(Не)последние Рюриковичи

Марина закрыла глаза и вдохнула пахнущий ладаном воздух. Обычно этот святой аромат и связанный с ним возвышенный ритуал приносили ей утешение, но не сегодня. Все утро она провела в молитвах, однако на душе легче не стало. Москва! Снова Москва… Никто не сказал. Сама поняла — услышала. Колокольный звон стелется по долине за сколько верст. Гудят, гудят колокола, как тогда, при встрече, когда приехала невестой великого государя Димитра Ивановича. Государя?..Верила ли она, что в самом деле выходит замуж за истинного сына Грозного? Размышления на эту тему таила даже от себя самой, но в каждом его слове, в повадке, во всей его натуре сквозило истинно царственное достоинство, даром что был собою хлопец неказист: росту среднего, даже невысокого, лицо круглое, волосы имели рыжеватый оттенок. Но сложения молодой человек был крепкого, и руки его отличались необычайной силой. Кроме того, он оказался хорошо образован, знал не только польский, но и латынь, а в удали превосходил многих родовитых шляхтичей. Не было равных ему в верховой езде и в умении стрелять в цель! И язык у него был подвешен чрезвычайно удачно. Во всяком случае, историю своего чудесного спасения из Углича, от подосланных Годуновым убийц, он излагал весьма складно. Право, сам Цицерон не мог быть более красноречивым! В самом деле, звучало сие красно и правдоподобно, вот поляки и поверили каждому слову. А те, кто не шибко верил, высказывались так: «Пусть это и неправда, но хорошо придумано!» — и выражали согласие попытать счастья и возвести-таки претендента на московский престол. Конечно, упустить такого зятя пан Мнишек никак не хотел. И он, и братья Вишневецкие наизнанку вывернулись, чтобы привлечь на сторону и короля, и сейм, и церковь. Им удалось собрать в Самборе великое множество шляхтичей, привыкших проводить большую часть жизни на коне и в поле; им не привыкать было воевать, а если речь шла о войне с ненавистными москалями — за это многие и сами готовы были приплатить, несмотря на врожденную скупость и наследственную нищету. А о чем же в это время думала, на что надеялась та, ради которой было предпринято и все это путешествие ? О передаче княжеств в потомственное владение, а также — доходов с близлежащих земель, о свободном въезде иезуитов в Россию, строительстве католических церквей, латинских школ ? Да мало ли надавал обещаний этот синеглазый враль в ослеплении любви и от больших амбиций! Второй раз в Москву она попала и ни вдовой честной, ни женой законной, а подругой разбойного атамана, поднятая мощным и хмельным вихрем его безграничного честолюбия. Ведь еще раньше, в Самборе, до появления первого жениха, Мнишек ставила себя так высоко, что выше ее самомнения, наверное, поднималась только верхушка колокольни Ченстоховского собора. И никто, ни один даже самый родовитый шляхтич не был ей под пару — вот только повелитель всей Московии! И так низко пасть, чтобы связаться с простым мужиком… Впрочем, она сама распахнула ворота своего сердца этому неотразимому завоевателю. Это была зрелая, греховная, льющаяся из глаз страсть, измена второму мужу-лжецарю с настоящим мужчиной, победителем, захватчиком, вождем. Да, она хотела бы властвовать от своего имени, но это несказанно трудно. Пока любой намек на целеустремленность в женщине москали воспринимают как мужскую черту и, следовательно, считают такую женщину попирающей законы природы. После того как стихла канонада орудий и леденящий душу боевой клич всадников, стремительно пролетевших вдоль частокола и выпустивших тучу стрел, закат долго полыхал над рекой, крася его тронутые зыбью воды огненными отблесками, словно эта могучая холодная река струила не воду, а жидкое пламя. Марине вдруг вспомнилась читанная у стародавних латинских книжников история злосчастного города Помпеи, в одну ночь поглощенного со своими домами и жителями раскаленным потоком, хлынувшим из недр роковой горы Везувиус… Везде чистили пищали, заряжали пистоли, точили сабли и топоры. От деревянной церквушки, где собралась самая большая толпа, донеслось тихое, дребезжащее пение старенького священника, подхваченное нестройным, но мощным хором мужских и женских голосов. Отпевали убитых в бою. Заруцкий сам нашел Марину. Стремительный, большой, шагавший широко и уверенно в бряцании кольчуги и оружия, живое воплощение надежности и силы, он внезапно вырос из сгустившихся сумерек, совершенно по-хозяйски притянув ее. — Тебе будут оказаны все почести, на которые ты имеешь права, обещаю. Ответила ему поцелуем, но в душу закралось небольшое опасение. Она давно поняла, что ее новый избранник – это природная сила, которая сметает все на своем пути. Люди должны были во всем ему уступать, а он им — ни в чем. Хитрый донец держал слово, только если ему это было выгодно, и не раз проявлял себя как корыстный мерзавец. Ей предстояло сделать так, чтобы он с ней считался во всем, она не хотела быть для него лишь новой ступенькой к возвышению, и поставщиком наследников. Она чувствовала крепкое пожатие его руки и холодную жесткую траву под ногами – твердая, ощутимая реальность, которая останется у нее в памяти, пока она тоже не ляжет в могилу, где бы это ни случилось, возможно даже, здесь, рядом с ним. Смерти за эти годы Марина видела немало и понимала, что отныне та преследовать будет их семью по пятам. Она темный лик замечала в боярских жиром блестящих лицах, в темных углах и в звоне мечей, который по ночам слышала вместе с песнями западных ветров, в загнанном взгляде холопов, сжимавших дрожащие пальцы, которых согнали присягать венчанной царице, в бывших соотечественниках, рыцарях-панове, которые шастали со своими войсками по Московии, ставши одним из тех воронов с железными клювами, терзая ее нещадно. Сам Заруцкий вновь ополчился против своих и разорял монастыри, грабил церкви, насиловал монахинь, разыскивая сбежавшую от них Феодосию. Мариной овладело невыразимое отвращение. — И ты называешь это мелочное тиранство властью… да, Ян? Он сжал кулак и мягко провел им по ее подбородку — в этом ласкающем жесте сквозила нескрываемая угроза. — Да, это власть. Конечно, пигалица сама по себе не была опасна, хоть и имела от рождения то, к чему так стремилась ретивая полька — высокомерно вскидывать голову и величаво протягивать руку для поцелуя — ее имя, полузабытое имя, уже было осколком прошлого, к тому же Русь была дикой и совсем не похожей на страну, которая смириться, чтобы ею правила женщина, однако могла выйти замуж, а бояре московские, отчаявшись управить державой своим разумом искали человека, который укрепил бы своею верховной властью их произвол. Возможно, где-то отважный и безумный любовник был и прав, он видел будущее как практик, а не мечтатель. И чем дальше, тем страшнее становилось глаза открывать по утру. Марине порою чудилось, что она стоит на крохотном пятачке зеленой травы, а вокруг все объято огнем. И шагнуть за спасением некуда, и огонь все ближе и ближе. Она чуяла, что часы пртив них, и каждый день жила под страхом мятежа — такого же, какой пережила однажды, когда убивали первого супруга. Больше всего боялась она теперь набатного звона, оттого и запретила в бить в колокола: якобы оттого, что ее крошка-сын пугается звона. На деле она лукавила — златовласый мальчик, баловник и непоседа, прыгал у нее на коленях, крепко обнимал за шею. Она ослабила объятия, и малютка, возмущенно вереща, принялся извиваться в ее руках. — Давай-ка, ангелок, в постель… — нежно потормошила его мать. Вымыв руки и лицо и прочитав молитву, Янек забрался в кроватку. Ночная рубашка, которую сшили ему вчера, белела в полумраке комнаты, как цветок аквилегии в сумерках. Марина снова погладила кудрявую головку сына. Вернувшись к себе, она подкрасила перед зеркалом несколькими привычными мазками румян побледневшее лицо с подведенными, впавшими от пережитых волнений глазами, наскоро сменила подбитый мехом ярко-лазоревый кортель, в котором она с утра сидела дома и который был под шубой, на смирную одежду, какая нашлась под рукой в виде черно-синего летника, ярче оттенившего темным цветом белизну ее холеной шеи, ловким движением распустила по плечам волнистые пышные волосы и стала ждать удалого атамана. Как ни была она смятенна пережитым волнением, она думала только об одном: о необходимости немедленно и окончательно завоевать расположение становившегося теперь особенно нужным ей казака. Для этого есть ее красота и к помощи этого оружия она и прибегла. Через несколько секунд она услышала голос мужчины, который поносил, не стесняясь в выражениях, царедворцев в их толстых шубах, с большими бородами. Очевидно, заставлял их под присягой крест целовать, но их новые вассалы крепко держались против угроз, увиливая от присяги по самым незначительным поводам. Это было смешно: насколько ненавидел Заруцкий поляков, столько же ненавидел и московитов, насколько пренебрегал католической верою, столько же презирал и православие. — Предательство не может остаться безнаказанным! — властно и решительно сказала она. — Я желаю казни бояр. Пусть кровь их зальет улицы, пусть устрашаться москали и знают, что пощады к злодеям у меня нет. Вели наказать, жечь и грабить дома, бросать жен, детей на растерзание голодным псам. Не медли, — царица твоя того желает. — Как хочешь…— ее избранник пожал плечами, явно считая этот вопрос неважным по сравнению с собственными планами, и начал мыться. Вода в лохани из прозрачной стала молочно-серой. Мокрые темные завитки, прилипшие к затылку, наполнили Марину гордостью и вожделением. Ян сел, обтерся рубашкой и взял в руки протянутый боязливой, точно мышь, холопкой кубок. Донец запустил руки в ее волосы и притянул ее к себе, но их объятия не привели ни к чему, кроме поглаживаний и холодных поцелуев, которые не распалялись, а, напротив, угасали, вскоре он и вовсе уснул. Мнишек лежала рядом с ним и не могла отодвинуться — его рука так и осталась в ее волосах, к которым он приник щекой, как дитя к любимой игрушке. Она слушала его тихое, ровное дыхание, и нутро ее разрывалось от тоски. Проснулась Марина через несколько часов, когда сквозь ставни пробивался рассвет, касаясь сабли и порождая тусклый блеск вдоль всего лезвия. В щель между неплотно прикрытой дверью и стеной врывались звуки разгоравшегося мятежа. Эхо подхватывало их, начинало гонять по подвальным закоулкам, шелестело ими, словно охапкой сухих листьев. Вскоре Марине почудилось, что со всех сторон на нее надвигаются люди и они что-то шепчут, шепчут… — Очнись, Ян, очнись…— коханый лежал, как-то странно изогнувшись, силясь поднять голову, которая все никла. Она подхватила его, стала поднимать с ложа, тащить. В памяти жутко всплыло, как мятежная чернь, стала резать поляков, а свадьба ее превратилась в кровавую бойню, как погиб Димитр, поданные надругались над его телом, сожгли несчастную, израненную, окровавленную плоть, а прахом выстрелили из пушки! Нет, этого не может быть сейчас, атаман живой, вон даже застонал… — Вставай мой рыцарь! Ради Матки Бозки с Ясной горы, вставай…— тут на глаза попался тот самый кубок, поданный вчера дрожащей, точно осиный лист, служанкой. Опоили! — мелькнуло где-то в сознании, иначе какая еще вражеская сила превратила могучего исполина в существо слабее котенка ? Она не смогла его поднять, они рухнули вместе. Ничего больше не видя, не слыша, Марина упала на колени рядом с со своим отважным воителем, прильнула к нему, отчаянно надеясь отыскать хоть малую искорку жизни в этом обездвиженном хворью теле. Заруцкий смотрел молча, мертво, будто понимая, что все уже кончено, черные, всегда полные страсти глаза потускнели, а вишневые губы, его губы, которые иногда являлись Марине в греховных снах, превратились в белую полоску. Нет, держаться! Не показывать москалям своей слабости, не унижаться перед ними! Марина схватила его руку… Вот все, что им осталось, им обоим! Они ошиблись. Они не рассчитали, что выше всякой покорности и лености стоит на Руси православная вера. Знаменем сопротивления чужеземцам была в ту пору единственно вера. Казакам, этому перекати-полю, бездомным, безродным бродягам, было этого не понять. Жизнь, словно вспышка звезды, далёкая, короткая, яркая покидала Марысю. Она увядала постепенно и натужно, как день затухал блёклыми всполохами багряного заката на стенах темницы. Ее ничего не интересовало, не хотелось. Женщина медленно повернулась, нашарила рядом с собой глиняную корчагу и глотнула застоявшейся воды. Покосилась на ломоть черствого хлеба, валявшийся в соломе. Это есть она не смогла бы, даже если бы умирала с голоду. Но хоть узница маковой росинки в рот не брала уже который день, голода она не чувствовала. С тех пор как, смеясь, охранники, ненавидевшие все польское, свистя и улюлюкая, как на псовой охоте, заставили глядеть на тяжкую смерть атамана Ивана Заруцкого на кровавом колу, где он умирал почти двое суток, мешая проклятия «подлой боярщине, да выкормышу их Мишке Романову и его маленькой сучке Феодосии», как она цеплялась за сынишку,если бы могла спрятать от всех, втянуть его обратно в свое тело, храбрый мальчик не плакал совсем, а его все равно отобрали и увезли в неизвестном направлении, она не чувствовала вообще ничего: ни горя, ни страха, ни отчаяния. Петлю на крохотной шейке никак не могли затянуть – мальчик три часа мучился. Это было зимой, в промерзшем насквозь, заснеженном городе, и ее Янек, должно быть, просто окоченел в петле. Кто рассказал про это несчастной матери? Нашлись добрые люди… Мир, как говорится, не без добрых людей. Нет, об этом лучше не думать. Ни о чем нельзя думать. Только молиться милосердному Пану Иезусу, спать – только без снов — и считать шаги, от стены до стены. Иногда с тряпьем возилась, будто качала, звучно пела, эхо летело в решетках и прутьях железных, или поворачиваясь к двери ждала кого-то. Увы! Атаман Ян, как Марина любила называть его на польский манер, еще при жизни пережил крушение всех своих дерзновенных помыслов, а теперь разлучился и со своей возлюбленной в смерти. Комментарии : 1) Финал Марины и Заруцкого с незначительными деталями соответствует реальности. Атаман посадили на кол, их малолетнего ребенка повесили. Неудавшаяся русская царица умерла в тюремной камере в 1614 году. Так закончилась история великого авантюриста, а вместе с ним и история Смуты, породившей этот уникальный характер.