Глава 3
17 мая 2022 г., 00:59
1916 год. Осень.
Вечер приносит с близлежащей реки сырую прохладу, пробирающую до костей. Альберт, вытягиваясь на посту, силится вслушаться в крутящиеся в воздухе разрывы. Сменщики опаздывают, и Альберт нервно подёргивает плечом, встревоженно смотрит на наручные часы, подаренные ему отцом на 15-летие. Курт, представляя троицу из Оснабрюка, не преувеличивал, когда говорил об их безалаберности. — Идут, — мрачно произносит Генрих, караулящий вместе с Альбертом. Засмотревшись на поднимающийся из-за леса белёсый дым, Альберт впадает в полудремлющее состояние и не сразу поворачивается к неполной троице: Вильгельму и Филиппу. — Десять минут! — Генрих, смыкая челюсти, нависает над провинившимися. — Мы благодарны, что вы нас дождались. Так как госпожа смерть обходит нас стороной, я считаю, что нашим долгом будет воспользоваться дарованными преимуществами. — О чём ты, Вилли? — спрашивает Альберт, вылезая из-за плеча Генриха и стирая с глаз сонливость. — Вы не хотите оставить это гнилое местечко и искупаться? Отсюда до реки совсем недалеко! Проводим лето, пока не ударили холода. — И руки глиной промоем, — добавляет Филипп. — Вы перегрелись, — Альберт в полном соответствии с ожиданиями Генриха крутит пальцем у виска. — Мы до реки не дойдём — там англичане. — А если мы их вежливо попросим? В Рождество томми были очень добры к нам, так почему бы не заключить перемирие и осенью? — Разрешение, в таком случае, надо просить не у них, а у французов: земля и река-то тут не английские, — задумывается Филипп. Вильгельм шикает на него. — Закройте рты и вставайте на пост, — Генрих меняет пристыженного Филиппа и Альберта местами. Филипп показывает отвернувшемуся Генриху язык. — Если Леопольд краем уха услышит о вашей затее, он донесёт Гёртнеру. — Или пойдёт с нами без разговорчиков. Ему перед женой нужно показаться человеком, а то она своего любовника даже прятать не будет! — хихикает Вильгельм в сторону. Альберт не удерживается от скрытого смешка. И Генрих, и друзья из Оснабрюка понимают: всерьёз о вылазке к реке никто не говорит. Но шутки — единственное, что спасает от недавних тревожных слухов. Всё чаще говорят, что Британская империя намеревается пустить в бой новое оружие, которое окажет достойное сопротивление немецкой пехоте. Слухи эти пока не оправданы: немецкая пехота оставляет залитые её кровью метры и без использования новой техники. На стороне Англии — генералы, планы, расчёты, дух и справедливость. Отсмеявшись, Вильгельм встаёт на пост: он собран и не позволяет отголоску задорного характера проникнуть в его поведение в неподходящий момент. — Идиоты, — бурчит Генрих, отходя. — Им всё тут — шуточки. Разве они не понимают, что война, которую они ведут этими, своими же, руками когда-нибудь их сомнёт? Пойти на реку! Баловство! Альберт не комментирует — знает, что ответить, но не станет: Генрих его не поддержит. Отчасти его молчание вызвано и тем, что он не до конца выучил, разобрал Генриха и боится оступиться. О нём Альберту известно совсем немного — в основном то, что передал Курт: оба его младших брата погибли в этом году. Одного задавили обезумевшие лошади под Ковелем, второго смертельно ранило в голову во время Барановичской операции. Неделю назад Генриху пришло редкое, задержавшееся на месяц письмо из дома, в котором сообщалось о тяжёлом состоянии его жены. Так Альберт и вычислил: на болезни и смерть они смотрят по-разному. Генриху важно знать, сколько человек вернулось из боя и всем ли нуждающимся оказана медицинская помощь. Пустых слов о высшей цели войны и её героической составляющей он не выносит, но и не прерывает говорящих: смотрит на них жалостливо и затравленно. Из центральной части окопа доносится протяжный свист. Альберт и Генрих переглядываются. Их опасения подтверждает встрепенувшийся Курт. — Атака, — докладывает он, отворачиваясь к горизонту. Вершины деревьев стоящего в паре километров нетронутого леса покрылись водянистым туманом, спадающим на землю. Курт шлёпает Альберта по затылку: — Проглядели! — Если туман сгустится ещё сильнее, конца ночи мы не увидим, — недовольничает Альберт, сгребая гранаты, которых у него почти не осталось, в охапку. Курт — уже слабее — шлёпает его второй раз в назидание. — Пусть бы томми думали о том же. В общей суматохе трудно разобрать, что к чему. Рядом с Альбертом кто-то по-крестьянски громко ругается; он усмехается одними губами и кутается в шинель. Ползущий по земле туман — верный спутник смерти, пары которой поднимаются от земли вместе с разбуженными немцами, — хуже дождя. Лейтенант Гёртнер окружён рядовыми и младшим офицерским составом. Капеллана в августе смертельно ранили в голову, поэтому его обязанности до прибытия нового священника исполняет лично Гёртнер. — Аминь! — крестит он вооружённую паству и командует строиться. Его слушаются быстро и молча. Выступая, Альберт держался Генриха, вместе с ним выискивая яму, в которой можно было бы укрыться от осколков. Курт и его расчёт размещают пулемёты на небольшом пригорке. Альберт перекатывается в сторону, опалённый вспышкой красной осветительной ракеты. Воздух шипит. Влажность повышается — в нос ударяет запах мёртвой плоти. Спрятавшись за искусственной насыпью, Альберт соседствует с Леопольдом. Генриха не видать, и Альберт хочет вылезти искать его, но почти над самым ухом раздаётся разрыв артиллерийского снаряда. — Следи за левым флангом, — вынужденно напутствует Леопольд, винтовкой указывая в ночь. Соседство неприятно им обоим. Альберт понимающе кивает, хотя его глаза и уши ещё не могут уловить всего, что кроет в себе чрево линии фронта. Он напрягает слух: кажется, что свистят мелкокалиберные пули. Озябшие ноги в промокших сапогах коченеют, но Альберт боится двигаться и растирать руки — не хочет потерять бдительность. Над ним успокаивающе дребезжат пулемёты — где-то поблизости Курт. Приклад вжимая в плечо, Альберт сводит мушку с прицелом, показывает ствол винтовки из-за насыпи. Воевать приходится почти вслепую. Леопольд держится от него на расстоянии, целится, накрыв голову хомутом из шинели. Убеждённый, что старший товарищ на него не смотрит, Альберт, прикопав винтовку, снимает с пояса бряцающие гранаты — его любимицы. Одним броском Альберт попадает точно под ноги невнимательному британцу, но всё больше его броски подрывают землю. Раззадорив сам себя, Альберт чуть не попадает по Вильгельму: путает его с англичанином. Вилли тяжело дышит, не стирая с лица крупно скользящий по подбородку пот, долго переводит дыхание. Альберт, предварительно дёрнувший шнур, роняет гранату. Срабатывает сидящий в голове маятник. Альберт прыгает на опешившего Вильгельма, сваливая его с ног, жмётся к земле и открывает рот, чтобы уши не заложило от взрыва. Лицо измазывается в грязи. Мыском сапога Вильгельм бьёт его по ноге и поправляет каску. — Газовые гранаты кидать будут. Противогаз надень, — торопится Вильгельм, зажатый между Альбертом и землёй. — Надо дальше передать. — Понял, — он кивает, натягивая на лицо резиновую маску. Поднимает воротник и заправляет его в края противогаза, чтобы плотнее прижать к коже. — Леопольд! Как же Леопольд? Стёкла противогаза запотевают изнутри — Альберт протирает их снаружи. Мокрый воздух духотой жарит лицо. Место, ставшее Альберту и Леопольду укрытием, разодрано гранатой. Взрыв сбросил верхние слои земли, показав наслоенные друг на друга старые трупы. Теперь, куда ни кинешь взгляд, — везде из стенок новорождённой воронки торчат части грязных скелетов. Под ногой Альберта, как ветка, ломается кость. Он раскапывает землю руками, бросая её в сторону и выкрикивая имя Леопольда. Сквозь фильтр голос его звучит по-могильному глухо. — Альберт! Ты Филиппа или Франца видел? — Нет. А ты Курта? — бросив поиски, Альберт подбирается ближе к Вильгельму, который тщательно ощупывает себя. — Тоже нет. Не бойся — никуда они не денутся, — воодушевляет он. — Тогда зачем ты спросил? — Ерунда. Показалось, что осколком задело, а куда — не могу найти. И не больно, а ощущение какое-то недоброе. А если бы смертельно, я бы хотел ребятам передать, что… — Возьми себя в руки, — советует Альберт, а сам дрожит при мысли, что мог случайно убить и себя, и Вильгельма, и Леопольда. — Если и правда задело, то не упусти шанс побывать дома. Наешься там от пуза. А я за тебя побегаю. — Возьми мой шарф и обмотайся им. На удачу. Меня не подводил. Послушавшись его, Альберт шею скрывает под ярко-красным вязаным шарфом, которые обычно носят на себе пилоты. От Вильгельма он с криками "Газ! Газ!" бежит на север, затем заседает в дупле поваленного дерева. Змеиное шипение заглушает выстрелы. Поле отмирает. Над ним расползается горчично-жёлтый газ, высасывая последнюю жизнь. Лицо устроив в дупле и сгруппировавшись, Альберт наблюдает за смертью солдата, жестокости которой не находит оправдания. Противогаз солдата неплотно прилегает к лицу: он осознаёт это, когда полной грудью вдыхает опаляющий лёгкие удушливый газ. От боли в обожжённых лёгких он не может членораздельно говорить, но сквозь его плач Альберт распознаёт одну просьбу: поделиться с ним противогазом, проявить милосердие. Альберту ничто не угрожает, но он не высовывается из дупла и не убивает солдата. Вместо проявления милосердия он криво скашивает глаза и, поддавшись инстинкту, закрывает руками фильтр — создаёт дополнительный слой защиты. Вспоминается детская игра, в которой безопасность обеспечивают сложенные треугольником руки над головой — "домики". Выжидая, пока газ сдует ветром в сторону англо-французских позиций, Альберт ведёт счёт до ста. Между следующим числом — две секунды. Время тянется резиной. — Тринадцать, четырнадцать, пятнадцать…***
С лопатой в руках Альберт пробирается вглубь английской траншеи, сравнивая себя с африканским дикарём. Брошенная линия окопов почти всегда означает ловушки и растяжки на каждом шагу. Чувства Альберта всё ещё болезненно обострены. Он слышит писк за несколько метров и прерывает жизнь крысы метким ударом черенка по её голове. Поднимает её за лысый хвост: в полёте тело раскручивается как пропеллер. Кое-где лежат трупы, которые не успели убрать. На шее одного из них, выбившись из-под порванного воротника, блестит подвеска — золотой кулон, изображающий две розы с переплетёнными листьями-судьбами. Альберт предполагает, что Чарльзу — имя указано в документах и на жетоне — кулон на память подарила любимая девушка. Снимая с него украшение, знает, кому подарит его сам. Своих товарищей он встречает в солдатском блиндаже. Курт рукой ощупывает серый матрас двухэтажной койки и, удовлетворённый его мягкостью, под блаженный выдох ложится. — Растяжка! — кричит Франц под ноги Альберту. Испугавшись, Альберт пропускает последнюю ступеньку и неряшливо теряет равновесие. — По-моему, кровати у них лучше наших, — отстранённо говорит Курт. — Что-то мне подсказывает, что и крысы крупнее, — поддакивает Альберт, показывая недавний улов. Поднимает выше, чтобы было виднее. — Как думаете: у нас когда-нибудь такие же заведутся? — Без таких же консервов — точно нет, — высказывается Франц. Он успел побывать на кухне и ухватить запечатанные консервные банки. — Кто-нибудь умеет по-английски? Что такое "beef" и "pork"? — Говядина и свинина, — переводит Альберт, оставляя за собой последние слова: — Там нарисовано. — Слушай, Франц, что-то я не могу взять в толк: как же ты тогда картинки в местных журналах рассматриваешь? — Курт из-под подушки достаёт упомянутый журнал и открывает его перед лицом покрасневшего Франца. — Я бы и сам заметил рисунки… Не обязательно было умничать, — конфузится из-за своей глупости Франц. Он носит прозвище "иностранец", потому что ходит с французским ремнём, обут в русские сапоги, откуда-то имеет итальянскую фуражку и рыжими волосами напоминает шотландца, но никогда до войны не бывал за границей и ничего не смыслит в иностранных языках. — А ты, Альберт, под гимназиста не коси. — Veritas odium parit, — цитирует Альберт, нахально вскидывая голову и закатывая возбуждённо блестящие глаза. Никто из его новых знакомых не скрывает свою малую, в сравнении с Альбертом, образованность, в то время как он не считает нужным принижать свои познания в гуманитарных науках. Леопольд, например, еле кончил начальную школу и всю жизнь до войны провёл на огороде, выращивая овощи для осеннего рынка. Вспоминая о своих урожаях, в особенности о тыквах, он становится моложе и веселее; душой теплеет даже к Альберту. В двенадцатом году его кабачки выиграли деревенский конкурс в номинации "самый крупный овощ", чем он хвастается направо и налево. — Здесь ли спорить о том, кто и где учился? — разнимает их Курт, лениво встав с койки. Предостерегающе придерживает Франца, опасно близко подошедшего к Альберту, за плечо и спрашивает: — Кроме консервов, что-нибудь было? — На кухне каша осталась. Наваристая. Курт спохватился поздно. Альберту хочется перед ним доказать Францу неоспоримое превосходство и упомянуть, что, если бы не война, Франц не смог бы разговаривать с ним на равных, даже когда Альберту было пятнадцать, а ему, соответственно, семнадцать лет. Оставляя знаки Курта прекратить без внимания, Альберт отбрасывает крысу в сторону и подначивает Франца, распаляя перепалку и кормясь первыми признаками бешенства на его широком, веснушчатом и обычно добром лице. — Тем не менее, человек, находящийся в здравом уме, заметил бы рисунки сразу. Может быть, тебя подводит зрение? Сколько пальцев я показываю? — Три, — отвечает за Франца подошедший Гёртнер. При его появлении Альберт прячет руки за спину и равняется. Самый младший в отряде, он взял в привычку горбиться, выпячивать крупные позвонки между лопаток, чтобы другим казаться старше, но перед лейтенантом, напротив, показывает идеальную выправку — выслуживается. — Мне нужен человек для пересчёта патронов. — Герр лейтенант, разрешите мне! — просится Альберт. Курт оставляет на нём привычно-насмешливый взгляд. — Рихтер? Идём. Ликование взрывается в душе Альберта ракетой. Он оборачивается к Курту, кивает ему, а в мыслях уже идёт рядом с Гёртнером. Следуя за лейтенантом, повторяет движения и походку — размашистую и тяжёлую. Про себя смакует предстоящее задание. Гёртнер неправильно выразился, пересчитывать Альберт ничего не будет: организует группу из четырёх человек и станет ей руководить. В июле его впервые назначили на подобную работу, и с тех пор он выполняет её почти без конкуренции. Гёртнеру — прок от всегда выверенного выполнения, Альберту — удовольствие от мелкой власти, сосредоточенной в его руках, и от доверия старшего по званию. — Что произошло между тобой и Хофмайером? По голосу Гёртнера Альберт понимает, что он чем-то раздосадован. Это означает, что ответ должен быть тщательно подобран, а также безвреден для Франца — с его стороны было бы низко впутывать в мелкую ссору офицера. — Не смогли разрешить вопрос делёжки еды, герр лейтенант. — Ясно, — сухо отвечает Гёртнер. — Герстер сказал, ты его бросил. — Т-так точно, — поникшим голосом говорит Альберт. Он рад, что Леопольд не погиб, однако ему доставляет досаду факт того, что лейтенант узнал об этом происшествии, как наверняка узнал и о неловком обращении Альберта с гранатой. — Я не сообразил, что он был ближе к гранате, чем рядовой Келлер. Вы разрешаете начать оправдываться? — У нас убит почти весь офицерский состав, остальные ранены. Даже сержанта не сыскать. Двадцать три человека… А после твоих выходок свои точат зуб на своих, — формально обращается к Альберту Гёртнер. Ему нужно выговориться. — Столько погибших, а получили мы наполовину разрушенный и наполовину затопленный окоп. Ночи будут холодные, — он зажигает спичку, чтобы затянуться, и оставляет её догорать в руке. Болезненно слабый огонь тухнет через шесть секунд. Дым сносит ветром. Ломкое деревянное тело спички Гёртнер вкапывает в землю, сапогом выстроив могильный холм. — Какие слухи ходят о фронте в Германии? Неужели и сейчас людей заставляют верить, что наша борьба имеет цель, посланную Богом, и что мы не убийцы, нарушающие положения Гаагской конференции? Два года для них — пустота, приближение к очередному юбилею? — Герр… Обычно говорят, что мы так же невинны, как ваша спичка. Перед выпуском я писал сочинение на тему "Что приведёт Германию к расцвету?", где требовалось в основном рассуждать о войне, — виновато признаётся Альберт. Чистовой вариант сочинения нравился и ему, и учителю немецкого — образцовому молодому человеку с правильными чертами лица, которые портили очки с толстой оправой. По его мнению, Альберт смог вычленить скрытый смысл из знаменитой цитаты Бисмарка о стекленеющих глазах умирающего солдата: он написал, что человек, собирающийся вести войну, должен запастись отвагой и мужеством, которые позволят двигаться дальше, несмотря на ранящие душу смерти соотечественников, и что слова Бисмарка — предупреждение для тех, кто не может быть готов к испытаниям твёрдости мыслей. Свои аргументы он доказал переосмыслением цитат из романа «Йена или Седан?». Учитель остался доволен сочинением, поставил Альберту гордую единицу и похвалил за страсть к изучению современной литературы. — И каждый день начинался с прочтения сводок с фронта директором. Меня они всегда вдохновляли. — Вдохновляли? — На литературное творчество… Курт — ефрейтор Гроссе — в разговоре назвал меня военным корреспондентом. Я давал ему почитать свои заметки, — делится Альберт. Лицо Гёртнера отзывчиво расслабляется. — В Германию, значит, будешь возвращаться почти фенрихом? — Так точно! Меньше месяца ждать. — Буду рад видеть тебя в офицерских кругах, — Гёртнер резко оборачивается и, как сумасшедший, трясёт Альберта за плечи. Тогда он впервые замечает, какие уставшие у лейтенанта глаза и как много морщин на его не по возрасту взрослом лице. — Ты больше не веришь в ту чушь, которой тебя кормили с золотой ложечки? — Нет, — врёт Альберт. Лейтенант рассеянно кивает, показывает, где и что нужно пересчитать. Отходит в сторону с унтер-офицером. Дело в раненых, которых оказывается слишком много для траншейного госпиталя. Их обезображенные войной тела вызывают в Альберте ни с чем не сравнимое чувство — страх. Страх за то, что он может лишиться конечностей — рук, в особенности; что придётся зашивать навеки пустой рукав, набивать его и прятать в карман, ощущать боль несуществующей раны. От одной этой мысли его передёргивает.***
Утром пятнадцатого сентября опять стоит туман. От каждой тени приходится вздрагивать. Над нейтральной территорией, названной так будто в издевательство над всеми, кто нашёл на ней свой последний приют, кружатся вороны — единственные её обитатели. Они брезгуют пропитанными ядом войны телами погибших солдат — кормятся останками лошадей. На чьей-то неполной руке, повисшей на проволоке, сидит, издавая хриплое карканье, самый крупный ворон в стае. Ещё по-летнему жгучее солнце висит за стеной облаков, испепеляющих несгораемый рассвет. Измотанный бесконечными отступлениями, а потому избавившийся от сна Альберт почти всю минувшую ночь сидел над текстом письма домой, однообразным выражением лица встретив и закат, и рассвет. За полгода на фронте на язык Альберта налипло много невысказанного, но, собравшись с силами и будто предчувствуя смутную угрозу, тлеющую над землёй, он не может излить всё то, что кипит внутри. — "Любимая… Милая Мартль, напиши, пожалуйста, как поживают отец и братья. Всё ли хорошо у Клауса с оценками? Купил ли отец тебе новую куклу, как обещал?", — вымучивает он из себя вступление, после которого писать становится легче. — "Ты знаешь, что сейчас наша могучая Родина находится в состоянии войны почти со всем миром. Значит, от всех нас требуется сила. От каждого — своя. Тебе, наверное, тяжело будет читать то, что я напишу, и тем более понимать. Если так, попроси Клауса помочь. Главное, что я хотел передать тебе, будет ниже. Письмо выйдет, я чувствую, длинным, но тебе полезно тренировать чтение. Извини, что нам не удалось повидаться этим летом. Боюсь расстроить тебя ещё раз: я не знаю, когда смогу приехать. Но лишь потому, что я занят именно тем, что от меня требует кайзер, — службой Германии. Сейчас я нахожусь на Западном фронте, мы застряли во Франции. Постарайся не говорить об этом отцу, потому что я напишу ему отдельно. Мне хочется сделать ему сюрприз, понимаешь? В твоей голове теперь миллионы вопросов, не правда ли? Предугадать их все я не смогу — ты такая фантазёрка! Как мне кажется, важнее всего тебе знать, почему я не могу вернуться домой. Потому что таков мой долг. Я вынужден терпеть лишения, чтобы через время обрести нечто, что их пересилит. Порой и ты переживаешь что-то подобное. Только вспомни, как тяжело ты болела коклюшем и как после твоего выздоровления мы съездили на Октоберфест! Помню, ты выпросила у отца разрешение мне прокатиться на чёртовом колесе, а сама четырежды седлала лошадей на карусели. Стало тебе сейчас яснее, как важно иногда переживать трудности и неприятности? Обещаю, что мой приезд не заставит долго себя ждать. Нелегко писать о том, что происходит здесь. Я всё думаю, как выразиться так, чтобы не затруднить тебя. Лучше будет, если я расскажу о своих приключениях, когда приеду. Но должен же я рассказать хоть что-то! А будет ли тебе интересно? Ах, Мартль, если бы ты прямо сейчас могла дать мне ответ! Нет, пожалуй, писать я ничего не стану. Не злись на меня и пойми, что мне тяжело и одиноко, и лишь мысли о тебе и о нашем тёплом доме спасают меня и оберегают лучше каски на голове. Расскажи обо всём, что успело произойти с тобой со времени нашей последней встречи. Я буду жить до твоего письма, которое, надеюсь, получу уже скоро. А пока передавай привет Хильде, как только увидишься с ней! Не забывай, что я навсегда останусь твоим защитником и перед лицом настоящей опасности буду оберегать тебя", — Альберт закусывает конец карандаша, кончиком языка ощущая вкус солёной древесины. Он не встречался с сестрой — Мартой, Мартль, маленькой Изольдой — с Рождества. — "Дождись моего приезда, я приготовил тебе подарок. Твой совершенно целый и невредимый брат Альберт". В конце письма Альберт оставляет схематичный автопортрет с пририсованными на груди медалями. Зачёркнутые начерно неудачные слова он, сам того не заметив, превратил в проволоку и траншеи. Среди них автопортрет смотрится в особенности героическим и волевым. Под рисунком — тренировочная роспись, которую он меняет месяц от месяца. Рукой Альберт трогает верхнюю пуговицу кителя, заводит её под воротник. Когда-нибудь и в действительности его шею станет отяжелять железный крест. Ворочающийся во сне Курт вдруг пинает Альберта ногой. Альберт отсаживается от него. Места кругом немного: солдаты спят близко друг к другу, чтобы сохранять тепло, и между их телами приходится маневрировать. Сорок минут, потраченные непосредственно на письмо, он провёл в одной позе и основательно продрог. Кости поламывает, как при простуде. Просмотрев текст письма, Альберт складывает его и потягивается. У каблука его сапога подпрыгивает камешек. — Эй, слышишь? — Франц, тоже не спящий, машет Альберту рукой, прикладывает её к уху. — Шумит что-то… — Контузило? — сочувственно спрашивает Альберт, всё же прислушиваясь. Утро восхитительно спокойное. — Да нет же, тут другое! — Замолкните оба — спать мешаете. Мои, наверное, по гусям стреляют, а вы тут развели… — в полусне бормочет Курт и подсыпает под голову больше земли: она для него вроде подушки. Альберт протягивает ноги над его коленями. Версия Курта нравится Францу. Он облизывается, представляя, как будет обгладывать косточки диких птиц, если незамысловатая охота выйдет удачной, и забывает о тревожащем его шуме. О нём теперь волнуется Генрих, который вдруг втягивает носом сырой воздух, пропитанный гарью и ранее неизвестным запахом, достаёт бинокль и всматривается в ледяные щупальца тумана. Короткий разговор смолкает. Проходит не более минуты, и Альберт тоже начинает слышать: ревёт мотор, лязгают цепи. Смерть обзавелась современной колесницей? Он сжимает в руках винтовку до побеления костяшек. Из опоясывающего землю тумана выплывают огромные железные коробки ромбовидной формы, двигающиеся сами по себе. Машины. Шумные и огромные, они ползут вперёд, проламывая себе путь тяжёлыми корпусами. Пушки и пулемёты, установленные по их бокам, открывают огонь. Воронки от них остаются почти такие же, как от артиллерийских снарядов. Винтовочные патроны отскакивают от железной брони, не причиняя ей ущерба. Вовремя вскочившие на ноги, растормошённые появлением этих машин пулемётчики пробуют открыть по ним огонь. Усилия их напрасны. Вслед за машинами безвольными вереницами бредут англичане. Никто и не думает открывать по ним огонь — все отвлечены железными самоходами. Альберт первым решается на действие: перезаряжает винтовку, стреляет в четырёх англичан. Рукой ползает у пояса, на котором не осталось гранат, и, полный досадного гнева на себя за неумелое обращение с оружием, садится на корточки. Франц во все глаза смотрит на приближающиеся машины. Рот его приоткрыт, руки опущены, как если бы были лишены костей, тело схвачено судорогой. — Отступаем, — безвольно произносит Альберт. Срываясь на середине растянутого слова, расталкивает товарищей и кричит: — Бежим! Как по команде, из траншей выскакивает весь батальон. Альберт замечает, что машины едут медленнее, чем бежит человек, и позволяет себе остановиться, повторно пробует отстреляться. Курт, пробегая мимо, тянет его за воротник и глазами показывает куда-то вправо: некоторые солдаты останавливаются в ступоре, заторможённые страхом. Многие до войны не видели автомобилей, не говоря уже о новшествах техники. В слезах они падают на колени или, сбросив оцепенение, идут навстречу англичанам с поднятыми руками. Белые флаги сооружаются из маек и подштанников. Раненые погребены под колёсами машин. Над грохотом снарядов слышится хруст раздробленных костей и крики, переходящие в истерический плач. Альберт оборачивается в беге, чтобы посмотреть, как англичане и их машины справятся с брошенной траншеей. Его сердце колотится как мото. Когда машины переезжают траншею, паника захлёстывает его до удушья. Омерзительно-навязчивый запах смерти всплывает над землёй с новой, неподъёмной силой. Спастись, уцелеть, спрятаться в бункере, выбраться живым — бесцветная цель. — "Нам их не победить", — осознаёт Альберт. Он насквозь поражён страхом: не тем, что связывает руки, и не тем, что возникал до этого, когда воображение заставляло жалеть себя. Этот страх имеет другую природу — более опасную; этот страх завлекающий. Им приятно наслаждаться, когда он начинает бурлить в крови и расплываться в груди, но он же липнет к рёбрам и затмевает рассудок. Пропустив его появление, не вовремя остановив внимание на машинах, Альберт спотыкается о брошенную винтовку и падает, зацепившись за неё ногой. Сапоги вязнут в грязи. Он не может самостоятельно подняться и бежать дальше. Под обе руки его подхватывают Генрих и Франц, вытягивают, тащат дальше — к белеющей полоске света у горизонта. — Укрытие! Надо окопаться! — пытается докричаться Филипп. — Не успеем, — сердито говорит Вильгельм. — Воронки! — За мной! — Альберт делает знак Генриху и Францу, что может бежать сам, и ведёт их, Курта, Вильгельма и Филиппа за собой. Машины за их спинами справляются с колючей проволокой — наиболее надёжным, но безвременно устаревшим союзником германской армии. — Что это такое? Вы когда-нибудь видели, чтобы какая-то железяка сама собой… Как? — спрашивает Франц в отчаянии. — Чего гадать? Томми сплавили пластины и залили внутрь чай — вот и поехала коробка, — пытается шутить Курт. Смеётся только Альберт: неожиданно, резко и громко. Задерживает дыхание, смыкает губы руками, накручивает в голове отвлечённые мысли о кайзере Вильгельме, о Марте, но приступ смеха ничем не унять. Франц странно косится на него, остальные смотрят сочувственно. С неба градом сыплются осколки. Кого-то могло задеть, по лицам понять невозможно: они освещаются только при вспышках разрывов. У Курта заклинивает винтовку. Он громко ругается — очевидно, злится на себя за то, что бросил пулемёт в окопе. Альберт, не прекращая смеяться, выпрашивает гранаты. Ему их не дают: опасаются, как бы он ни бросил их под себя. — И что нам делать? — опять спрашивает Франц. — Бежать дальше. Они когда-нибудь остановятся, — за всех решает Генрих и первым лезет из воронки. Поддерживаемый Куртом, Альберт бежит за Генрихом. Вскоре у него открывается второе дыхание. Левее его обгоняет Вильгельм, делает следующий широкий шаг и качается: цвет его кителя между лопатками стремительно приобретает красный оттенок. Качнувшись ещё раз, Вильгельм падает вперёд. От соприкосновения с его телом взрывается мина. Ударная волна отбрасывает Альберта назад, валит с ног и засыпает землёй. На затылке печётся рана, заливая волосы кровью. Тело жгут попавшие по ногам осколки. На месте, куда упал Вильгельм, остались ошмётки формы, сжатый комок мяса и крови и левая кисть. Её молча поднимает Филипп. Бой продолжается десять часов.***
— Мы проиграли войну, — Гёртнера без перерыва подзывают к телефону уже несколько дней подряд. Боясь не проснуться и пропустить звонок, он не ложится спать. Новость о повреждении линии связи лейтенант воспринял как праздник. — У нас нет ничего против них… Пули, гранаты, проволока, артиллерия… Их не остановить. Запугать нас хотели — справились. — Не разлагайте наш боевой дух, герр лейтенант, — просит Альберт, зажимая уши. — А если сдаться в плен? Я слышал от Гайера, что французы хорошо обращаются с пленными. И женщины у них — о-го-го! — В плену тебя унизят, Франц, поверь мне, — говорит Генрих. — Не выход это. — А что выход? Борьба? Развитие технологий? Нет! Мы все перемрём до того, как поймём, как это работает. Бежать надо не в плен, а по домам, — Леопольд говорит не шутя. Он уже копит табак и еду для дезертирства. Гёртнер закрывает глаза на его приготовления. — Курт, ты ещё слушаешь? — справляясь с накатывающим волнами смехом, спрашивает Альберт. Молчать он не может, поэтому и льёт на Курта перемешанные мысли, не в силах остановиться. — Ты можешь поверить в то, что произошло? Я нет. Не выходит. Зачем вести войну, когда мы не способны в ней выиграть? Не правильнее ли было подождать, пока наши разработки — о, я уверен, что они имеются! — поставят на постоянное производство, и после этого объявлять войну? Как можно было позволить англичанам опередить нас? — Вышло, как вышло, а теперь война скорее кончится. Придёт мир, — Курт цепляется за оптимизм, всегда выручавший его раньше, но заметно сдаёт: в интонации проникает нежеланная ирония. — Подумай о доме. — В том и дело, что я постоянно думаю о том, каким будет наше возвращение. Ты не знаешь, что начнётся, когда мы вернёмся с позором. Нас никто не будет ждать, нам ничего не дадут. Нам нельзя возвращаться. Лучше кинуться на проволоку, чем спуститься с поезда. Ни кайзер, ни генералы так войну не кончат. В генералах я уверен: им, как никому другому, это будет невыгодно. И мы, кажется, обречены умирать здесь, пока инженеры не придумают, чем ответить. Сидящий чуть поодаль Филипп поднимает голову. Когда началась война, он только поступил на инженера вместе с Францем и Вильгельмом — как в школе держались вместе, так решили и после неё не терять друг друга. По инициативе Вильгельма, как у них было заведено. Его кисть Филипп оставил себе и не знает, что с ней делать: отправить матери покойного или похоронить в братской могиле. Мучаясь выбором, он ни с кем больше не разговаривает, даже с Францем. Тронутый первой осознанной мыслью Альберта на тему войны и гордый, как родитель, Курт затягивает песню о Фландрии. Он не певец: не попадает в ноты, сбивается с ритма. И тем не менее, ему подпевают все ветераны, бывшие при Ипре.
