(Не)последние Рюриковичи

— Чертов морок… Дарья вскинула голову от молитвенника и поглядела на маленькую фигурку, стоявшую у окна. Эта юная женщина в черном поношенном платье — несостоявшая русская царица, горькая вдовица, так и не ставшая мужниной женой, Феодосия Федоровна. Этот чужой дом, а не кремлевские палаты — ее дворец. Ее снова жалели — видано ли в день свадьбы она потеряла нареченного — эта жалобная история тоже не может не воздействовать на сердца простых людей, сперва возмущенных браком православной с католиком, но затем уверовавших, что несчастный Владислав принял греческую веру, а оттого стал как бы своим. Да только одного сочувствия без внушительной силы мало – проглотят и не подавятся. Дальние и ближние города метались в агонии, не зная, кому верить, кому присягать: то ли ляхам, то ли сыну Димитрия Ивану, именем которого сражались казаки, сжигая непокорные города и веси, то ли семи боярам, безуспешно пытавшимся изобразить власть российскую? Шепотком рассказывали, мол на Волге, где просторы вольные, бросили клич против ляхов, поведет восставших герой скромный, не требующий награды, князь Дмитрий, потомок Стародубской ветви Рюриковичей. Король Сигизмунд было грозился походом на Русь, по слухам несколько минут не мог ничего произнести, но не сидел, хватая ртом воздух, а ревел, рычал, вопил, что безбожные еретики уморили его наследника. Сбежавшиеся на этот безумный рык холопы, поспешили кто куда врассыпную, потом его еле отходили, пришлось трижды пускать кровь. Кровь из-за гнева текла темная, почти черная. Он не мог говорить и непроизвольно дергал рукой. Оставшиеся в Москве послы Гонсевский и Олесницкий делали все, что могли,впрочем, основных поводов было два: на войну были израсходованы огромные деньги, и деньги эти следует воротить до последнего гроша? или гро?ша, это первое, а второе – затронута честь королевства, поэтому они хотят отомстить за принца, которого столь рьяно поддерживали, и за крушение своих надежд. В ответ московиты начали звонить напропалую и созывать толпу бить неприступных ляхов. Народ начал сбегаться. Собралось его столько, что удалось прикатить невесть откуда две изрядные пушки. Изготовились к стрельбе и, конечно, разрушили бы посольство до основания, однако прибежали посланные от бояр, которые сами испугались затеянного ими мятежа, и остановили толпу. После длительных споров – как-никак невеста их королевича, но шуб и соболей ей подавай! — было решено передать царевну под опеку русских вельмож. Могла ли Феодосия представить, что будет уезжать от своих пленителей, врагов своей земли, с тоской ? Она бесконечно вслушивалась в шипящий говор, всматривалась в лица, ожидая, что мелькнет взор синим пламенем, кудри сверкнут золотом, нос, что у коршуна или ловчего сокола, хищно загнут — сразу видно, не добродушный домосед и словоплет, а истинно хищник и лихой воин. Приключений на свою голову искали проигравшиеся и пропившиеся шляхтичи, которым ради насущного хлеба приходилось пристать к какому-нибудь делу, достойному шляхетского звания и польского гонора, а такое дело могло быть только военное. Были тут неоплатные должники, которые, легко увертываясь от заимодавцев, пользуясь неприкосновенностью человека в его собственном доме, просиживали по целым дням взаперти, дожидаясь солнечного захода, после которого нельзя, по старинным обычаям, задерживать должников. Были в войске и прямые преступники, осужденные за разные своевольства и опасавшиеся в отечестве казни. Были и такие молодцы, которым было все равно, где удаль показать, в ту или другую страну отправиться, лишь бы весело пожить, не глядя в завтрашний день…. Но никто из них не мог сообщить ничего вразумительного о Казимире Костка, лишь разводили руками, знать и правда где-то голову сложил удалой Черный пан. И все-таки твердость духа ее маленькой госпожи не переставала изумлять нянюшку. Плечи всегда расправлены, голова гордо вскинута: никто и никогда не видел царевну в унынии. И не увидит! Дашута, конечно, не подаст виду, что слышала смертную печаль в ее голосе. Это мгновение слабости, которое минует… Когда? И минует ли когда-нибудь?! Князь Воротынский, принявший о ней заботы, если и делал ей поклоны и титуловал государыней, то исключительно по собственному желанию, стремясь сохранить хотя бы иллюзию прежнего могущества и подспудно вселить уверенность: все еще может возвратиться на круги своя. Не от любви большой к царскому корню или преданности поступал так этот хитрец, он искал опору в будущих вопросах власти, патриарх, малосвященнейший Филарет, уже открыто лелеял надежду на возвышение своего сына, настанет время, вспомнят бояре о Мише Романове, и в пику ему Воротынский приготовил опасный ход — кого ни посади рядом, ведь именно присутствие Феодосии придаст ту самую весомость, которой вовек не обрести иным претендентам, изведи хоть всех взятых вместе или по отдельности! Князь весь извертелся, исшипелся, изматерился, проклинаючи царевну. Конечно, выхода у нее особого не было, но и давать ответ, бросаясь в ноги, не собиралась. Было и еще одно препятствие — метнувшись из Калуги, а потом предав город, непокорный ему, огню, Заруцкий вместе с Мариной, сыном, и тремя сотнями казаков прорвался до столицы. Бешеное, совершенно неистовое свободолюбие, свойственное всей казацкой вольнице, вело атамана. Кроме того, он невероятно удачлив, настолько, будто продался дьяволу, теперь выступает как царь оголтелой черни… А впрочем, тут же одернула себя Рюриковна, с точки зрения полководца, это разумно, ибо население областей, лежащих на его пути, теперь ждет его с нетерпением и встречает с распростертыми объятиями. Когда слуга передал, что придется оставить Москву — сумасшедший донец Бог весть что сделает с пленницей! — такой разъяренной никогда не видели. Она бросила один только один взгляд… но Воротынский долго потом потирал лоб, ибо чудилось ему, будто его прямо вот в это местечко заклеймили каленым железом. Он даже потом в лужу погляделся, не осталось ли там синяка либо ожога! Феодосия забилась в уголок кареты, задернула занавески на окнах, ни с кем разговаривать не хотела. Казалось бы в расписных деревянных покойчиках грех жаловаться, когда многие жили в палатках, кто на дворе, кто прямо на улице, не имея ни крыши над головой, ни корки хлеба, и, напоминая себе об этом, касалась пальцем белесой полоски шрама на скуле, но, запертая в четырех стенах, занятая вышиванием, сама себе представлялась почти что мертвой, а ткань на коленях — белым саваном. В ее ли жизни были пиры названного дядюшки среди тысячи свечей, дробивших свой блеск в золоте и хрустале люстр, в золоте и самоцветных камнях, когда большие, глубокие, темневшие и светлевшие под влиянием тайных мыслей, загадочные очи вчерашнего хлопца, сегодня ставшего русским царем, заставляют смущаться и тонуть угловатую девчонку, недавно игравшую с куклами ? Она ли, пленница, грозила слабым голоском своим дорожным разбойникам, и кровь в ее жилах вскипала, когда чуть ли не каждый час объявляла коханому панычу войну, а потом стихала, обретая в его руках целый мир ? Она ли не пыталась стать доброй супругой бедняге Владиславу, если большее не могла предложить ? Сколько-то времени спустя в дверях показалась растерянная Дарья, утирая слёзы и пот передником, пожаловали мол искусители, опять воду мутят, да, решается великое дело, меняется власть. Но к добру ли? Будто бы хуже, чем теперь, — некуда: весь народ, вся Россия — в язвах, в рубищах, нищая. Феодосия схватила с кровати черный плат, накинула на голову и встретила гостей стоя. Дружинники князей Воротынского и Мстиславского, влезши боком в узкую дверь, поклонились — пальцами до полу, выпрямились — все одинаковые, точно братья родные, медные лицом, высокие до потолка. — Ну, стало быть,такие, знать, дела… — сказал один бодро, однако глядел на хозяйку с некоторой неловкостью. —Заруцкий уже в Москве. Как вихрь пронесся по городу со своими чертями! Не сегодня-завтра не то, что еретичке своей латинянской, а себе, псу безродному, крест заставит целовать. Чело царевны посерело. Стояла она, опустив голову и руки. Только вздрагивал плат, и толстая коса шевелилась по спине. Поняв, она похолодела. И надо бы ей сесть, не унижаться еще дальше, и не села. Не смогла. — Да ты не страшись, Матушка-государыня сколько веревочки не виться, а кончик все равно найдется. И не боимся мы атамана, уж пуганые…. — еще торопливее зашептал второй, протискиваясь по узкой лестнице и торопливо перебирая ногами ступеньки. — Князь Иван Михайлович велел передать, что найдут они способ успокоить кромешника ретивого, так успокоят, что разом и навсегда… Но и ты не забудь, кто в час беды подсобил. Феодосия медленно обернулась, усмехнувшись — слабая, жалкая морщинка скользнула в углу рта. За эту морщинку отправила бы неистового казака в самое адовое пекло она сейчас… и с удовольствием поняла: решается его жизнь, идет разговор о его голове. Что ж, придется учиться быть благодарной. Она прекрасно понимала, что такое — быть женщиной в царстве мужчин. Мир создан Господом для них, женщина — всего лишь игрушка для их прихотей. Никакой воли ей не дано. Они все ждут не дождутся, когда можно будет выгнать сиротку и отправить в дальний монастырь. Ей-то удел сей чудился лишь чуть покраше домовины да чуть просторней могилы. Хоронить себя заживо дочь Федорова нипочем не хотела. Она хотела возвратить все, что принадлежало ей по праву рождения от кесаря московского… раз уж не вышло сделаться любимой и счастливой. Кроткий день быстро побледнел, нахмурился и расплылся в ледяном тумане. За шиворот захлестывала холодная изморось. Молодой всадник отирал щеку, смахивал влагу с обвислого кончика носа и при этом как-то неявно, вскользь улыбался, посмеиваясь над суетной заботой о себе – живом мертвеце. Действительно, борьба с болезнью оставила свои отметины. Золотые волосы потускнели и теперь казались словно припорошенными пылью. Серо-голубые глаза были воспалены, под ними набрякли мешки. Словом, выглядел Казимир Костка жалким нищим. По сути, он и был нищим, в мешковатой монастырской одежде, иногда, заходясь в судорогах, ищущий опору. И, все же, в его положении, стоять на двух ногах, а потом и ездить верхом, казалось необычным делом. Как на старались святые отцы уболтать его остаться, и, быть может, перенять греческую веру, вежливо отказывался — да, он хром, согбен, вероятно никогда не поднимет больше оружия, но и оставаться в тишине обители, мирно нести свой крест, оставалось выше его сил, не было в нем смирения, покой, затянувший багровой коростой раненное сердце, был, а смирения – нет. — Хорошо, что не слукавил... Да хранит тебя твой латинянский Бог! — напутствовал игумен на прощание. В Речь Посполитую они выехали вчетвером с хлопцами.Некоторые из тех, кого привел в Московию, за время отсутствия своего командира, умерли и были похоронены где-то у дорог. Еще несколько человек потерялись — отстали, гибли от слабости или замерзли. О страшной участи Стася решили не поминать между собой – предателя также наказал бы закон, будь они тогда в Великой Польше. За невеселыми рассуждениями конь под ним приподнял голову, шевеля ушами, и, заржав, наддал ходу. Костка взбодрился. Очевидно, где-то поблизости жилье. И действительно, вскоре среди деревьев мелькнул огонек. Повеселевшие ратники пустили коней рысью, а когда деревья расступились, у утомленных путников вырвался вздох облегчения, ибо перед ними была несомненно придорожная харчевня, о чем свидетельствовал смутно видневшийся шест с клочком сена, привязанным на конце, – знак ночлега и гостеприимства. Харчевня представляла собой длинное приземистое строение, стоявшее чуть поодаль от дороги. Это был довольно убогий приют, сложенный из необтесанных бревен. Маленькие окна были затянуты бычьим пузырем, а соломенная крыша сплошь покрылась мхом от сырости и времени. Вокруг харчевни крепкий частокол, за которым темнели всякого рода хозяйственные пристройки. Марк первым соскочил с седла и, схватив дверной молоток, несколько раз гулко ударил в ворота. Ответом был заливистый лай спущенных на ночь псов. Через некоторое время ворота осторожно приотворились и выглянул хозяин – лысый толстяк в засаленном кожаном фартуке. Придерживая за ошейник громадного волкодава, он настороженно вглядывался в поздних гостей, не спеша отворять. — Что с вами, любезный хозяин? – сурово осведомился Грицко. — Вас не паралич разбил? Впустите нас немедля. Оценив усталых путников, один из которых и вовсе был в многократно заплатанной рясе, хозяин засуетился, бормоча что-то о неспокойных временах и о том, что поневоле приходится быть осторожным. Казимир въехал в ворота последним. Все тело, отвыкшее на одре болезни от скачки, которую раньше мог выносить и день и ночь, словно палач терзал, ему казалось, что как только ступит на землю, ноги его подломятся и непременно упадет. Внутри постоялый двор оказался столь же неприглядным, как и извне. При свете чадящего факела увидел длинный нескобленый стол, тянувшийся от двери до самого очага, почерневшие от копоти балки, грязь и паутину по углам. стала есть спокойнее, поглядывая по сторонам. Кроме ратников, в харчевне находились пара угрюмых крестьян и тощий парень с коробом каких-то нехитрых товаров. Коробейник сидел в самом дальнем углу, держа свой лоток у ног и настороженно поглядывая по сторонам. Увидев, что странноватый пришелец смотрит на него, он нахмурился и поглубже затолкал под лавку свое добро. Едкий чад смешивался со зловонием сохнущих кожаных сапог и ароматом чесночной похлебки. Хлопцы, сидя за столом, уже уплетали за обе щеки, а в углу вповалку спали какие-то люди. Самому шляхтичу кусок в горло не лез, голоден он или нет, определить давно уж не мог, старый гайдук называл это состояние признаком тоски по московской королевне, хотя сам трагический влюбленный полагал, что с чем-чем, а с интересом к русинке для него покончено. Мертв он для Феодосии Федоровны, как того и желала, направляя руку убийцы. Ополоснув лицо ледяной водой из бадьи, вернулся в харчевню, где хозяйка, вооружившись оловянным черпаком, наливала в миски дымящуюся похлебку, в которой плавали волокна мяса. Откуда в голодные годы взять на столе подобное яство ? Удовлетворяя любопытство, зыркнул в бочку, потом побледнел, заходясь кашлем, он показал всем свой улов. На какой-то миг воцарилась тишина. Сомнений не было – перед ними человеческое ухо, скорее всего, детское. Вот чем их угощала «добрая» хозяюшка! Охнув, осел без сил Марк, торопливо перекрестился Грицко, а Гарусь склонился, зажав рот. И сейчас же перепуганные чужим вмешательством пара крестьян и коробейник бросились на своих несостоявшихся жертв. Славный ночлег они избрали, нечего сказать! Молодой пан знал, что в этой бойне он хлопцам не помощник, прошли те времена, когда саблю – наголо, завопить во все горло и вот уж себя не помня пуститься вскачь на сверкание стали. Однако взятая в плен бабенка держалась как скала. Беспрерывно косилась на своих уложенных рядком подельников и отплевывалась, утверждая, что знать ничего не знает, мясо, мол, куплено в городе и хозяин наверняка может указать, у кого. В этот миг Гарусь вдруг растолкал обступивших женщину воинов и, перепрыгнув через стол, схватил за шиворот пытавшегося боком выскользнуть из харчевни хозяина. — Куда это ты, бестия, собрался? Выкладывай все как есть. Хозяин повел себя совсем иначе, чем супруга. Едва стальные пальцы сжали его холку, он повалился на колени и, стеная и заливаясь слезами, стал умолять пощадить его и, тыча пальцем в жену, твердить, что во всем виновата она, именно она уговорила его добывать провизию таким путем – мол, место у них глухое, а пережить лихолетье как-то надо. Обхватив колени рыцаря, он рыдал и молил о пощаде, не брать грех на душу. У шляхтича взбугрились желваки на скулах, глаза потемнели. — Я сам отвечу перед Господом, но ты больше никому не причинишь зла…Ни женщинам, ни детям… Сколько их было ? Сколько?! Веревку! – последнее он крикнул своим, высвобождаясь от распластанного мерзавца. Вскоре все закончилось, Казимир отдал приказ выступать. Едва ли не первым вскочил в седло и вздохнул с тайным облегчением лишь тогда, когда злополучный постоялый двор остался далеко позади. Как ни крути, как ни оправдывайся, а они все-таки совершили убийство, у самих руки по локоть в крови, а те стычки и набеги, в которых они участвуют на границе, не просто состязания в ловкости и удальстве. К конце концов они все же добрались до постоялого двора. Ме́ста в конюшне не нашлось – лошадей завели в просторный амбар, где висели по стенам высокие краковские хомуты с колокольчиками, у бревенчатой стены пылился передок телеги. Сняли поклажу, седла, сбрую и потащили с собой наверх, в коморку под крышей. Отворили ставень единственного оконца без стекол – стали видны неясные груды хлама по углам, настолько, похоже, ветхого и пыльного, что его не страшно было оставить на попечение заезжей военщины: до одури начихаются, когда позарятся на эту дрянь. Вверху различались стропила крыши. Различая дымные запахи тепла, кухни, к которым примешивались сладкие ароматы навоза и подопревшей соломы —всего того человечьего довольства, которое приходилось оставлять ради поисков ночлега под свист ветра над обращенными в снежную тень полями, ради пустого брюха и убегающей за тучи луны — Казимир спорил с девицей-холопкой за кувшин подогретой воды — умыться бы с дороги, верно уже совсем чучелом стал, да и ратники вряд ли выглядели лучше. Холопка, правда, сдалась и по доброй воле, как ни утверждай несчастный, что с прелестницами для него покончено. Вот тогда ощутил, что за ним наблюдают — спускающийся с лестницы молодой человек со свежими, чисто выбритыми щеками, огромный как медведь, с тяжелым подбородком снял меховую шапку — ощутил, надвинув капюшон почти до носа и, вдруг сам замер, громом пораженный. — Януш… Войцеховский! — окликнул первым своего товарища по учебе в Кракове, в те золотые деньки их развеселая компания повес шаталась по городу и окрестностям, пила, веселилась, задирала стражей порядка, якшалась со шлюхами, не давала спать степенным главам семейств. — Костка ? Здесь, в Смоленске… Жив, чертяка! — словно пытаясь убедиться, что не видит сон, старый приятель заключил его почти в удушающие объятия. — Ты должен был узнать совершенно не так и не от третьих людей…— неуверенно, словно бы виновато, признавался Януш за бутылью и сразу всё настороженное, всегда готовое представление опасности, всколыхнулось.— Батюшка твой, ух норового тяжелого, да и не ладили вы, все как кошка с собакой, а как хворый стал, ждал тебя, на дорогу в замок все смотрел. Ему объясняли, что не вернешься, пропал — между нами, что там за история с дикой москалькой, я от Белинского из Тушина краем слышал ? — а отец в бреду метался, тебя звал… Эта ночь, трудно осознаваемое удовлетворение и отчаяние, бросили Казимира в бега и каким-то головокружительным, непостижимым для разума кувырком, мотая его, как закрученную вихрем, в родные стены, где отец назвал его бесполезным, но повторял слишком часто, чтобы старший сын чувствовал нечто большее, нежели легкую обиду, и на двор, где по приказу заботливого родителя его отходили плетьми, как простого челядинца, потому, что пытался отстоять свое, свой протест и побег, а потом через годы и страны, опрокинула его сюда —– на край Московии. Стиснув пальцы до хруста, Казимир задрал голову повыше, изучая балку, и так стоял, долго-долго стоял, соображая, можно ли на такой, размытой слезами балке повеситься? Ему, ужасному сыну, который не может и слова доброго вспомнить про отца ?