Глава 11
16 апреля 2023 г., 11:41
1917 год. Осень.
Альберт медленно, с усилием приподнимает слипшиеся в пыли веки. В глубокой тишине молчит даже сквозящая боль. Прямо над ним, в высоком небе, плавно летит вытянутый цеппелин с маняще-чёрным крестом на блёклой ткани. Он почти слышит неторопливое верчение его моторов, почти дотрагивается пыльной рукой до его кабины. Деревянные пальцы сжимают землю в комок, держат перед полуслепыми глазами.
Мир, наступивший вместе с тишиной, разбивается о пронзительный звон, возникнувший в ушах. Альберт садится, покачиваясь от ленивого осеннего ветра. Плечи расправляются и касаются земляной стенки — он в воронке бомбы. По шее льётся что-то тёплое и мягкое. Альберт проводит ладонями по ушам: на них остаются разводы крови и грязи. Тупое сознание не откликается. Силой он поворачивает руку, чтобы узнать время. Часы — давний подарок отца — разбиты: стекло осыпается под движениями пальцев, стрелки встали.
Проблесками застывшего мышления Альберт догадывается, что нужно дождаться темноты. Он наполовину высовывается из воронки, используя только левую руку. Это смущает. Механически повернув голову направо, видит: в окаменевших пальцах зажато чужое предплечье. Он разжимает их, и конечность проваливается в мутно-грязное озерцо на дне воронки. Из него торчат мыски чужих сапог. Альберт опускает голову на мягкую землю и забывается.
Моросящий дождь проливается сверху, за ним следует вечерний холод. Капли падают мимо рта Альберта, стекают по узким щекам. Пересиливая животное желание остаться на месте, он осматривается и замечает ориентиры — французы от него по левую руку. Протерев увлажнённое лицо, он выгребает себя из воронки, ползёт вперёд, прячась под колкими ветвями железной проволоки. Рукой проваливается во что-то похожее на мягкое тесто — живот солдата, обмякшего на проволочных нитях. Отблески чувств током бьют по телу: Альберт вырывает руку из внутренностей трупа, резко, грубо вытирается об униформу.
В карманах умершего находит надкушенный шоколад и жадно съедает его; цепким движением срывает с его пояса флягу. Она наполнена всего на половину, но Альберт не экономит воду и жадно смачивает обветренные губы, причмокивая ими, как лошадь. На миг закрыв воспалённые глаза, он представляет себя купающимся в озере размером с дирижабль, повиснувшим над головой. Сухая улыбка складывается на губах, первые мысли рождаются в пухнущей от боли голове: «Прикажу новобранцам отдать всю воду мне».
Из-за подрагивающей дали горизонта выкатывается жирный овал луны. В переплетении проволоки виднеется окоп, в котором немецкие части провели последние полтора месяца, безрезультатно пытаясь продвинуться южнее.
Ползя параллельно извивающейся траншейной линии, но держась в отдалении от неё, он почти достигает выхода из окопа. Под лунным светом лениво блестит дождевая вода, наполнившая траншею.
Упершись ногами в стенки, держась руками за скользкую, податливую после дождя землю, Альберт спускается. Сердце громко ударяется о рёбра, когда подошва его сапог тревожит водную гладь. Слишком громко — слишком опасно. За поворотом воздух разбивает чужая речь. Альберт прижимается к стенке и принимает мёртвое положение. Некстати сводит острой резьбой живот — он проглатывает накатившую рвоту и чувствует на языке металлическую горчинку.
Беспокойно просвечивая перед собой дорогу, мимо него с ручным фонариком в руках проходит французский солдат. Когда он становится спиной к Альберту, тот кидается ему на спину, выбивая фонарик из рук. Он плохо рассчитывает свои силы: пропускает удары, некрепко держится на ногах и слишком поздно замечает нож в руках противника — лезвие распарывает нитки кителя и скользит по коже руки. Француз валит Альберта, и ледяная червивая вода омывает его лицо. Неумолимое, как смерть лезвие, приближается к его глазам; Альберт обеими руками пытается сдержать натиск и наглатывается воды. В конвульсивном движении он бьёт ступнёй по ноге француза, перекатывается, садится сверху и вырывает нож из рук француза.
Опасаясь привлечь ещё большее внимание, он затыкает рот противника кулаком порезанной руки. Сжимая челюсти, терпя боль от прокушенной кожи, перерезает ему горло. Отрезав от его рубашки лоскут, Альберт накладывает слабый жгут выше места ножевого ранения.
В трёх метрах от него — разорённое пулемётное гнездо. Покрытый истраченной лентой и ошмётками простреленной кожи, возле «Максима» лежит Отто — помощник наводчика. Его холодное тело отдаёт зловонием. Под ним Альберт находит Курта: он мягко дышит, как будто спит. Заботливо осмотрев тело друга, устанавливает, что у него прострелена нога в области колена, однако, куда именно попала пуля, невозможно понять — штанина насквозь пропиталась тягучей кровью и прикипела к ране. Альберт расталкивает Курта, преждевременно зажав его рот ладонью. В глазах друга светится молчаливое понимание — он кивает в сторону выхода из траншеи, кое-как, давясь воздухом, взваливает Курта на спину.
Очередная воронка. Голова Альберта плавится под свинцовым натиском, но он вынуждает себя думать. Потеряться на линии фронта — почти что умереть. Оставленная на прошлой неделе позиция лежит примерно в двух километрах от новой. Догадался ли доверенный ему отряд отойти туда?
Измотанные до предела, остаток ночи они справляют там же, обмениваясь друг с другом вымученными переглядываниями. До появления робкого рассвета Курт копошится в ноге и сдерживает стоны.
— Лучше бы ты меня бросил, — говорит Курт.
— Помолчи, — грубо и резко отвечает Альберт.
Он обязан Курту своей невзрачной жизнью и должен сполна выплатить долг. На родине его ждёт родная мать, друзья, брошенная жизнь — ко всему этому он обязан вернуться, всё это обязан оживить. Тщательно скрываемые Куртом полустоны заглушает яростный удар артиллерии. Последними остатками воды Альберт помогает ему промыть рану. На следующий день идут в полный рост, иначе Курту было бы неудобно. Он неловко подпрыгивает на здоровой ноге, перекинув руку через сгорбленную спину товарища.
Оставив Курта у сгнившего дерева, Альберт пробирается в сбитый самолёт, давит ногами стеклянные осколки кабины. Укусы вшей чувствуются ярче, чем когда-либо, — он их расчёсывает, ногтями сдирая кожу чуть ли не до крови. С мёртвого пилота снимает куртку, находит в ней сложенную карту местности. Благодаря ей вспоминает, что совсем рядом — километрах в четырёх — стоит разрушенная усердной бомбардировкой деревня, и решает двинуться к ней.
Останавливаться приходится чаще, чем рассчитывал Альберт, и виной тому он сам. Его бьёт озноб, и даже пилотская куртка, в которую он с усердием кутается, не помогает согреться. Зрение меркнет. Ноги подкашиваются так, что из-за него они с Куртом три раза едва не падают. Курт предлагает остановиться, переждать приступ. Альберт отрицательно трясёт головой, жмурясь от свинцовой боли, разбивающей голову.
К ночи у него разыгрывается бешеная лихорадка и, как укушенная, подскакивает температура. Ноги наливаются тяжестью, словно после многочасового марша. Курт настаивает на привале, в течение которого Альберта безостановочно рвёт жёлто-зелёной мякотью.
— Подхватил заразу, что ли? — глупо спрашивает Курт, трогая его влажный, пылающий лоб.
Альберт измученно кивает и обессиленно закрывает глаза, натягивая куртку поверх головы. Ослабшее сознание молит об отдыхе.
— Надо только до деревни дойти…
— А если она пустует?
— В «маузере» два патрона точно осталось, — шепчет он одними губами, приоткрывая крышку кобуры. — Только стреляй, пожалуйста, в голову.
Обычно умирают на рассвете, когда тяга к жизни ослабевает после изнурительной ночи. Как только солнце вновь показывается из-за далёкого горизонта, Альберт поднимается на дрожащие ноги. Умрёт он — умрёт и Курт. Отплёвываясь от застывшей во рту рвоты, он говорит о готовности и необходимости двинуться дальше.
Издалека виднеется оставшийся нетронутым шпиль деревенской церкви. Путь к ней лежит со стороны деревенского кладбища, развороченного грубыми выстрелами артиллерии. Как только Альберт смутно начинает осознавать, где идёт, его бросает в мелкую — не лихорадочную — дрожь. Он отворачивается от крестов, зажмуривает глаза. От беспомощности Курт отскакивает от него в сторону и даёт свалиться на землю, уткнуть в неё заплаканное лицо.
***
Стойкий запах разложения и нечистот брызжет в воздухе. Альберт разлепляет глаза. Он лежит на подобии подстилки. Подвальное помещение, в котором он находится, полно раненых. Большинство из них не перевязано должным образом. Напротив бьётся в нескончаемой агонии незнакомый солдат без нижней челюсти — зачем тратить на него медикаменты? Мимо снуют обмоченные кровью санитары. Правее слышится треск перепиливаемых костей. Напрягая руки, Альберт садится. В теле чувствуется унизительная слабость. Плечо перевязано и практически обездвижено шершавым бинтом. Ухватившись за штанину санитара, Альберт требует вывести его отсюда. Коряво ухмыльнувшись, санитар отходит и возвращается с запыхавшимся Францем Хофмайером. — Очнулся! — нелепо восклицает он. — Сколько я тут? — голова по-прежнему трещит, но жар чувствуется слабее. — Дня три или четыре, я думаю. — Где мы? Много нас? — Помедленнее, герр лейтенант, — шутливо говорит Франц. — Куда тебя, тифозного, несёт? Когда мы вас с Куртом нашли, ты уже почти при смерти был. Теперь отлежаться надо. Альберт копит силы для следующего вопроса. Мышцы тянет, словно он все эти дни бодрствовал, но не удержал в голове совершенно ничего. От глухо-шипящего слова «тифус» бросает в дрожь. — Ты не знаешь, когда мне можно будет встать? — Не раньше четверга — это уж точно. А может, и подольше полежать придётся. Герр Штернберг — он всем вам диагнозы назначает — сказал, что нужно дождаться, пока тебя второй раз лихорадка не хватит, а потом отправить на эту… Дезинфекцию. — Спасибо, Франц, — он ложится на бок. — Мне надо обдумать кое-что. Прежде чем сон охватывает его тело, Альберт заставляет себя мыслить как офицер. Больше трёх дней оставаться в этом так называемом лазарете он не имеет права. Надо срочно искать капитана Гёртнера, докладывать, командовать, выводить людей. Болезненная слабость борется с клубящимися в голове соображениями, одерживая значительный успех. День проходит в постоянной борьбе со сном, в нахождении в состояниях зыбкого забытья длиною в полтора часа. До следующего дня Альберт не успевает задать вслух вопрос, вспыхивающий в затемнённом сознании, — вопрос о судьбе Курта. Утром Франц не даёт ему внятного ответа. Он мямлит, чешет широкой рукой рыжий покрой затылка и переминается с ноги на ногу. Тягучее подозрение растягивается внутри Альберта, вспыхивает наглая злость. Как смеет Франц утаивать что-то от офицера? И следом — самодовольный восторг. Лейтенант в восемнадцать с половиной лет! Он представляет себя в парадном мундире, который ему ещё не доводилось надевать, с ещё не полученными орденами на груди. Солнце отражается в углах железного креста, слепя глаза собравшихся посмотреть на награждение. Даже генерал жмурится, присваивая ему капитанские погоны. Трудно решить, что делать с гонораром: оставить себе или отправить Клаусу в обход отца. — «Приберечь для новых сапог мне и Курту!», — выбирает он, закидывая руку за голову. Обедает Альберт теперь с Францем, хотя тот говорит, что в дни приступа было ровно так же. Что за нужда ему с ним возиться? Франц не объясняется, но подносит лучшее, что может раздобыть: хлеб и мясо утки, подстреленной кем-то из солдат. — Франц, — серьёзно начинает Альберт, осторожно откусив кусок хлеба. — Не знаю, почему ты так упрямишься против того, чтобы рассказать мне правду о Курте, но ты пойми, как важно мне узнать о нём. Ты знаешь: я обязан ему жизнью, нас связывает дружба. И вас тоже! Как я могу оставаться в неведении? — Герр Штернберг и меня к тебе пустил через силу. Говорил, что тебя нужно в карантин сажать и держать отдельно от всех, — неубедительно оправдывается Франц. Альберт не уверен, что дело только в его заразности. Он так же вреден для соседей, как и они для него: вши у всех одинаковые. — Штернберг, возможно, плохо понимает ситуацию. Да и причём тут это? Я лишь хочу знать, жив ли Курт, — устав от упорства Франца, Альберт переходит в наступление: — Не дашь ответ — и я всё это сейчас же съем, — в подтверждение своей угрозы он откусывает четверть утиного крыла и заедает хлебом. Желудок отвечает сдавленным урчанием. — Съем и заработаю себе дизентерию, а портки менять тебя заставлю. — Себя бы пожалел, — обижается Франц. — Глупо так себя вести. Сможешь вечером на ногах стоять — отведу к Курту. Медленно переваривается пища в поднабитом животе. Сладкая дрёма сковывает тело и замедляет мысли. Спустя время, Альберт соглашается с Францем: ему бы о себе позаботиться и не есть так много и так жадно. Но соблазн испытать тепло, вызванное не лихорадочными ударами, а перевариваемой пищей, пересиливает рациональность. За свою жизнь он испытал так мало удовольствия, что даже утки и хлеба хватает для беглого счастья. Но к вечеру ему удаётся встать. После болезни идти приходится по стенке или держась за Франца. Вместе они забираются вглубь подвала, переступая через вытянутые ноги солдат. Почти все их хозяева — бесполезные теперь калеки. Альберт решает твёрдо: тех, кто до конца недели не оправится, придётся бросить — вряд ли удастся наладить сообщение с тылом и вывезти их. На месте санитаров он не стал бы тратить на них бинты и хлороформ. Исключение — Курт, чьё колено крепко перевязано бинтом, сквозь который приступают кислые кровяные пятна. Несмотря на бледность, он оживлённо играет в карты со своим соседом — одноруким сержантом. — Минуту, Берт, — Курт кидает помятую карту поверх трефовой десятки сержанта и довольно облизывает губы. — Ну что, выходили тебя? — спрашивает он, не глядя. — Как видишь. Что твоя нога? — Не пуля, всего лишь осколок, а таких дел наворотил. Пообещали, что резать ничего не станут. Вот только ходить смогу не скоро — повреждён сустав. И сколько крови из меня вылилось! Целыми вёдрами собирали. — А теперь ты бледен, как аристократ. — Готовлюсь входить в твой круг. — Рад, что ты остался жив, — признаёт Альберт отчего-то хриплым голосом. — Вижу, для тебя тут есть развлечения. — А то как же, — ухмыляется он. — И тебе стоило бы научиться в карты играть: не соскучишься. Альберт только грустно мотает головой и обещает прийти ещё раз чуть позже, когда Курт не будет занят. Явиться к нему он хочет по делу. Горячая молодость просит начать действовать, а не бесконечно отдыхать среди будущих трупов. Звать офицеров в этот склеп стыдно: Альберт слишком уважает авторитет Гёртнера, чтобы просить его провести совещание в этих жалких условиях. Прежде чем лечь, Альберт, неуклюже прихрамывая на обе ноги, проходит лазарет насквозь, пересчитывает тех его обитателей, которые могут на что-то сгодиться. Большинство из них ему незнакомы и безразличны, но искажённые и разрушенные судьбы тех, кого он знает по отряду, тревожат. Поэтичный и ветреный Макс Кольбе, забившись в угол, смотрит дикой крысой и грызёт облезлые пальцы и острые ногти. Лучший стрелок отряда беспомощно ощупывает воздух, лишённый теперь возможности видеть: оба его глаза закрыты, на щеках — остатки последних слёз. Откуда-то принесли парнишку, ещё младше Альберта. Дёргаясь, он беззвучно шевелит губами и вытягивает по-женски тонкие и неприспособленные к оружию руки. Его грудь разодрана в клочья: рёбра воткнулись в лёгкие, пустив туда кровь из разорванных вен и артерий. — Оставьте его, — серым голосом просит Альберт такого же юного санитара, который беспомощно целится воздушной ватой в грудь раненого. — Ему отведены минуты. — Мой долг — спасать тех, кто… — Как ему поможет вата? — жестоко усмехается Альберт. Солдат издаёт последний молящий стон и вместе с пузырём крови выпускает из тела короткую, не успевшую познать трепещущий мир жизнь. — Жаль, что такой молодой человек не дожил до конца войны, но такова цена нашей победы. Он внёс достойный вклад. Вы были с ним знакомы? — санитар молчит, напряжённо ворочая глазами по сторонам. — Оставьте дурость и не позвольте умереть другим. На следующий день он опять приходит к Курту, боязливо оглядываясь. Курт смеётся: уж не расстрела ли опасается Альберт? — Я к тебе по серьёзному делу. Сможешь попросить кого-нибудь созвать всех оставшихся офицеров на совещание этой ночью от моего имени? У тебя знакомых много. — Франца мы с тобой оба прекрасно знаем, — говорит Курт и щурится: — А меня ты привлекаешь по другой причине? Альберт пунцово краснеет. — Ты мог бы тоже пойти — для поддержки. Постоишь снаружи, послушаешь. Я тебе костыли добуду, — он смущённо смотрит на Курта и расцветает, когда тот соглашается.***
У Курта ловко получается управляться с костылями, словно они являются прямыми продолжениями его рук. Пряча ладони в карманы, Альберт упрашивает дежурного санитара дать им время на прогулку и давит офицерским званием. Ночью его потрёпанные войной погоны, хлипко сидящие на плечах, едва различимы. Санитар мнётся до того момента, пока Курт не шепчет ему на ухо нечто, что заставляет его вздрогнуть и оставить упрямство. Он просит только, чтобы они вернулись до рассвета. Остатки бурной ноябрьской склоки на время отступили, позволив последнему в этом году теплу задержаться над Францией. Ветром разогнаны тучи и облака на тёмном небе; близко к земле мерцают плавным дыханием далёкие звёзды. Альберт, уставший от подъёма по лестнице, рьяно глотает чистый воздух. Привыкнувшие к темноте глаза без труда, как по сигналу, отыскивают выученные в школе созвездия. — А ты, оказывается, романтик: любишь звёзды. Никогда бы не подумал, что это в твоём характере, — Курт останавливается рядом. — Нет, просто на небе так тихо. Когда я только пришёл в себя, — там, в воронке, — мне хотелось остаться в ней навсегда. У меня пропал слух, и было так спокойно, как будто… Я и не знаю, с чем сравнить. И сейчас я чувствую себя так же. Говорят, в космосе совсем нет звука. — Не может такого быть, — простодушно возражает Курт. — Как же звуку не быть, если и под водой всё слышно? — Я тоже в это не верю, — он смахивает с прямого лба отросшую чёлку. — Куда нам? — В церковь. Им не встречается ни один постовой. Рыхлые развалины деревни грузом вины давят на Альберта. Разбросанные на улицах вещи, забытые при побеге местных жителей, вызывают в потёмках его сердца жалкую тоску. Пустить войну на свою землю, — какая глупость со стороны французов! Из-под обвалившихся домов, разбитых бомбами, торчат не разрушенные ещё основания. По ним спешно бегают крысы. Окна единственной деревенской церкви слабо пропускают свет свечей, зажжённых внутри. Встав под изображением Девы Марии, скорбно склонившей голову, Курт с Альбертом крестятся. Внутри церкви на скамьях сидят шестеро человек. Среди них нет ни одного настоящего офицера. На третьем от алтаря ряду, занимая половину скамьи, тучно разваливается баварец-фельдфебель, недавно переведённый с Восточного фронта, и накручивает кончик завитого уса на толстый палец. Перед ним — унтер и ефрейтор. Двое — обычные рядовые: связист и артиллерист. Свесив к полу ноги, на алтаре сидит невозмутимо курящий Леопольд Герстер — тоже фельдфебель. — Добрый вечер, господа, — привлекает к себе внимание Альберт, нарушая молчаливое таинство. — Лейтенант Рихтер, как ваше здоровье? — учтиво интересуется баварец, привстав со своего места. — В порядке, благодарю вас, — растерянно отвечает он и конфузится. — Если ничто не затрудняет твоей речи, потрудись объяснить, зачем мы здесь, — насмешливо скрипит Леопольд. — Рядовым ты был смирным, а как возвысился — стал горазд на громкие слова. О чём расскажешь на этот раз: о героизме на поле боя? — Я ожидал увидеть здесь капитана Гёртнера. — Может быть, удастся повидаться с ним на том свете. Альберт раскачивается на ногах и крепко хватается за спину скамьи. Похолодевшими губами спрашивает: «Как же вы смогли отойти?». — Я взял командование на себя. Предложил остаться здесь, вместо того чтобы дальше ползать по окопам, — зло бросает Леопольд. — Несогласных можешь похоронить, если считаешь их смерть достойной. — Это государственная измена, — Альберт весь трясётся. — Мы должны вернуться на позиции. Организовать наступление, связаться со штабом. Мы можем?.. — Отсюда — нет, — пожимает плечами радист. — Рихтер, вы говорите о возвращении, но как же раненые? — аккуратно уточняет фельдфебель. — Оставим их здесь. Как только мы запросим поддержку у штаба, их заберут, — прежде чем воздух разрезает следующий вопрос, Альберт звонко продолжает: — Я не закончил. С ранеными здесь ничего не станется. Сколько выживших сможет вести бой? — Тридцать два. У нас есть пулемёты и гранаты. — Газовые? — Нет. — В таком случае я предлагаю следующее: часть наших солдат будет вести заградительный огонь, пока остальные подберутся к траншее и используют корпуса отработанных газовых гранат. Французы будут мешкать с противогазами, а мы тем временем захватим траншею. Что с огнемётами? — Филипп, кажется, прихватил один. Почти без горючей смеси, — неохотно признаёт Леопольд. — Она нам на руку в любом количестве. Главное — захватить радиопередатчики и дождаться ответа из штаба. Мы либо справимся с этим, либо погибнем с честью. Стоя перед этой малой публикой, Альберт чувствует себя одарённым оратором. На его гладком лице не дёргается ни один мускул во время ровного, уверенного планирования. И пусть его последние слова звучат фальшиво и правды в них нисколько — он проявляет себя лидером. Не разделяя его чувств, Леопольд кривит улыбку. — Вот и полезла из тебя офицерская гниль, — он шумно встаёт и подходит к Альберту. — Зря я тебя пожалел. Благодаря моей милости ты сейчас стоишь здесь и охмуряешь нас, а мог бы догнивать у кладбища. Как думаешь, правы были русские, когда казнили всех офицеров? — Ты большевик? — Я человек — мне моя жизнь дорога. Курт о тебе зря печётся: ты и ногтя его не стоишь. Нам, простым людям, лучше здесь дождаться конца войны и разойтись по домам, чем зазря гибнуть из-за молокососа. Ущемлённый его словами, Альберт сжимает кулаки и тонким, неокрепшим после болезни телом подаётся вперёд. Леопольд краснеет, сдерживая едкий смех. Шутя, он бьёт своим грубым крестьянским кулаком в живот и глаз Альберта. Резкая боль взрывается в нём. — Довольно! — вмешивается баварец, останавливая следующий удар Леопольда. — Бросьте мальчишество. Разрешим вопрос цивилизованно: кто за идею лейтенанта Рихтера? Вверх поднимется четыре руки — лишь одна перевесила. Хладнокровным молчанием встречают предложение Альберта артиллерист и Леопольд. — «Американцы сходят с ума по своей демократии, но она совершенно мешает управлению». Скривившись, он выходит из церкви и сталкивается в дверях с курящим там Куртом, насмешливо опалив его костыли взглядом. Баварец облегчённо улыбается Альберту, который, свернувшись, опасливо держится за глаз. Вокруг него краснеют, расползаясь, кровоподтёки. В голове уже составлен, в сущности, бесполезный рапорт на Леопольда. — Благодарю за содействие, господа, — перетерпев спазм, говорит Альберт. — Я обозначу наши главные цели, как-то: пересчёт раненых, патронов, прочего вооружения, которым мы располагаем; добыча пустых газовых гранат; распределение боевых задач; подготовка штурмовой группы, состоящей из десяти человек и командующего. — Вас? — усмехается в усы баварец. — Да, меня, как старшего по званию. Вас, герр фельдфебель, назначаю своим заместителем. На этом предлагаю закончить на сегодня, — он прикладывает руку к непокрытой голове. — Что это с Леопольдом? — задаёт последовательный вопрос Курт, когда Альберт на трясущихся ногах выходит из церкви. — Соскучился по дому. Я бы его повесил, но, думаю, скоро он сам от нас уйдёт, — брезгливо отзывается Альберт. — Меня неплохо приняли. Выслушали. Согласились передать командование, — договаривает он с нежностью. — Жаль, что тебя с нами не будет. — Под твоим командованием опасно показывать нос из траншеи. — Почему? — Синяк тебе за какие слова влепили? — Альберт сконфуженно прикрывает рукой гематому. — Не злись — я это по-дружески. Ты толковый парень и медалей заслуживаешь. За ранение, отвагу, доблесть, проявленную в сражении, исполнение офицерского долга и, пожалуй, за самые чистые сапоги в имперской армии. Целых пять, только подумай! — шутит Курт, пальцем врезаясь в место крепления орденской ленты. — Но власть — это не про тебя. — Считаешь, я не могу командовать людьми? — Можешь, — оговаривается Курт. — Да только ты порывистый, Берт, и больно вспыльчивый. Нервный, много говоришь. Таких обычно стреляют. Справедливые слова друга останавливают Альберта от прорезавшегося в нём возмущения. Курт прав, и тем больнее понимать, что его некомпетентность настолько очевидна. В груди слабо зреет мальчишеская обида и потухает, залитая молниеносно пришедшей на ум идеей. — Ты сможешь когда-нибудь всё это записать на бумаге? Всё, что ты как солдат думаешь обо мне. Я хочу быть примером для подчинённых, а не тираном. Мне нужно знать себя со стороны, — объясняет он. — Хоть на бинте пиши — мне всё равно. Но завтра к полудню будь готов. Курт снисходительно смотрит на его заплывший глаз, на покрытое чёрными тифозными точками задумчивое лицо и посмеивается. Поймав стойкое равновесие на здоровой ноге, на секунду разводит руки в стороны и склоняется в притворно-почтительном поклоне. — Чего ещё изволите, ваше превосходительство господин лейтенант фон Рихтер? — сладко тянет он. Альберт замирает и беззаботно, забыв о недавней сконфуженности, смеётся в кулак, не имея возможности справиться с накатившим на него смехом. От растянутой улыбки болят щёки. Отсмеявшись, он выпрямляется и принимает гордый вид. — Приказываю сопроводить меня в покои. Пора почивать. Глаза Альберта наливаются тяжестью. Спускаясь обратно в подвал, он идёт после Курта, готовый поддержать его. Ставшее обыденным чувство подкатывающей к животу тяжести сковывает нутро. Улыбка медленно сходит с его лица, опускаясь в кислое сжатие тонких губ. У лестницы он приостанавливается и отдыхает возле стены. — Устал? — Курт пронзает его внимательными глазами. Альберт молча зевает. — Ничего, отдохни. И голову свою пока не нагружай — лопнет. — Сам знаю. А ты не забудь про мой приказ, — лениво выговаривает он. — Я ведь не шутил. — Я понял. Доброй ночи. Альберт только кивает и, дойдя до своего места, укладывается на него; как одеялом, укрывается пилотской курткой. Он засыпает быстро и спит крепко, словно вновь оказался в мирном Берлине и от его незрелых, принятых на скорую руку решений не зависят судьбы людей. Его проглатывает мягкая тишина.
