твердил себе, что, встретив, свернет ей шею, но видел в воображении совсем другую картину: его руки сдавливали не ее горло, а талию, а губы впивались в ее лживый рот. Стук мозга, бьющегося о череп, стук сердца о легкие, стук легких о грудную клетку, пульсация вен, бьющихся о кожу, тонкую, прозрачную, встревоженную, трепещущую, натянутую до предела кожу. Он думал о ней так часто, что создавалось ощущение, будто она сидит рядом с ним. Это было как наваждение, но быстро спохватывался, опуская взор на самого себя, совершенно бесполезного ниже пояса. Даже узник, заточенный в подземелье, имеет право мечтать, чтобы реальность не казалась невыносимой. В его положении мечтать особо не о чем, у него не осталось больше ничего, лишь вязкая, липкая пустота. Пустота подступала к нему, забивалась комом в горло. Вот и всё. На Руси дни неяркие, ночи же — холодные и светлые. Стоит монастырь неприступно, под самыми стенами волны катит на него озеро. Ветра с озера приходят, во все окна дуют, во все щелочки задувает. Не до жиру, как заведено говорить у москалей. При том, что у них долго со святошами не срасталось, был благодарен за их нехитрые заботы, за то, что не бросили помирать в канаве, мало-помалу проникал в эту тайну – русский народ и чужих жалеть умеет, даже пришлых с мечом врагов. Конечно, его и тут пытались переманить, куда денешься от служителей божьих. —Я — католик и готов сейчас же принять мучения за свою веру... — у него на лбу снова выступил пот, приподнявшись на локте, бывший разбойник, повеса, душегубец он, вдруг, превратился в героя, молодой лях впился пальцами в кисть увещевающего настоятеля с такой неожиданной хваткой, что у бедняги должны были остаться синяки. — Если 6 я родился и был воспитан в православии, я думал бы так же, как и ты, и считал бы иную религию грехом великим. Но здесь склоняю голову перед твоими правилами и прошу лишь одного — не тревожь мои. Хоть я и плохой сын, но веру, которую вы называете римской, завещал мне мой отец, завещала моя мать, больше мне ничего не осталось. Скажи, Отче, ты помнишь своего отца, свою мать, ты можешь от них отречься ? Его собеседник выходил таким же грустным и соболезнующим, каким и пришел, очень медленно они учились понимать друг друга. Большой мир проникал к нему из узкого окошка и с вестями редких гостей. Теперь он походил на чучело из страшных детских сказок, был бледным, изможденным и будто высохшим. Под спину подложили множество подушек, и он выглядел в три раза старше, чем на самом деле. Он казался стариком, нити жизни которого перерезают по одной. Они словно выпадали из его пальцев. Смотря на него округлыми, точно монеты, глазами, хлопцы не знали, за что волноваться больше : за эту плоть, их которой, будто из мухи, выпили все соки, или за нехороший взгляд, который все чаще становился каким-то странным, отрешенным и сосредоточенным одновременно, словно он пытался заглянуть в глубину своего существа. Если пробовали расспрашивать, Казимир отмалчивался или уходил от разговора. Даже когда ему сообщили о венчании Феодосии и их королевича Владислава, о том, что в Москве по случаю свадьбы велено в колокола звонить, а испуганный за друга и доброго командира Марк опустил руку на промокшее от пота плечо, повернул его к себе, пан и ухом не повел. Ты слышишь, царевна, это молчание ? Ты знаешь, что это ? Это — сердце, не бьётся оно более, не терзает душу крылами. Мертво. А как жглось, как горело, как кровь горячечная по язвам текла черной смолою! – так убеждал себя совершенно пропащий Костка. Тогда гайдуки, сокрушаясь, решили, что он не протянет до лета. Но в его больном, лишенным мальчишества и озорства, темном, идущем словно бы из-под земли, взгляде зарождалась новая страсть, страсть, которая не изменит и не предаст: прошлой ночью он опять видел во сне Родину, веселую, смелую, гордую Польшу и был движим мечтой туда когда-либо вернуться.