(Не)последние Рюриковичи

В марте снег никогда не лежит долго, но, глядя на густой снегопад и темные тучи, никто не поверил бы в это. Местами тучи были серыми, местами желтоватыми, они закрывали все небо, а снежинки кружились везде вокруг. Дул пронизывающий северный ветер, рубаха Казимира прилипала к спине. Время дня определить было невозможно, потому что ни одного солнечного луча сквозь тучи не пробивалось через окошко и было непонятно, где сейчас солнце. Но Костка знал, что полдень уже миновал. Чего бы он только не дал за возможность вскочить с тюфяка, скатиться вниз по лестнице и выбежать за стены своей тюрьмы! Вспоминал каково это, когда снег проникает под плащи по спине катятся ледяные струйки, напоминающие щупальца, снежинки таят на земле, превращаясь в серую жидкую грязь, покрывающую дорогу с выбоинами, и, подумать только — мечтал ощутить снова — но тут же спохватывался, возвращаясь в реальность. Для гниющего трупа на кровати он был весьма притязателен. Младенцы умирали в утробе матери, рождались мертвыми или умирали сразу после рождения. Жизнь многих детей обрывалась в младенчестве или в первые годы. Только самые сильные и удачливые становились взрослыми… только благословенные Богом. Все это знали. Все были готовы к этому, пока это не случалось с ними самими. Те, кто его навещал, улыбались краем губ, уверяли , что, счастливчик, по крайне мере, не отошел от яда и сохранил разум, но в их глазах он читал совсем другое. В нем копились горе и ярость, обжигающие, как расплавленный свинец, и крепкие, как лед в разгар зимы. Шляхтич был раздавлен и перемолот этими двумя противоположными стихиями. Когда очнулся, принял свое положение, осознал, что навеки заключили в аду еще в бренной плоти. Казалось, все, что обещала ему молодость, все надежды и вся радость исчезли — будущее превратилось в бесплодную пустыню, тянущуюся до самого горизонта. Во сне его сознание кричало, сам метался, пугая стенанием братию, когда он снова и снова в душе переживал предательский удар, он смотрел в темноту, в лес, и вспоминал хрипловатый голос Феодосии, и то, как они расстались на освещенной солнцем дороге. Все это безвозвратно кануло в прошлое, и теперь воспоминания стали для него и спасением, и проклятием. Он молчал и не слышал, не разбирал, пытался ли кто-нибудь рядом с ним заговорить. Если кто и пытался, плохо это у него получалось. Надорванное слово, покалеченный звук вязли в удушливой немоте. Потом, со временем угомонился, еще больше пугая сердобольных монахов, его спокойствие было каким-то необъяснимым и острым, как осколки льда, горьким и совершенно несвойственным прежней мальчишеской натуре. Какая-то часть его была совершенно бесчувственной, онемевшей, но, если бы он и захотел, это онемение не могло охватить его целиком и заставить вообще ничего не чувствовать. Этот Казимир, какое-то иное воплощение себя, начинал путь с самой глубины темной бездны. Мало-помалу, начинал действовать. Сесть на скамью стало для мужчины, рыцаря, прекрасного воина на поле брани, настоящим испытанием, проще было сразу рухнуть на пол. Нижняя половина была как каменная и тянула вниз, а рукам с набухшими и проступившими синими жилами предстояло удерживать на себе вес всего тела. Превозмогая дрожь, медленно пытался подняться. С остальным было не лучше, плечи из-за опора, кисти и пальцы сводило от того, что их приходилось постоянно напрягать, горела вся правая сторона бедра, на которой уже полдня проползал, поэтому сидение на кровати не приносило облегчения. Но все сводилось к тому, чтобы начать ходить, и ради этого переносил все тяготы собственного ежедневного существования. Приезжавший его навестить Грицко надежды не внушал и закатывал глаза вверх. Хотя по большей части прозаические подробности должны были перестать волновать молодого паныча, да и ему мало сообщали, не желая бередить душевные раны, ясно понимал опасное ремесло своих хлопцев. Мерзлой подгнившей репы, которую доставали у крестьян вокруг, хватило утром только на то, чтобы обмазать и обсосать пальцы. Безделье и изнурительные труды, пустое брюхо и жратва по горло, сменяя друг друга, как непогода и солнце, делают из солдата философа. Солдат – страстотерпец и стоик. Солдат — мечтатель, наслышанный об удаче, что поджидает на войне отважного и расторопного человека. Да и сам он, коли совсем не безрукий, успел прикоснуться к богатству и с кривой усмешкой поминает уплывшую между пальцев добычу. Теперь с воцарением королевича Владислава на русском престоле их положение становилось, как минимум, двусмысленным — потерпит ли новая власть нищих бродяг или только тем, кто поймал удачу за хвост, дозволялось грести лопатой неслыханные богатства Московии ? Из обыкновенных разбойников они становились врагами державы, государственными преступниками. Надо было уносить ноги как можно дальше от Москвы — выбираться из тесного капкана, набираться новых сил. И в тот день в монастыре, застав за довольно неприятным занятием, старый гайдук уныло взглянул на него. — Ты так только сломаешь себе шею. Хоть здешние святоши и твердят, что чудеса все еще иногда случаются, со времен Лазаря что-то никто не встал с одра и не пошел. Казимир воспринял замечание со скептической гримасой. Голос его обрел хриплые, надсадные нотки, которые дико было слышать в святом, предназначенном для совершенного покоя, месте: — Думаю, действительно самое темное время ночи — перед рассветом. Если я поверю, что сейчас для нас наступили самые темные времена, тогда я, по крайней мере, буду смотреть, не забрезжит ли на горизонте солнечный свет, и не оставлю попыток, пока мой последний вздох не отлетел. Все уже никогда не будет по-старому, но теперь, по крайней мере, у меня есть силы двигаться дальше… как у трехногой псины, что жила раньше на подворье моего отца. Он полз на полу, выставив негнущуюся левую ногу вперед, сначала с помощью рук передвигая собственное тело, потом дотягиваясь до горшка, притягивал его к себе. Все это действие требовало неимоверных усилий, и он понял, насколько ослаб за время, проведенное в болезни. Боевой товарищ долго молча стоял, качая головой, насколько крепким и несгибаемым стал его бывший командир, а затем тихо вышел из комнаты. Закусив щеку, как сжимает кулаки, и по тому, как были стиснуты его челюсти, понимал, что сейчас больше всего нужно уединение. Общение понадобится ему позже, и тогда будет рядом. Постепенно привыкает Казимир к новой жизни своей, к тому, что жив, и, не давая себе передышек в тренировках, не позволяет себе даже думать о провале. Отодвинулся от дырявого одеяла, хотелось растянуться на полу и запрокинуть закружившуюся голову — затылком на камень. На лбу выступил холодный пот. Пора закопать было жалость к себе в монастырском саду среди черных грядок, его честь, самоуважение и чувство собственного достоинства зависели от этого. Он вздернул подбородок, внезапно взглянул наверх и вспомнил, как сам с братьями в детстве наблюдал за рыцарями во время тренировок. Он вспомнил интерес, возбуждение, восторг и радость — те восхитительные чувства, от которых замирало сердце в груди, а также крушение надежд и разочарование. Предприняв новое усилие, на границе сознания, словно на горизонте, как во время летней грозы, сверкнула молния, у шляхтича затуманилось в голове, почувствовал, как давление внутри черепной коробки за глазами нарастает и отказывается спадать, потому что он нарушил естественный ход событий. Но, вместе с тем, предметы вокруг становились гораздо мельче и какими-то далекими. Видел их, мог протянуть руку и коснуться…Он стоял! Однако обретенные способности стали тайной практически для всех, опыт общения с власть имущими подсказывал шляхтичу, что лучше не выходить из образа калеки, пока будет натыкаться и падать, точно ребенок, пока не сможет защитить себя, хотя его тело настолько окрепло, что мог его самостоятельно контролировать, опираясь на клюку. Это был разумный шаг, особенно что москали, уверовав в становление нового, призванного государя, страшно расправлялись с теми, из-за кого горела в адском огне вся страна, кинулись искать Черного пана, некогда с лихостью и весельем разорявшего их границы, бравшего в полон саму царевну. А что Феодосия ? Костка хрипло рассмеялся, имя Ее червями с губ выползает, нет им ни конца, ни края. Влюбленный глупец познал кровавую изнанку монаршей мантии и остался навсегда изуродованным ожогом этой «отравленной туники». Заруцкий лениво наблюдал с кровати за Маринкой, пока она снимала пояс и платье. Сам он сбросил куртку и остался в срамной одежке. Затаившийся хищник, лежал на животе, опустив голову на скрещенные руки. Всякий союзник был таковым лишь до поры до времени, пока преследовал свою выгоду. От некоторых приходилось остерегаться самому атаману, который был обуреваем желанием собрать под знамена царевича Ивана целую армию. Самым опасным среди таких временных союзников, готовых в любое мгновение обратиться врагами, был, конечно, Прокопий Ляпунов. Марина никогда не доверяла предводителю земли Рязанской: он крепко держался против обольщений Дмитрия Второго, ни шагу уступки ему не сделал. Не изменился и теперь. Союз его с Заруцким был временным: крепко ненавидя чванливое боярство и горделивое, лоснившееся от награбленного, панство, оба выступили против московско-польской унии, добившись устранения королевича Владислава. По слухам, долго и мучительно отходил бедняга, оставив после себя невесту-вдову, Птичку Феодосию. — Не слишком ли ты жесток, Ян ? — передернулась Мнишек. Это было смешно, кто бы говорил… Его налет на Девичий монастырь близ Москвы заставил Марину чуть ли не визжать от ярости: ну зачем дразнить этих русов, которые за своего бога готовы горло перегрызть?! И в то же время доставил ей огромную радость. Среди ограбленных до нитки, обесчещенных, разогнанных инокинь оказалась старица Ольга… Уж Марина-то отлично знала, кто таится под этим именем! Ведь именно ей была обязана Годунова тем, что рассталась со своими роскошными «трубчатыми косами», воспетыми даже в песнях, что ее тело, «словно вылитое из сливок», иссохло под монашеской одеждой. Но хоть и бросил Дмитрий — тот, первый, подлинный! — под ноги ей страсть к русской красавице, все же ревность никогда не утихала в сердце себялюбивой шляхтянки. И, может быть, она впервые почувствовала себя отмщенной, когда услышала о бесчинствах донцов. — Нет! — заявил он. — В пять лет лишь несколько слов отделяли меня от повешения. В Татарии я счастливо избежал смерти бича… Мир никогда не даст тебе места под Солнцем, если сам не не возьмешь. Мнишек улыбнулась одними губами. — У нас у всех есть шрамы… — сказала она, ложась рядом с ним. Он взял ее руку и поцеловал кончики пальцев. Потом коснулся ее ладони, затем он стал слегка покусывать запястье с внутренней стороны, пока женщина не задрожала. Затем он принялся целовать всю руку, поднимаясь вверх к шее. На утро от их разговора Заруцкий собирался выступить с оружием и хоругвями на стольный град, только кинь клич обездоленному и голодному люду, заложниками в руках толпы станут бояре, которых притащут на Лобное место. Помня о предыдущих неудачах, заговорщики не бросятся штурмовать царский дворец, а все внимание обратят на армию. В отличие от своей царственной подруги, атаман не питал иллюзий относительно обращения в латинскую веру целого народа, и в который раз мысленно похвалил себя, что заставил крестить их сына в православии. — Мы будем за тебя молиться, Ян… — тихо и нежно прозвенел голос Марины, когда она нарочно вернулась в комнату с дитем. Каждое мгновение приходится быть ей начеку, не послаблять вожжей влияния на своего атамана. Пока она будет сильна, он ее будет раб. Прекратится ее сила, он не только отвернется от нее, а сам же предаст и погубит, если это будет входить в его расчеты. Но это может наступить нескоро. Во всяком случае она сейчас спокойна: заступник не даст своего наследника в обиду. Знает, ведьма, что делает! — Да помогут вам Пан Иезус, Матка Бозка и святой Ежи, покровитель рыцарства! Иванушка прикорнул рядом, зарывшись в складки ее плаща. Он как заводной неугомонно носился по хате, и когда наконец присел отдохнуть, мать повела его к родителю. Иван-Старший взял сына на руки, по пути перекувырнув в воздухе, что вызвало восторженный визг. — Какой же ты молодец, мой казачок! — похвалил довольный отец. — Будь храбрым, сильным и слушайся матушку.