Глава 12
20 мая 2023 г., 23:04
1931 год. Лето.
С двадцать девятого года Альберт живёт в бешеном, изматывающем ритме большого города. Его желание работать в «Беобахтере» было пресечено финансовыми возможностями партии: ездить из редакции в Мюнхене в берлинский отдел каждый день — дорого, и газета перестаёт издаваться в столице. Другим выходом — неприятным, но вынужденным — становится «Ангрифф» Геббельса. В ней антисемитские статьи пишутся с ещё большим размахом, чем у Розенберга. Вынужденный работать и по выходным, Альберт жертвует воскресными прогулками с Флорин: при всей его странной любви к ней будущее страны летит впереди чувств.
Кипящее изнутри здание редакции шумит возле Циммерштрассе. За плотными дверьми раздаются дребезжащие телефонные звонки и по сотне знаков в минуту выбивают звонкие клавиши печатных машинок. Альберт перепечатывает черновик с присущей ему дотошностью, но летняя жара и плохо проветриваемое помещение снижают его производительность. Зная это, он не уходил с вечера и взялся перепечатать весь черновой материал за ночь — не успел. Дитфрид, зашедший в редакцию, чтобы вытащить оттуда Альберта, обмахивается бумагами, которые нашёл на его рабочем столе, ходит от стены к стене.
— Не кажется ли тебе, что в отношении Флорин ты слишком полагаешься на случай?
— Что ты имеешь в виду? — Альберт ставит точку и отодвигает от себя «Континенталь». Пальцы затяжно ноют.
— Ты правда веришь в то, что она упадёт тебе в руки? Вы видитесь раз в месяц!
С годами непоколебимый авторитет, которым Дитфрид обладал перед Альбертом в детстве и раннем юношестве, стал утрачиваться. Пусть он всё ещё опытнее в делах, касающихся личной жизни, его романтизм переродился в непримечательную пошлость: он стал любителем кабаре, скрывающих за своими пышными дверьми низменные утехи. Бывая в «Эльдорадо», он хвастается тем, что мельком видел там Рёма с очередным его дружком, и выдаёт это за достижение, которому стоит подражать. Его личная жизнь, находясь на показном подъёме, на самом деле пребывает в упадке — дольше недели он с «друзьями» не проводит.
— Тебе не хватает самодисциплины, — замечает на это Альберт.
— Чтобы я сидел и, как ты, до старости обжимался с бумажками? Этого я наглотался в бизнесе, — Дитфрид переворачивает «веер» и протяжно смеётся: — Неужели ты составляешь — что это? — досье на Циглера? Ваша дружба покрепче нашей.
— Порядок нужен и в раю — всяк знает истину сию, — декларирует Альберт. — Сегодня Циглер — нам соратник, а завтра переметнётся обратно к социалистам. Его дела на стороне могут подмочить нашу репутацию и сбить партию со второго места в Рейхстаге.
— Смотрите, какое рыцарское благородство! Будто и не знаем мы никакой Флорин.
— Циглер сам по себе — фигура разменная.
Будь у Альберта желание спорить с Дитфридом, он упомянул бы о своей давней привязанности к составлению подобий досье, которую он развивает с военных лет. В те годы он составлял краткие характеристики приближённых офицеров в записной книжке, при случае писал на них рапорты и был сторонником организации военно-полевых судов. В семнадцатом году над ним перестала висеть наблюдательность Курта, и он перестал быть другом тех, с кем когда-то жил на равных условиях, и вырос в грязного, нелюбимого ими палача. Влияние старшего товарища ослабевает и теперь: он погружён в семейные страсти, а его возлюбленная Карин никогда не даст «поганому наци» переступить порог её дома. Словом, Альберт волен в силу возможностей следить за теми, кто больше всего интересует его, и наиболее толстое дело у него заведено на Циглера. Его биографию Альберт собирает из случайно брошенных фраз, со слов их общих знакомых, в том числе и Флорин, которую использует как наблюдателя.
— Не теряй голову — присматривайся и к ней тоже.
— Она тебе не нравится?
— Она чистое золото, но есть в её внешности что-то еврейское — вот, что меня смущает. Её нос…
— Французский.
— Только ли?
Альберт делает широкий круг глазами и возвращается к статье. Молчание быстро надоедает Дитфриду и, пролистав дело Циглера, он вспоминает:
— Послушай, это может быть тебе интересно: если в ближайшие полгода «Дойче банк» не откроется, Циглер останется на мели.
— Он может хранить сбережения в других банках.
— Значит, он клиент еврейско-масонской общины — на плаву осталась только она, — бросает Дитфрид. — И это тоже можно вписать в его биографию. А я бы занял у тебя тысячу рейхсмарок на две недели — нужно заплатить прислуге.
— Возьми больше — на будущее, — Альберт хорошо знает эту песню, как и то, что своих денег ему больше не видать. Боготворя политику США и заигравшись с векселями, Дитфрид залез в постоянно растущую долговую яму, из которой не в состоянии выползти самостоятельно. Он продолжает жить богемно, словно ничего вокруг не происходит, и занимает всё больше, но его вкусы утрачивают утончённость. Из прислуги он оставил одну лишь уборщицу, которая до знакомства с ним танцевала в «Мока Эфти». — Только почему ты ей платишь?
— Пока я был в Гамбурге, Франциска познакомилась с какими-то суфражистками и сошла с ума. Мои условия её занятости теперь несправедливы. Выражаясь её словами, три «К» Бисмарка — устаревшая модель.
— Женись на ней.
— В ней из достоинств — только умение готовить и красота: по-твоему, я смогу жить с ней? Тем более её отец — булочник. Я для неё как святой, — Дитфрид быстро пересчитывает марки и засовывает их в карман. — Я уповаю на то, что однажды появится следующая ступень после BDM, куда войдут женщины от 18-ти лет. Я бы заставил её вступить в этот союз в целях перевоспитания.
— Да здравствует тотальный контроль! — Альберт забирает у Дитфрида бумаги и запирает их в ящике стола. Только что напечатанную статью берёт в руки. — Идём. В час дня я уже должен быть у Тегельского озера. А ты?
— Посижу у Ашингера и послушаю, что говорят вокруг. Досадно, что в последнее время там подают скверный хакепетер.
Перед уходом Альберт заглядывает к редактору и отдаёт ему статью. Поднимается вопрос о её заголовке, и Альберт предлагает следующий вариант: «Изгнание Моисея из Египта. Тысячу лет спустя».
— Рихтер, вы отсылаете читателя к Библии и будто обличаете штурмовиков. Наша газета проповедует другие истины — неужели это вам неизвестно? — скучающим тоном спрашивает редактор.
Альберт крепко задумывается.
— В таком случае… «Выстрел в спину шупо»?
Выстрел в спину шупо. Городская берлинская полиция в последние годы проявляет всё меньше осмотрительности. Кажется, она расслабилась под натиском капиталистических манипуляторов. Продолжая давить коммунистов на майских демонстрациях, верные псы Гжезинского забывают позаботиться о простых гражданах города с четырёхмиллионным населением. В прошлую пятницу, десятого июля 1931 года, один из представителей городского правопорядка — Рубен Фогельзанк — обманом заставил двенадцатилетнего Дитера Херца оказать ему услуги сексуального характера, нарушив не только §175, но и параграф о растлении малолетних. За его посрамлённую честь вступился брат пострадавшего — девятнадцатилетний шарфюрер СА Хартмут Херц — и двое его товарищей. Проникнув в квартиру Фогельзанга на Софиенштрассе, молодые защитники Германии подвергли справедливому народному суду самого насильника и его супругу, после чего подожгли их спальню.
В следующем абзаце Альберт лаконично описывает биографию доблестного Хартмута и обличает Фогельзанга, замеченного, в том числе, во взяточничестве, давлении на целый ряд арестованных и лжесвидетельствовании на суде. Статья оканчивается справедливым выводом: «Наша дорогая полиция не залечит укусы, сделанные подлым еврейским клещом в изнеженные бока её служащих».
Альберт и Дитфрид выскакивают на проезжую часть под протяжно-нервный гудок машины: они оба едва не попали под её колёса. Суетливый Берлин находится в движении, несмотря на разгар рабочего дня. За место на тротуаре борются разносчики газет, продавцы фруктов, бедняки и уличные музыканты. Бешеная пляска цифр на прилавках, в газетах, за витринами; потушенный свет в высотных вавилонских башнях — они помнят о «чёрном вторнике». Алекс изрыт — идёт ускоренное строительство новых станций метро, — и, чтобы сесть на 41-й трамвай до Тегеля, приходится делать широкий крюк вокруг площади. Голодный Дитфрид недолго прощается с Альбертом и сворачивает к Фридрихштрассе.
***
Близость к тюрьме не мешает золотой репутации Тегельского озера, пользующегося широкой популярностью у спортивной молодёжи. Над островами будто ежедневно нависает плотный купол, оберегающий их от лишних шумов и суеты. На примятой свежей траве выстроена сцена с невысокой трибуной, позади которой, разливаясь красным пятном, висит выглаженный флаг со свастикой. Выбирая кадр для лучшей фотографии, Альберт вспоминает день Путча: в Мюнхене флаги и штандарты блистали так же ярко и так же указывали путь в светлое, зыбкое и почти несбыточное будущее. Солнечный крест твёрдо стоит на опоре, имя которой — немецкие патриоты, лучшие люди страны. Более половины млн членов партии и 6,4 млн избирателей на последних выборах — вся эта мощь на стороне справедливости. Перед сценой длинными рядами выставлены деревянные столы, покрытые белой краской, и лавки. Правее и левее сцены — места для раздачи еды. Пока они пустуют, рабочие развешивают над ними блекло-синие тенты — июль пришёл жаркий и изнуряющий. Чуть поодаль кучкуются шатры, предназначенные для организаторов. Все эти приготовления приурочены к благотворительной акции, проводимой на деньги промышленников, предпринимателей, магнатов, банкиров и старой аристократии. Одним из инициаторов мероприятия стал Циглер: в своей прошлой социал-демократической жизни он спонсировал деятельность враждебно настроенной Красной помощи. — Ах, Альберт, мы с Йозефом как раз спорили, придёшь ли ты! — легко ступая по траве, подбегает к нему отчего-то разгорячённая Флорин и подставляет щёки. — Посмотри, какие милые очки он мне подарил. Она опускает очки с макушки на переносицу и игриво высовывает язык. Прозрачные стёкла и пластиковая круглая оправа подчёркивают во Флорин её цветущую натуру — Альберт умилённо улыбается. — Ты как будто слепая. — У слепых линзы тёмные, а мои очки — от солнца. В них глаза не слепнут, — поучает она и резко берёт его за руку. — Скажем Йозефу, что ты уже здесь. Спеша за Флорин, Альберт расстёгивает свой летний пиджак. Циглер уединённо курит у шатра. Перед тем как подойти к Альберту, он приглаживает вспотевшие усы к верхней губе и выдувает сигаретный дым в сторону. — Альберт, добрый день. Рад видеть вас. — Флорин сказала, вы меня не ждали. — Она соврала, — Циглер переманивает Флорин к себе и обнимает её за талию. — Я был уверен, что вы не пропустите это мероприятие — вы так неравнодушны к бедным слоям населения нашей Родины! Но Флорин всё говорила, что вместо вас придёт… — Дитфрид? — догадывается Альберт. — Да! Я люблю его, — Флорин целует Циглера в щёку и тихо посмеивается. — Альберт, не обижайся, пожалуйста, на меня за такие мысли, но разве ты с удовольствием бываешь на природе? — Я городской житель. — Это всё теперь неважно: ты здесь и можешь меня сфотографировать. — Рад быть тебе полезен, — выдавливает он из себя хлипкую улыбку. Альберт дважды снимает Флорин вместе с Циглером, а затем фотографирует её отдельно — на фоне озера и лежащих за ним лесистых островков. Она старательно позирует, подражая манере Дитрих и Чеховой: загадочно опуская длинные, завитые ресницы и томно улыбаясь, поворачивается к фотоаппарату спиной и вполоборота, заводит изящные руки за голову, закрывает ладонью половину лица. Эти фотографии красивы, и Альберт готов развесить их на всех рекламных столбах, но лучшие кадры он делает тогда, когда Флорин устаёт придумывать позы, когда задумывается над новым положением рук и тела, когда оборачивается на его голос и рассыпается в звёздной улыбке. На неё уходит половина плёнки. — Ты хотела бы играть в театре? — Я бы не смогла врать и притворяться другим человеком каждый день своей жизни. Это так изнуряет и убивает всё человеческое! С большим удовольствием я бы пела, но не умею. — Кто сказал тебе это? — Всё мужчины, которые слушали, — она задумывается — Альберт ловит загадочное выражение её лица фотоаппаратом. — Если бы я исполнила перед тобой «Выходные и солнце», ты бы меня возненавидел. — Ерунда, — её голос кажется Альберту лучшим из всех, что он слышал за жизнь. Тёплый и плавный, словно созданный для любви, он всегда звучит в его голове. — За одну песню, исполненную тобой для меня, я готов уйти работать в «Берлинер моргенпост». Он не кривит испорченной душой и полон искренне-светлого желания сделать то, о чём говорит. В жизни могут найтись вещи, которые заменят политику, фюрера и Германию — простое человеческое счастье, пока ещё непонятное ему, но теоретически привлекательное: жена, дом, мирная работа. Ногтем указательного пальца Альберт проводит по руке Флорин и повторяет: — Ты хочешь этого? — Не этого — другого, — она с сомнением смотрит на него и говорит не то, что хотела: — Я хочу возвратиться сюда, когда вокруг не будет людей, и устроить пикник. — Со мной? — И Йозефом — с вами обоими. Упомянутый Йозеф увлекает её. Перед началом раздачи еды даётся слово каждому, кто вложил деньги в мероприятие. Циглер произносит длинную и скучную речь, которая интересует только Флорин: она прикусывает то верхнюю, то нижнюю губу и нервно мнёт пальцами рукава платья, ловя его слова. К Альберту приходит жгучее осознание того, что он проиграл Циглеру. Он не понимает только, как могла Флорин так скоро передумать и бросить его ради этого банкира: всё указывало на её беспрекословную любовь, которая должна была длиться и длиться годами. — «Она может любить нас обоих. Такое случается», — думает Альберт, рассеянно слушая бесконечную речь. — «Мы с ним в одинаковом положении, пока Флорин мечется и выбирает. Он не получает больше меня, а я получаю достаточно», — он не верит сам себе. Городская беднота начинает толпиться вокруг мест раздачи задолго до конца речи. Голод гонит людей. Среди серых лиц хорошо можно различить тех, кто столкнулся с нищетой только после двадцать девятого года: они одеты в хорошие, пусть и изрядно поношенные костюмы и платья, и в меру причёсаны. Всё ради создания пустого образа. Подобные им люди продолжают презрительно озираться по сторонам и избегают близкого контакта с бедняками старого порядка. Несмотря на эти различия, все они с одинаковой прожорливостью тянутся к столам и жестяным кастрюлям, наполненным гороховым супом. Юноши из СА, недавно вступившие в ряды штурмовиков, вынуждены простаивать у кастрюль и разливать суп по тарелкам, мыть их, вытирать и пускать по кругу. Вчера — грубые уличные бандиты, сегодня — ангелы на службе у Единого, они вежливо обращаются к тем, кого в душе люто презирают.***
В конце недели остатки зарплаты, сбережения на покупку собственной квартиры — в тридцать лет пора прекратить кочевой образ жизни — и часть гонорара за статью месяца Альберт тратит на аренду «Майбаха». Водительских прав у него нет — он никогда не сидел за рулём, и на помощь приходит Дитфрид, согласившийся на день стать его личным водителем. Условие только одно — Франциска едет с ними. Альберт согласен на всё. Флорин визжит от девичьего восторга, когда к порогу её дома подъезжает одна из новейших автомобильных моделей. Альберт не признаётся, что машина вовсе не его, а Флорин ему верит и даже не спрашивает, почему ведёт Дитфрид. За Циглером они не заезжают — встречают его на озёрах. Флорин берёт руководство по поиску места для пикника на себя и уходит вдаль от суеты: желающих заняться парусным спортом в выходные немало. Ей удаётся отыскать в меру отчуждённое место — подобие пляжа, находящееся в истинно природном виде. Вместе с Франциской Флорин стелет на голой земле сине-красное покрывало в широкую клетку и расставляет тарелки с сырами, колбасами и бутербродами с сочной ветчиной, скрытой под двумя кусками тонкого белого хлеба. Завершив приготовления, она снимает с себя верхнюю одежду. Оставшись в красном купальнике с лифом в крапинку, не бежит в воду, а садится на покрывало и приглашает Альберта и Циглера к себе. — Не удивляйтесь, я хочу обсудить с вами обстоятельство, которое меня тревожит. Оно касается политики. Вы оба знаете, что я не приемлю её и стараюсь держаться в стороне от мужских игр. Но тот путь, который вы выбрали, вынуждает меня вмешаться в течение ваших жизней. Хоть один из вас понимает, что вы делаете? Я уверена, что нет, иначе вы больше не являетесь теми людьми, с которыми я была знакома. — Что-то произошло? — берёт её за руку Циглер. — Пока нет. Но вы навлекаете на меня и на себя позор, — вздыхает Флорин. — Альберт, ты говорил о готовности работать в другой газете. Йозеф, ты не раз жаловался на то, что твоими деньгами оплачивается выпивка преступников из СА. Что значат для вас эти слова? — Отвечу за себя, но, уверен, Альберт согласится со мной. Тебе невозможно соврать — каждое наше слово правдиво, — говорит Циглер. Альберт согласно мычит. — Вы уйдёте от Гитлера? — Всенепременно. Флорин поочерёдно обнимает их и, словно не было в ней этой странной серьёзности, зовёт Франциску в воду. — Женская доброта, — посмеивается Циглер. — Что вы об этом думаете? — О её словах? Флорин не осознаёт серьёзности нашей деятельности, — Альберт боковым зрением касается лица Циглера. Ему важно сейчас узнать, с кем из них он честен: с ним или с Флорин? — Вы не хотите воспринять её всерьёз? Даже если она может быть права? — Я не собираюсь отвечать перед ней за свои политические взгляды. Они её не касаются. — Если вы, Альберт, предпочтёте обманывать её, я не стану ей говорить, но и понять вас не смогу. — Йозеф, её капризы сулят мне потерю единственной работы и бедность. Циглер хрустит плечевыми суставами и, раздевшись, присоединяется к плещущимся девушкам. Альберт подворачивает края штанин и заходит в воду по щиколотки. Сказанное Циглером не отпускает его: вести двойную игру и играть перед Флорин демократа он не сможет, не выдержит. Когда-нибудь она узнает и не сможет его простить — её сердце слишком щепетильно. Рассеяв бдительность, Альберт попадается в руки Дитфриду, который обрушивает ему на голову озёрный водопад из своих рук. — Ты не читал прогноз погоды? Сегодня льёт как из ведра! — весело говорит он. — О чём вы шептались? — Флорин попросила меня и Циглера выйти из партии. Он согласен, — Альберт протирает лицо и укладывает промокшие волосы. — Я бросить всё это не могу. — Женщины, как известно, — субъекты очень легкомысленные. Даже самые серьёзные их рассуждения не держатся в головах дольше часа. Мы, мужчины, предрасположены к постоянной борьбе в отличие от женщин, которые не способны обозначить свои цели: их жизнь — череда желаний, растянутых порой на десятилетия. — Ты циник. — Зови меня хоть консерватором, и я восприму это как комплимент, поскольку в этом вопросе наши отцы были правы, — Дитфрид приобнимает его и произносит невзначай: — Между прочим, твоя фамилия недавно всполошила весь Берлин, ты знаешь? Удивлённый и задумчивый, Альберт не знает ничего. Параноидальная мысль: «Неужели меня в чём-то обвиняют?» — не соотносится со спокойствием, выраженном на лице Дитфрида. Во рту он держит дорогую южноамериканскую сигару, в руках — свёрнутый номер газеты. — В «Темпо» пишут, что фон Рихтеры возвращаются на экономическую арену, с которой их сместил кризис. Ты не слышал ни про смерть отца, ни про потерю вашего состояния? — Что за чепуху ты мелешь, Дитфрид? — Читай. Выпуск газеты переходит в руки Альберту. Внезапная кончина Йоахима фон Рихтера в конце тысяча девятьсот двадцать девятого года продолжила череду несчастий на историческом пути знаменитой фамилии. Фон Рихтеры, обладавшие несколькими крупными предприятиями по изготовлению сапог в Бранденбурге, понесли крупные убытки с октября того года. Перспектива закрытия банковских счетов плохо сказалась на здоровье владельца семейного бизнеса, перенёсшего к тому времени два инфаркта: третий приступ забрал его жизнь. Исходя из текста завещания, наследником состояния был объявлен второй сын Й. фон Рихтера — Клаус фон Рихтер. Он оказался недостаточно изворотлив для того, чтобы спасти семейное дело, и в середине прошлого года объявил о банкротстве. О горькой кончине фамилии трубила вся экономическая элита города, пока в начале месяца К. фон Рихтер не объявил о своём участии в создании благотворительной общественной организации в рамках партийной программы НСДАП. Уже на этой неделе состоялась благотворительная акция, позволившая людям разглядеть в немецких фаши миролюбивое начало. О том, стал ли успех на прошлых выборах толчком, повлиявшим на возвращение социалистических идей в партийную программу, много рассуждают в обществе… К вечеру рубашка Альберта всё ещё влажная. Флорин, убедившая его искупаться, теперь одаряет своим вниманием исключительно Циглера и беспрерывно о чём-то перешёптывается с ним. Альберт в задумчивости сидит рядом. Её странно сформулированная просьба не даёт ему покоя и возвращает к желанию оставить партию. Он не понимает только, что заставило её думать в этом направлении: беспокойство о нём? непонимание деятельности национал-социалистов? неоправданный внутренний стыд? Уж не кажется ли ей позором дружба с членом противоречивой НСДАП? Если так, то он готов избавить её от лишней неловкости. Циглер согласился предать идеалы партии, словно они ему безразличны. Альберта удивляет он сам: может ли любовь — любовь ли? — к Флорин вытеснить из его души любовь к многострадальному отечеству? Вдоволь накупавшись, Дитфрид и Франциска сидят в стороне: он — на земле, она — на его коленях. В перерывах между страстными лобзаниями Дитфрид кормит её с рук, как послушного ручного зверька. Альберт смотрит на них завистливо. Дитфрид знает, чего хочет от любви, а потому добивается её без усилий — Альберт до сих пор скрывает от себя, кем должна стать для него Флорин. Командиршей, берущей верх над его слабостями и управляющей ими, как Карин? Подчинённой, сидящей на поводке и не смеющей ступить дальше, чем позвонит он — модель Дитфрида и Франциски? Деликатно-услужливой и знающей своё дело бельгийской проституткой? Тихой и незаметной матерью из его воспоминаний? Или Мартой? Из растерянности произрастает неуёмная, жгучая ревность. Сколько бы он не убеждал себя, что это низко, её семена не выжечь. С одной стороны стоит ущемлённое этим полуинвалидным чувством достоинство: Циглер — всего лишь банкир, выходец из так называемого рабочего класса. С другой — сложная человеческая химия. — Альберт, я могу тебя побеспокоить? — Флорин робко подходит к нему, как последний солнечный луч уходящего дня. Берёт под руку, отводит в сторону — в лес, где уже начинает расцветать звучание ночи. — Я часто вспоминаю нашу первую встречу и пытаюсь понять, что заставило тебя тогда мне помочь. — Ты показалась мне особенной. И сейчас кажешься. — Почему? — Потому что ты сложносочинённая, — он кладёт руку на сердце. — Все те чувства, которые ты пробуждаешь во мне своими мыслями, поведением и речью, они не поддаются рационализму. Я хотел бы разобраться в них, но это кажется невыполнимым. И можно ли объединить их в одно слово — лю-бовь? Любовь! Всё говорит о том, что я люблю тебя: сердцем, телом, разумом, душой, если хочешь. — Ты часто представлял, как скажешь это? — он не отвечает: сбитое дыхание и редкий блеск в глазах пересиливают слова. — И что говорила я? — Что тоже любишь, — начинает он и осекается: — Но это не так? — Нет, — дальше она могла бы не продолжать — Альберта второй раз за день окатило ледяной водой. Но Флорин не молчит. — Раньше любить тебя было увлекательно, но сегодня любовь мне в тягость. Ты мне не безразличен, но любовь — помилуй! Что может быть между нами? — Тогда кто? Циглер? — Я не люблю и его, но мы женимся в сентябре и хотели видеть тебя шафером, — говорит она и добавляет: — Это была моя идея. Я приглашу подруг — они тебе понравятся. Можешь выбрать себе любую: все они вдовы или никогда не были замужем. — Однажды ты будешь моей? На один раз? — Тебе нужно моё тело? Один поцелуй твой. Его пальцы поджимаются — какая слабость! Флорин вытягивается всем своим стройным и желанным телом и касается его дрожащих губ. Альберт берёт её за голову, гладит белую шею, ключицы, плечи; рукой волочится по телу и проникает под ворот её блузки. Единственного поцелуя — слабого и неискреннего — ему мало. Сдерживая Флорин одной рукой, другой расстёгивает тугие пуговицы. Отпустить Флорин сейчас, чтобы она навсегда оставила его, он не может. Она не любит никого — значит, ничто не мешает ей стать его. Болезненно-замутнённым взглядом Альберт пробегается по лицу Флорин и не замечает на нём ни улыбки, ни следа удовольствия — только страх. Со следующего дня они не видятся до осени.***
В день свадьбы на Флорин надето кружевное тюлевое платье с подолом, покрывающим мыски туфель. В присутствии Альберта она ещё не была настолько свободной и радостной. Он открывает для себя, что в Тегеле Флорин гнусно соврала ему в лицо: она влюблена в Циглера и обожает его, как ребёнок родителя. Встречи тет-а-тет с Альбертом она избегает, а он не настаивает. Случай в лесу прощён, но не забыт. В церкви, держа венцы над возлюбленными, Альберт охвачен замёрзшим спокойствием. Он не выпивает, не обременяет Флорин своим вниманием, предпринимает несуразные попытки кокетничать с её подругами. На банкете говорит тост, желает жениху и невесте долгой совместной жизни и только, а затем уходит. Душа оттаивает только в трамвае. Домой Альберт заходит ради того, чтобы вытащить повязку из комода и натянуть её на рукав. В процессе хочется сходить куда-нибудь на Инвалиденштрассе или Розенталерплац послушать шлягеры, но после — только к штурмовикам, готовым выпивать в течение каждой минуты своей жизни. В пивной выступает духовой оркестр, исполняющий по кругу авангардную музыку. — Была бы у меня дубинка — я бы взял её и вломился в его дом, — сетует Альберт вслух, зная, что его не слушают. — Но нельзя — у Циглера есть деньги. Он нужен только из-за денег… — Альберт говорит уже не столько о его значимости для движения, сколько о выборе Флорин. Она предала его и обманула, выставив насильником. Но прежде всего виноват Циглер, который очаровал её и захватил. Когда-то — порядка семи лет назад — Альберт установил для себя дневную норму потребляемого алкоголя, боясь не справиться с зависимостью, и покорно следовал своим правилам. В окружении двадцати — не меньше — случайных людей, под прессом минорного настроения он решает упиться до потери сознания. Восемнадцатый год и Мюнхен — всё прошло через алкоголь. Альберт пьёт на брудершафт не с Дитфридом и не с Хартмутом Херцем — героем его статьи. Через него проходят Гансы, Райнеры, Фрицы и Оскары; пиво, текила, портвейн и белая дорожка порошка. По требованию Дитфрида оркестр играет «Стражу на Рейне», знакомую ему и Альберту с детства. «Звучит призыв, как грома звон, как лязг мечей, — в бой батальон». Коричневорубашечники с пьяными лицами выпячивают грудь. «Германец — светел, твёрд душой — границу защитит собой». Альберт допивает сладкую настойку и встаёт на стол. «Не знай тревог, край мой родной: на века оставлю я весь Рейн с тобой». Под отзвуки припева Альберт первым вскидывает правую руку в салютующем жесте и трижды кричит: «Зиг Хайль!». Справедливости нельзя добиться общим стремлением к ней, как бы страстно оно ни было. Победа заключается в трудоёмкой борьбе.
