(Не)последние Рюриковичи

Лицо царевны, прежде сохранявшее почти детскую округлость, теперь стало удлиненным, резче проступили линии скул, а вокруг глаз лежали нежные голубоватые тени, что придавало прозрачным зеленым глазам сумрачное выражение. Длинные шелковистые ресницы затеняли уголки век, и от этого разрез глаз казался еще более необычным. Кожа, вследствие уединенной жизни, приобрела ровную перламутровую прозрачность, и поэтому чувственный рот с полными, нежно очерченными губами казался вызывающе ярким. Она закусила губы, и лицо сразу стало строгим. Ей было девятнадцать лет — вполне зрелый возраст, и после всего пережитого Феодосия казалась себе состарившейся и умудренной опытом. Просыпаясь, она спрашивала себя: имеет ли какое-то значение то, что она делает? Велика ли разница, какое платье наденет, какие драгоценности, кого станет пленять? Зачем все это очарование, если единственный, ради кого это существует, уже никогда ее не увидит? Порой ей казалось странным, что она все еще живет без Казимира. Пыталась как-то тихонько расспросить монахов, но те, узнав про католика, хмуро отвечали – в Аду будет гореть, еретик. Несмотря на замечательное и полузабытое ощущение – чувствовать себя в центре внимания, она часто испытывала странное томление, необъяснимую тоску. И вместе с тем всегда оставалась холодной. Ее мучили сны, что трепетало в ней, замирало и уходило вглубь. — Это политика… . — пожал плечами гетман Жолкевский. — А в политике мы делаем вовсе не то, что нравится нам, скорее это — кровь, грязь и смрад. Вашему Высочеству, как дочери и внучке господарей, никогда не следует этого забывать. Не мучайте себя этим, уния только пойдет на пользу державам нашим. Юному Владиславу давно пора было вступить в брак. Вы необычайно хороши собой и не походите на многих известных мне дам. О, трудно представить лучшую невесту! Девушка была благодарна своему похитителю. Его слова куда лучше, сладкие увещевания бояр, раскрыли ей сущность предстоящего союза, и если иголкой служит королевич, то ниткой, которая доподлинно скрепит, сошьет этот союз, является Феодосия. Ляхи чувствовали себя вполне удовлетворенными, ибо прекрасно понимали, что взойди их принц на престол, с лихвою удастся воротить потраченное за счет золотых куполов Московии! Многие из этих безденежных паночков давно искали себе средств поправить унылое денежное положение рыцарскими трудами — да хотя бы обыкновенным разбоем. Ведь шляхтичу гораздо честнее разбойничать, чем жить трудами ремесел и торговли. Трезвым умом торговца прикинули, что упущенную вчера выгоду можно будет в недолгом времени наверстать. Похотливая страстность, соперничество, зависть, тщеславие, пьяные безумства и один счастливый случай обогатят их больше, чем месяцы дорожных мытарств. А ей остается только потупить глаза и смолчать. Шлюхам хорошо платят. А продашь душу – платят и вдвое. И даже в столь ненавистный монастырь теперь ее бы вряд ли отпустили, должна была стать той, кто вручит полякам венец государев и державу. Прошла на редкость холодная в этом году весна, дождливое лето сменилось осенью, прежде чем королевич-жених изволил доехать. Для гостя был воздвигнут особый дворец, а встречали его несколько десятков тысяч человек, которые кланялись ему в пояс. Здесь было даже духовенство с иконами и хлебом-солью. Казалось, сломала Речь Посполитая древнее царство, и уже некому было оплакать былое величие — ибо именно Владислав в глазах всея обновленной Руси становился единственно правильным монархом. Затаив дыхание, смотрели, как из самой красивой кареты, затканной изнутри алым шелком, а сверху покрытой литыми золотыми пластинами, вышел хрупкий молодой человек в черной шляпе с пером, в черном бархатном камзоле с широченным белым кружевным воротом, на который спускались светлые длинные вьющиеся волосы. Его лицо было нежным, словно у отрока, и то и дело заливалось застенчивым румянцем. И первым делом он хотел видеть свою нареченную. Феодосия пыталась отговориться — такое, мол, поругание не по православным законам, даже самым близким холопам соромно видеть ее — а по-просту не до приезжего мальчишки в те дни было, ребенка, прожитого от ясного паныча, Федорова прямого внука, от волнений своих скинула. Была без сознания, когда случился выкидыш, но все же помнила эту мучительную боль — не только телесную, но и душевную, словно вышел из ее тела не комочек плоти, а сгусток былого счастья, последнее, что оставалось от друга милого. Было бы легче, окажись виноват какой-то лиходей — ну, скажем, толкнул бы ее кто-то. Если знаешь, что в твоей беде виноват кто-то другой, не ты, — она легче переносится. Куда проще — и для души спокойнее — роптать на человека, чем на Бога. А если себя винить, так и вообще тягостно…Взглянув на себя в зеркало, она увидела темные круги под глазами, сухие морщины в углах губ. Слава Богу, что в ее волосах еще не видна седина. Рюриковна сжала кулаки. Выходит, она стала слабеть, если эта сила не причиняет вреда никому, кроме нее самой. Он и она стояли друг против друга в окружении жадной толпы. Царевна чувствовала на себе пытливые взгляды. Так встречают молодых, когда, в должное время свершив совокупление, растерянные и тайно разочарованные, удивленные кровью и неожиданно обильной мокротой, потупив глаза, они выходят из опочивальни к пьяным гостям: чужие друг другу — и уже сообщники. Разнузданный гам стихает, всё стихает, блудливо ухмыляясь, гости ставят на стол недопитые чарки. Владислав предпочел смолчать, хотя по-прежнему чувствовал непонятное раздражающее недоумение. Несмотря на свою молодость, он умел слышать недосказанное. И сердце его разрывалось между радостью предстоящего, и горечью оттого, что пришлось ехать в Россию, а, сейчас он терялся, не зная, как вести себя с этой странной, такой отличающейся от других девушек. Верно, могла хотя бы глаза опустить для приличия, так нет же, пялится, словно коня при покупке оценивает, а он даже смутился, словно юнец неопытный, будто не москальку сговаривают за него, а его привезли в подарок. — Я видел над Смоленском звезду, моя благородная принцесса… — жених приложил ладонь к сердцу. — Звезда?.. — повторила царевна одними губами. Она не сводила взгляда, понимая, что никогда не сможет полюбить выбранного ей в супруги человека, и дело было вовсе не во внешности, по силе и страсти они были вовсе не пара. Казимир умел сдерживать ее бешеный нрав, а когда она проходила мимо донского атамана, в котором бушует тот же огонь, по коже бегали мурашки. А жалость… жалость вызывать опасно — любой решит, что более достоин твоего трона. На Руси не скоро еще можно будет править милостью… Только гроза…Но Владислав еще старался: — Третьего дня был тусклый день. Серый… состарившийся, как душа лишенного отечества переселенца. Тот глядел вперед, не зная, что ожидает его завтра. Какие еще испытания уготованы ему провидением. И чудо! Низко в тумане восходила звезда. Эта звезда обещала нашу встречу. — Так! Так! — послышались угодливые восклицания, напряжение разрешилось, панство расслабилось, народ загомонил и задвигался. Московскую наследницу ставили, ни на чем больше не настаивая и ничего от нее не ожидая. Прижавшись лицом к холодной каменной стене, она дрожала и тихо постанывала сквозь зубы от душного пепла развеянной мечты и безмерного унижения. Откинувшись на спинку удобного резного кресла, Феодосия отодвинула от себя блюдо дичины, испеченной с яблоками. Пока все шло чинно: говорили здравницы за молодых, восхваляли короля Сигизмунда, приславшего грамоту о своем благословении. Все должны были понимать, что это не просто пир-братчина равных, а празднование уговора, заключенного на исходе Смуты, корень новой династии. На правой стороне стола распоряжался маршалок – он стоял за стульями, имея под рукой трех слуг у поставца с бутылками, тогда как на левой стороне, на другой стороне палаты, распоряжался гетман. Маршалок подал знак, пробормотав при этом не важные как будто сами по себе слова: «Винцо, право, недурно». Королевич выпил залпом, не ощущая вкуса. Этого не надо было делать – оглушать себя. Голова и так шла кругом, но он хватил вина, догадываясь, что трезвая голова, самая, какая ни на есть трезвая голова оказалась бы сейчас бесполезна — пей не пей. Растерянность его не укрылась от девушки. Но она — не трусила, стараясь сознать все, что знала о супружней доле от родителей своих. Матушка покойная, наевшись меду почтительных речей, смаковала на кончике языка одну горечь, что мутным соком текла в горло. Тяжело сглатывала, когда вспоминала своих мертвых детей, и вздыхала, собираясь паломничать по монастырям и просить новых. Часами наблюдала, верно, как у мужа сводит ноги от того, что слабыми коленями вот уже как час упирается перед образами в пол, как сгибается все сильнее спина. Вместо него царица готова была плакать, стонать, выпрашивать прощения, да только лучше своего помазанника Бог никого не услышит. В конце концов Ирина, поддерживая благоверного, сажала его туда, где сама почивала, все гладила и гладила нескладные плечи, пока не ощущала, что они больше не сотрясаются беззвучным плачем. Такая смиренная, бесцветная жизнь казалась их неуемной дочери почти подвигом, но после трупов в майский день на площади, после того, как чернь надругалась над телом, сожгли несчастную, израненную, окровавленную плоть, а прахом выстрелили из пушки! — это все-таки была жизнь. К тому же, разряженный польский мальчонка вроде бы улыбался без злобы. — Я бы пошла тебя, сударь, замуж… — сказала она тихо и несколько долгих мгновений молчала. — Только об одном прошу — не лги, не надо торжественных клятв, врать ты не больно умеешь. Владислав шевельнулся… и остался нем. — Могу ли я надеяться… — запоздало произнес, напрасно ища руку для поцелуя. — Хотя бы… —Нет! — возразила она тихо. Без вызова, без насмешки, без игры. — Доброй ночи, суженый мой. Вечером, по обычаю, водили Феодосию в баню, омывали в семи водах, с молитвами да с наговорами, на здравие, на чадородие, на любовь молодую, жаркую. С плачем-песнею чесали голову частым гребнем, в последний раз свили косу по-девичьи. Назавтра надвое расплетать, убирать под кичку бабью, от света белого да добрых людей, один муж ласковый станет играть теми косами, любоваться лунной ночью, как рассыплется по подушке пепельное богатство. Именно в этот праздничный момент вдруг ощутила такой приступ боли, словно сдернули покров с начинающей медленно зарастать раны. Тоска поднималась в ее крови, словно громадный медведь-одиночка, проснувшийся посреди зимней спячки… Она зажмурилась что было сил, пытаясь подавить слезы, но они все же поползли по щекам. Чтобы она там себе не воображала, дщерь кесаря, могла выйти только за равного себе, но никак за шляхтича с неизвестною могилой теперь. Едва вышли из теремов – побелело в глазах. Снег буранил. Снег одновременно летел и справа налево, и слева направо, и сверху вниз и даже снизу вверх, а иные нахальные снежинки подлетали прямо к лицу. Кони, разубранные бубенцами и лентами, покрытые коврами, отфыркивались, стряхивали снег. Сидя в своей тесной карете, Феодосия покосилась на ближнюю боярыню, присланную кем-то из дальних многочисленных вельмож, охотно наводнивших двор и цеплявшихся за хлебные места. Плавная рысь лошадей, дорожная тряска утомили боярыню, и она откинулась на спинку сиденья, напряженно смежила веки, то и дело делая громкие глотательные движения и лишь с усилием подавляя рвоту. По задумке гетмана прежде чем сочетаться с ней браком, Владислав должен был в то же утро получить шапку Мономаха. Чудилось, воздух дрожал не только от приветственных криков, которыми встречал народ новобрачных, но и от беспрерывного столкновения (словно клинки скрещивались!) недоброжелательств как русских, так и поляков. Но отчего не звонят колокола, отчего не приветствуют обретение новой власти ? Улучив минутку, она приподняла краешек парчовой занавески на окне и приникла к щелочке одним глазком. Ох и народищу!.. Внезапно усмотрела впереди страшную давку – пажи, гусары, господа родом по знатнее, двигались хаотично, словно обезумев. Посреди них взвился на дыбы белый в золотой попоне с каменьями иноходец Владислава…без седока. Не выдержав нетерпения, под стон боярыни Рюриковна бросилась вон из кареты — пусть потом судачат всякие гадости. — Пропустите свою царицу, панове! — сильным напряжением воли Феодосия вернула себе самообладание. Нельзя отдаваться во власть женской чувствительности. Надо спокойно, без волнений перенести это испытание, тревоги сегодняшнего дня. На окрик мужчины расступились, и, влетая в ближайшую избу, она поняла, что не ошиблась, когда предсказала беду. Растрепанные маршалоки, стеная и вопя, кружились вокруг ложа, на котором исходил беспрерывным кашлем больной юноша. Он глухо стонал, откидываясь на окровавленные подушки, пока латинские попы подносили к его устам святой крест. — Не уходи, госпожа… — взгляд его был умоляющим. — Не покидай меня… — Успокойся, успокойся, государь! Припомнив как делала ее многомудрая матушка, устроив его голову у себя на плече, полулегла рядом, как брат и сестра, но отнюдь не как возлюбленные…Юноша обливался потом, но в то же время его бил сильнейший озноб. Она чуяла смерть — нет, нет в худом челе с торчащим, как рыбья кость, носом, со скошенным подбородком — чуяла и узнавала сладковатый запах яда, царапающий ноздри. Шельма, убивец, Заруцкий! Хотелось глухо рычать от ненависти, но, чтобы не пугать из без того горемычного королевича, впивалась зубами в мех. Вот оно – бессилие, полная немощь, ибо уже осознала, что все ее проклятия разбиваются о незримую стену удачи, которой окружен лихой атаман. Комментарий : 1) Королевич Владислав – сын Сигизмунда Ваза, короля Речи Посполитой. По договору 4 февраля 1610 года, который был заключён под Смоленском между королём Сигизмундом и московским посольством, королевич Владислав должен был занять после принятия православия русский престол. После низложения Василия Шуйского летом 1610 года московское правительство (Семибоярщина) признало Владислава царём и чеканило от имени «Владислава Жигимонтовича» монету. 27 августа (6 сентября) 1610 года как русский царь заочно принял присягу московского правительства и жителей Москвы. В реальной истории Владислав вполне успешно вернулся домой, так и не став русским царем и после смерти отца занял польский престол. Но если бы он успел жениться на Феодосии, его права на трон были бы не оспоримы. 2) Есть свидетельства, что атаман Заруцкий действительно расправлялся со своими врагами – так им отправлен был дворянин Прокопий Ляпунов, далее он попробовал устранить князя Дмитрия Пожарского.