Дорогой дневник

      А Артур решил сделать Молли компресс на больное местечко. Доработав до конца первой сентябрьской недели, он вышел в отпуск и две недели провел дома, убегая в гараж лишь тогда, когда Молли была занята готовкой или курами. Дневник Тома Риддла покрывался пылью, закинутый на кухонный буфет.       Это были чудесные и совершенно необычные две недели в жизни Молли Уизли. Иногда, чувствуя Артура рядом с собой, она закрывала глаза и представляла далекие времена своей юности, словно не родился еще даже Билл, и все впереди, и ничего с ней, кроме Хогвартса, еще и не произошло. Они так давно не оставались одни, что давно забыли – какого это, говорить не только о хозяйстве, или министерских делах Артура, или детях, а просто говорить. Держаться за руки. Слушать по радио песни Селестины Уорлок. К счастью Молли и Артура, дети, а особенно Рон, в школе притихли; Перси раз в неделю отправлял письмо с заверениями, что все под контролем, даже Фред с Джорджем еще не натворили ничего за рамками своих обычных дел. Джинни чуток тяжелее, чем остальным, но это понятно, все переживаемо – она же первокурсница. Написав слова поддержки дочери, муж и жена решили передохнуть от своих детей и хотя бы до конца отпуска не беспокоить их письмами. Все их дети любили школу и хорошо к ней адаптировались.       Это были чудесные две недели, промелькнули они чудеснейшим образом быстро, и, сидя на своей кухне одним чудесным осенним понедельником Молли Уизли поняла, что ей совершенно нечем заняться. Она накормила кур, перемыла посуду вручную, словно маггл, и снова села. Даже до полудня было далеко. Две прекрасные недели с мужем оставили после себя вкус горечи от того, что они прошли, от того, что так не может быть всегда. Может быть, когда они станут совсем старыми, и все их дети уже не будут учиться в школе и обзаведутся своими семьями, и у них с Артуром будут внуки, и ему не нужно будет ходить на работу… Нет, Молли не хотелось задумываться так надолго. Еще надо дожить.       Поняла, чем заняться. Нужно было все же написать детям раньше, но они с мужем так давно не проводили время вместе. Через несколько часов перед Молли лежало по большому хорошему письму к Фреду, Джорджу, Рону и Джинни. Последним был Перси; с ним, как с номинальным главой Уизли в школе, Молли и так общалась больше, но почему-то именно сегодня Перси беспокоил ее сильнее всего. Молли задумалась, но причина неприятных ощущений в груди пришла резким озарением. Это был сон, который пришел к ней дважды – один раз в начале отпуска Артура, во второй раз несколькими днями позже. Сон был страшный, и он был про Перси – про того ответственного и исполнительного ребенка, который никогда не доставлял Молли тревог и хлопот. Во сне Перси был необычайно печален. Бродя по темным коридорам, заполненных книгами, он ускользал от матери, проскальзывая сквозь стеллажи, словно призрак. «Перси», - шепнула Молли, но он словно втянулся в стеллаж, и она осталась одна. По пробуждении Молли не было страшно. Скорее просто как-то тревожно и тошно.       И она вспомнила об одиноком парне, нашедшем свое пристанище наверху ее не очень чистого кухонного буфета; она сама не знала, почему спрятала дневник от Артура – тот все равно вряд ли что-то бы написал, а Том, как поняла Молли, мог только отвечать. А если бы он и написал, то кому – неизвестной никому в доме Джули?       Она думала о парне, у которого родители даже если не умерли тогда, к 1943 году, то точно уже давно мертвы сейчас, а его одноклассники - уже пожившие люди с детьми и внуками, а мир, который он знал и любил, уже обратился в воспоминание, как сам мир юности Молли, где не было Волдеморта, воспоминаний о войне и страха того, что когда-нибудь все это вернется. Но не стоит об этом думать.       (Том, все мизерные силы которого истощились после кратких и неустойчивых снов Молли Уизли, пребывал в каком-то полусне измотанного болезнью человека и едва сумел сообразить, что ему снова написали).       «Как ты, Том?»       «Джулс! Какая радость снова тебя читать!»       Имя, которое она себе выбрала, ей совершенно не нравилось. Ей и собственное то не особо нравилось, а это еще больше, особенно в той короткой форме, которую написал дневник, словно они были друзьями.       «Не называй меня так».       «О. Хорошо. Извини меня, Джули. Просто подумал… ну, неважно».       «???»       «Ну, я подумал, что я рассказал тебе о себе большее, чем кому-либо еще за последние пятьдесят лет. Да и до этого, знаешь, в Хогвартсе я не особо распространялся о своей семейной истории. Не считал это предметом, достойным светской беседы, - буквы скакали по странице, словно обитатель дневника очень волновался. – Я, конечно, понимаю, что ты старше, то есть, что у тебя была возможность повзрослеть. У тебя дети - ученики, а я сам только успел закончить школу, и тебе есть чем заняться без меня, но я просто подумал, что мы можем подружиться».

***

      Лаванда, девчонка, учащаяся вместе с Гарри и Роном, повадилась спрашивать, почему Джинни такая грустная.       - Это все из-за мальчишки? – спрашивала она, жадно приникая к Джинни, словно хотела похитить и съесть все ее секреты.       Джинни не собиралась говорить, что все это из-за друга. Такие девочки, как Лаванда, такого не понимают, у них на уме одни мальчишки. Да, Джинни могла бы убиваться из-за мальчишки – такого близкого, сидящего на соседнем кресле в гостиной Гриффиндора, но вместе с тем такого далекого от нее. Но Гарри все же можно было видеть каждый день, и тосковала она по Тому; мама не нашла его, думала Джинни – быть может, Тома кто-то украл? Может, она все же положила его в чемодан и выронила? События вечера тридцать первого августа расплывались и путались. Где же он сейчас – лежит где-то дома, или на полу вокзала Кингс-Кросс, или в мусорном баке, или в чьей-то прикроватной тумбочке так близко от нее? Скучает ли по ней или устремился навстречу новым собеседниками и друзьям? В конце концов, Лаванда отстала, бросив напоследок, что Джинни переживет расставание лишь тогда, когда пройдет половина срока, проведенного вместе с ее парнем. Конечно же, не с ее парнем; парня, думала Джинни, заводят не на первом курсе, а лет в четырнадцать, наверное. И все же они с Томом провели вместе три недели. Десять дней давно прошли, а тоска не отступала. Где Лаванда нахваталась таких знаний о мальчиках, Джинни не представляла.       Фред и Джордж пытались ее утешить, но стало только хуже – они прислали Джинни что-то похожее на громовещатель, который с радостью оповестил даже тех гриффиндорцев, кто старше и кому плевать, о тоске какой-то там первокурсницы. Джинни не хотелось привлекать к себе внимание всей гостиной, и она вжалась в кресло, а Перси забубнил, что нечего так шуметь, пока другие заняты подготовкой к занятиям. Ворчал он на братьев, но неуютно себя почувствовала Джинни – не только из-за Перси, но из-за всех этих неодобрительных взглядов.       Неодобрительные взгляды теперь преследовали ее повсюду, и в те дни, когда Джинни это замечала, ей хотелось окончательно замкнуться в себе.       Все начало разваливаться в тот день, когда профессор Снейп из-за ее задумчивости снял десять баллов с Гриффиндора – неслыханное число для первокурсницы, да еще на второй день учебы! Одноклассники бы простили Джинни, если бы она просто испугалась Снейпа или не знала ответа на его вопрос. Но Колин Криви, единственный одноклассник-гриффиндорец, с кем она хотя бы чуток подружилась, сказал, что дело было в том, что она просто игнорировала Снейпа, хотя он в кристальной тишине перепуганного класса, где притихли даже наиболее наглые слизеринцы, ждал целых пять минут. Она так и не узнала, какой вопрос задавал ей Снейп.       С тех пор слизеринские перво- и второкурсники ей покоя не давали. Драко Малфой, вечный враг Гарри, при виде Джинни постоянно затягивал что из-за таких, как она, его факультет точно будет первым в ежегодном соревновании, и если рядом не было никого из учителей или учеников Гриффиндора добавлял, что это же грязнули-Уизли - а что с них взять? Она знала, что у нее должно появиться чувство собственного достоинства, что нужно дать Малфою отпор. Но их всегда было много, этих слизеринцев, и связываться с ними было страшно.       Джинни так боялась Снейпа, что даже рта не хотела открывать в его присутствии, а как-то раз и вовсе совершила огромную ошибку и не пришла на зельеваренье – затерялась в коридоре, и все сорок пять минут ее подбадривал (и уговаривал не связываться со Снейпом) Почти Безголовый Ник. Ник был приведением башни Гриффиндора и из ее обитателей относился к Джинни почти что дружелюбнее всех. Конечно, Нику же не приходилось беспокоиться о том, что заработанные им баллы утекают из-за какой-то девчонки. Не Нику приходилось ловить на себе раздраженные взгляды одногруппников – ведь за прогул зельеваренья Джинни получила еще минус двадцать (хорошо, не пятьдесят) баллов и выговор от самой профессора Макгонагалл. После того дня Джинни уже не могла сказать, кого боится сильнее – Снейпа или декана своего же факультета. Макгонагалл не язвила и не кричала – но ее жесткий взгляд, поджатые губы, раздувающиеся ноздри и ледяной тон говорили сами за себя. Джинни еще никогда не встречала таких взрослых, как профессора Макгонагалл и Снейп – все, кто был с ней в ее прошлой дохогвартской жизни были с ней приветливы и добры. Эти же двое наводили на нее ужас.       Новость о прогуле и лишении Гриффиндора двадцати баллов разлетелась по всей школе и кое-кого привела в неописуемый восторг - через пару дней в многолюдном коридоре на Джинни резко спикировал полтергейст Пивз и, улюлюкая, бросил ей на голову какие-то извивающиеся щупальца, которые, наверное, стащил из теплиц. Слизеринцы и даже некоторые гриффиндорцы захохотали, подбадривая Пивза. Хорошего настроения Джинни это не прибавило. Хотя бы с этим мелким засранцем она сможет справиться! Помня советы Тома, она заорала на Пивза, чтобы тот отвалил, но шквал хохота лишь усиливался, а Пивз, хихикая и разбрасывая повсюду эти щупальца, ретировался. Зря Джинни кинулась вслед чернильницей. Подоспевший завхоз Филч заставил ее весь вечер оттирать коридоры; Драко Малфой вместе со своими Крэббом и Гойлом пришли полюбоваться. Пивз же теперь не упускал случая витать над Джинни и возвещать ее прибытие в особо многолюдные помещения. Может быть, это у Тома получалось управляться с Пивзом, но только не у нее.       Единственным утешением для Джинни были уроки травологии, которые вела профессор Спраут – добродушная пожилая женщина в заляпанной землей мантии. Она не кричала, не издевалась и сохранила бодрость духа, даже когда Колин нечаянно раскидал навоз по всей теплице, тайком метя в одного из слизеринцев. Профессор Флитвик был тоже хороший, добрый и очень забавный, вот только на его уроках у Джинни так же не получалось ничего, как и на уроках у профессоров Макгонагалл и Снейпа.       Иногда Джинни думала, что неслизеринцы не травят ее по-настоящему лишь потому, что боятся Перси, который староста, и любят Фреда с Джорджем за все те проделки и срывы уроков, и уважают Рона за его, как там – «лучшую в истории школы шахматную партию?» Или одну из лучших? Рон склонялся к первой версии и просто надувался от гордости, когда вспоминал похвалу директора.       Джинни думала, ей будет интересно на уроках истории магии, ведь то, что они читала для Тома было очень захватывающим, но призрачный профессор Бинс только и мог что витать над своим столом и занудно на одной ноте вещать о событиях столь давних, что Том или любой другой живущий не мог ничего о них помнить и рассказать, поэтому Джинни было плевать и на этот урок. Сидя на истории магии она думала, что скоро придет в гостиную, и они с Колином и Невиллом Лонгботтомом, еще одним вечным неудачником факультета, сядут у камина и станут вспоминать каждый свои провалы за сегодняшний день. Но до звонка оставалось еще полчаса, поэтому все, что она могла, это положить голову на локти и вспоминать.

***

      Самый конец августа. Еще один день, два часа ночи. Он знает, в это время ей нужен слегка усовершенствованный отцом магловский фонарик, который она стащила из его гаража. Джинни склоняется над Томом, пишет ему:       «Я здесь, Томми. Извини, что сегодня я так поздно».       И Том, который начал хорошо понимать течение времени и вообще с каждым днем ему становится все лучше и лучше, и даже ум его набирает силу, ответил:       «Я ждал тебя раньше. Но все равно рад, что ты пришла. И не забывай. Я Том. Не Томми».       Перо дрогнуло.       «Извини. Я забыла, что тебе это не нравится. Но не переживай насчет сегодня, у нас впереди еще много часов! Просто я играла с братьями в квиддич, а потом мы смотрели карточки к шоколадным лягушкам и обменивались у кого чего нет».       Том закатил глаза. Тупые безграмотные дети. Его бесит, что Джинни предпочла ему компанию своих братьев. Конечно, он уже сильнее, чем в начале месяца, когда пылился у Малфоя на полке, и все же его влияние на Джинни еще недостаточно сильно. Ничего, думает, Том, скоро ты пойдешь в школу, а она с самого начала хороша лишь для тех, кто хочет свалить от удушающих родителей (или опекуна в лице магловского государства) или уже в одиннадцать начинать завоевывать умы или сердца. А вот домашние детишки без особых друзей или амбиций могут страдать; сколько раз сам Том, будучи старостой, заставал плачущего в уголке первокурсника и со скрытым омерзением утирал его слюни и сопли.       «Хорошо провела время? С кем играли?»       «Да, очень здорово! Я, Фред, Джордж против Гарри, Рона и Перси. Просто нам не хватало еще одного человека и пришлось позвать Перси. Но Перси сказал, что занят домашкой на лето, но Фред его уломал, и лучше бы мы вдвоем и остались бы, потому что Перси сидит на метле, словно ее боится, да и Рон не особо лучше, и метла отомстила Перси и сбросила его, а потом сама сверху его и пришлепнула. Ой, а тебе интересно?»       Конечно, нет. Том Риддл даже будучи магловским ребенком никогда не был поклонником спортивных игр: глупо сражаться за мячи, когда в жизни есть настоящие цели.       «Что-то ты не особо Перси любишь, ха-ха!»       «Ой, да нет, конечно люблю! Ведь Перси же мой брат. Я люблю всех братьев!»       «Но кого-то из них больше?»       «Ну, если честно… - тут Джинни ненадолго задумалась, - то да. Только вот это секретный секрет».       «Наисекретнейший! Я могила! Ну, твой дневник, то есть, ха-ха».       «На самом деле я больше всех люблю Рона. Просто Чарли и Билл совсем большие и уже не живут здесь, и я их редко вижу. Перси зануда, его только оценки интересуют. А Рон, он ведь только последний год ходит в школу, а до этого мы много времени проводили вместе, но теперь, как Гарри приехал, мы не то, чтобы часто играем во что-то».       И сегодня ты так обрадовалась, когда тебя пригласили в компанию, Джинни. Небось, прыгала от восторга, думала, что все будет как прежде, и твоя наивная детская любовь к Поттеру смешивалась с ревностью к брату, которого он у тебя вроде как отобрал. Ясно, Джинни, понятно. Слушая обо всей этой семейке, Том проникался хоть каким-то минимальным уважением только к одному человеку: Перси, которого близнецы нещадно дразнили, казался человеком вполне самодостаточным; он явно не задыхался от радости, что его пригласили полетать на метле.       «А Фред с Джорджем что с тобой не играют?»        «Ну, они друг с другом заняты, - ответила Джинни. – У них свои дела. Но со мной они тоже играют иногда».       «Играют, когда дразнятся, что ли?»       Смешно, прошлое лорда Волдеморта теперь знает, интересуется, как Фред Уизли подсыпает своей сестре в ужин предварительно отобранные драже «Берти Боттс» со вкусом соплей или рвоты. Засранцы. Тома ни капли не развлекали любимые истории Джинни про проделки братьев-весельчаков, скорее раздражали. Притом он отмечал, что ребята в общем-то не тупы и могут далеко пойти, если раньше не расшибут себе головы, свалившись с метел.       «Ну, ну мы еще летаем иногда, когда мама в хорошем настроении и мне разрешает. Ой, да ладно тебе, Том. Они ведь не так часто надо мной прикалываются. Рону пришлось как-то куда хуже. Они однажды подговорили его дать Непреложный Обет. Хорошо, папа их застукал за пару секунд. Он так орал, в первый раз его таким видела. Даже отлупил их, в первый и последний раз, правда сам потом плакал».       Ах, Артур Уизли, добрый ты человек. Слишком добрый к своей ораве засранцев.       «С ума сойти. Непреложный Обет - это не шутки. Хороший человек твой папа. Я не знаю, как в твое время, но в мое время никакие родители особо не церемонились с хулиганами. Да и в школе с ними обошлись бы гораздо хуже. Наш завхоз за такое в цепи бы их посадил на всю ночь».       «Да не надо так, Том! Я думаю, Фред и Джордж и так поняли все. Они же не хотели плохого».       Не хотели плохого и могли бы доиграться до того, что Рон умер бы из-за пачки жвачки, или на что там еще могли догадаться заключить Обет дети.       «Ты очень добра, Джинни. Меня это, честно, даже иногда беспокоит. Тебе может быть тяжело, когда в реальной жизни ты встретишь не таких добрых людей».       «О чем это ты?»       «Только не обижайся, я говорю с тобой как старший друг. Хорошо бы тебе было сделать свою жизнь приятнее. Ты так и не поговорила с Гарри, а ведь дружба не только со мной помогла бы тебе скрасить это лето».       Он знал, он прекрасно знал, что она не отважится. А если отважится, то выдаст себя, и двенадцатилетний мальчишка, которого интересуют не девочки, а метлы, садовые гномы и питомцы Хагрида, будет поражен вовсе не так, как хотелось бы Джинни, и это надорвет ее.       «И твои братья Фред и Джордж. Ух, я с ними бы поговорил, будь я рядом! Они же обижают тебя, как обижают Рона и Перси. Только Перси занят своим постом старосты, а Рон – Гарри и Гермионой, и им по большей части плевать. А ты для Фреда и Джорджа легкая цель. Единственная девочка, да еще и самая младшая. Не давай им над собой смеяться, Джинни, и, когда ты дашь им отпор, у тебя появится чувство собственного достоинства».       Сначала просто скажи им: «Мне это не нравится», и смотри, как все перетечет в конфликт, Джинни. Ну до этого мы еще дойдем, подумал Том. Смешно было то, что его совет был по-настоящему хорош - вот только Том знал, что Фред с Джорджем все это не поймут, и Джинни либо так и останется маленькой терпилой, либо продолжит гнуть линию Тома, и да начнется ссора.       Джинни не отвечала. Только бы не перегнуть палку и не настроить ее против себя.       «Это чувство, когда ты не дал кому-то смеяться над собой. И не съел конфетку со вкусом рвоты. Джинни?»       «Том, мне все это не нравится. Я не хочу ни с кем ругаться».       «Я и не прошу тебя ругаться. Твои братья - умные мальчики, и они поймут, что не нужно приставать. Видишь, ты называла меня Томми, а мне это не нравится, и я сказал. Ты перестала, и никто не обижен. Я тоже не называю тебя Джиневрой, а хотелось бы - мне это имя кажется очень благородным, именем настоящей леди».       «Потому что ты просто старый чудик!»       «А то! Ладно, не хочу тебя смущать. Кстати, о чудиках. Есть, наверное, и до сих пор в Хогвартсе такой мелкий чудик Пивз, полтергейст. Вот ему ни в коем случае не давай сесть себе на шею. Не будешь сильной, он тебе покоя не даст».       Он знал, она запомнит его урок, и все будет сначала хорошо. А потом она начнет срываться. А Пивз, если его обидеть, превратит ее жизнь, как говорят маглы, в ад.       «Давай не будем об этом, Том».       «Ладно, Джинни, давай поговорим о чем-нибудь другом. Так здорово было почитать о том, как вы играли в квиддич! Я бы тоже хотел полетать. Погоди, мы же еще друзья?»       «Да, конечно! Ну, может ты еще и полетаешь, Том! Ты же бессмертный, и кто-то наверняка изобретет, как тебе отсюда выбраться. Может, тогда я буду уже как ты старшекурсница, и мы сможем поиграть!» - почерк у нее был совсем скачущий и лихорадочный, и дело не в темноте. Кое-кто обиделся на себя, на Тома, и теперь пытается глупой писаниной и дикими мечтами зализать себе раны.       «Ты очень добра, Джинни, но сам я не хочу уже об этом. Не хочу испытывать напрасных надежд. Пятьдесят лет уже прошло».       Ты очень добра, Джинни, поэтому Том и так прекрасно знает, что выберется. Только мы не полетаем на метле, Джинни, потому что, когда Том выберется, ты будешь уже мертва, и он сможет полетать уже разве что один.       «Прости меня, Том! Я не подумала, что тебе от этого грустно. Я... Просто я забываю, что ты в дневнике, а не рядом со мной. Будто ты вышел на минуту и вот-вот вернешься в комнату».       «Все в порядке. Мне очень приятно это слышать. Но я не могу к тебе прийти. Лучше расскажи мне еще про свою семью. Так приятно почитать про хороших людей».       Она писала ему еще несколько часов, а потом во сне прижималась щекой к дневнику; Том чувствовал ее дыхание, и ему нестерпимо хотелось стать человеком, чтобы отвернуться.