I. contra spem spero.
22 ноября 2020 г., 00:06
Ничто не вечно, говорю я себе, отдавая душу искусству.
Это может показаться глупым и ироничным, но всё же каждый человек когда-либо живший жаждет остаться в памяти. Остаться живым. Как бы мне хотелось верить, что искусство — это и есть вечность, но на ум сразу приходят воспоминания о так и ненайденных поэмах, или же сожженных рассказах. Даже история человечества переполнена загадками, что носят маски тьмы.
Но, как и любой живущий человек, я не могу оставить надежду, ведь это всё, что у меня осталось. Поэтому в моих руках скрипка. Поэтому стою я на балконе. Поэтому мои глаза закрыты.
Я и без того знаю, что перехожие где-то внизу смотрят на меня, как на сумасшедшего, но я не могу не поприветствовать новый день одними лишь словами, пусть и они тоже важны. Я не могу не сыграть эту самую мелодию, живущую в сердце целые столетия, потому, что до сих пор храню надежду, что тот, кому она посвящена, поднимет на меня свой взгляд.
Сможет как-то вспомнить другую историю и начать новую.
Я все еще надеюсь...
Из-под смычка доноситься мелодия, полна несказанных чуств. Полна любви, нежности, горя, разлуки и несбывшейся мечты. В ней можно расслышать слова признания.
Я играю на инструменте, находясь на земле, но в какой-то момент меня уже там нет. Я душой исчезаю из этого мира, возвышаюсь над всем земным. Кажется, могу видеть целый город, как на ладони.
Я не в силах заметить, как пальцы создают этот мимолетный кусочек искусства. Уже в следующее мгновение вся музыка испарится, как будто никогда и не звучала. Её невозможно запечетлить на фотографиях или видео — все эмоции не те, экран не может передать глубокого биения сердца. Невозможно уберечь, записав на клочке бумаги ноты, ведь они не живые — только тусклые тени.
Слушая эту мелодию, создавая её раз за разом, я приветствую новый день, полон надежд. Я не прекращаю улыбаться, так как не хочу, чтобы меня запомнили с грустным лицом. Вся боль — в музыке. Из нее состоит эта мелодия. Она вложена в моё искусство, как неотъемлемая часть души.
Так творцы всегда вкладывают в своё произведение самих себя — самые темные печали и самую скрытую боль. Их творение — зеркало души и карта чувств.
Моя мелодия проста. Она может показаться скучной, ничем не притягательной, но я уверен, что хоть до чьих-то струн она дотронется. Музыка напоминает и разлуку, и надежду, и восход солнца, и ночное небо. Там есть всё — каждый момент, в котором он улыбался и за которым я так дико скучаю.
Я никогда не искал Чонгука, пусть иногда ноги сами несли меня городом в поиске знакомых глаз. Но никто — ни одна душа — не были знакомыми. Всё в этом городе, в этом мире, казалось мне чужим, холодным.
Я никогда не искал его, ведь он заслужил на счастливую жизнь с человеком, что не боиться показать своих чувств. Не боиться принять их и подарить, не ожидая ничего взамен. Меня переполняет надежда, что Чонгук нашёл такого человека, в прошлой жизни, или же найдёт в этой.
Я до сих пор молю Бога о том, чтобы быть услышанным — чтобы моё одно-единственное желание исполнилось.
Мелодия заканчивается, а в голове пролетает старое воспоминание. Смычок дотрагивается струн нежнее, ласковее, как будто от всего сердца желая доброго утра. Как будто мои губы вновь чувствуют прикосновение его. Как будто всё это лишь сон, и очнувшись, я снова смогу его обнять.
Но открывая глаза, опуская скрипку и смычок, меня всё еще окружает свет, город, спешащие прохожие и век, в котором мне так трудно себя найти.
Я опускаю инструмент, и та маленькая надежда, что он смог услышать хоть на секунду эту мелодию тускнеет, ведь я уверен, что подними он на меня глаза, я бы ощутил. Ведь мы были созданы друг для друга, изучили в себе каждую маленькую деталь...
Всего мгновение я ещё стою на балконе, а потом вхожу в гостинную. На земле всё ещё стоят коробки, не расставленные книги в углу, несколько растений. Изумрудные стены купаются в солнечных лучах, но в комнате всё равно остается какая-то часть тьмы, что не способна так запросто скрыться.
До моих ушей доносятся тихие аплодисменты. Я низко, грациозно кланяюсь, как будто передо мной не один человек, а целый зал.
— Acta est fabula, — произношу на латыни, выпрямляясь. Представление окончено.
Чимин стоит возле входа в гостинную, широко улыбаясь, и говорит:
— Вижу ты с этой традицией не угомонишься.
Он довольно невысокий, но всегда полон энергии и одним своим присутствием всегда меня вдохновляет. Волосы его светло русого оттенка, идеально уложены с неровным проделом. Его пухлые губы и щеки делают из него наиболее радужного и солнечного человека, которого мне доводилось встретить, хотя и оправдываю его характер всего лишь этими чертами. Ведь знаю я его не год, не два, не десять. Это уже третья жизнь, в которой судьба свела меня с лучшим другом. Наверное, это в большой мере заставляет меня верить, что нужные люди остануться.
Чимин всегда оставался, за что я ему бесконечно благодарен. Ведь без него я даже представить не мог бы, что мне делать. Я бы навсегда погряз в глубине души, был бы мертвецом.
Я ставлю скрипку и смычок на их законное место.
— Ты же в курсе, — продолжает Чимин, — что соседи не скажут тебе за это спасибо.
Я лишь тихо смеюсь. Да, он прав. Никто еще не говорил мне спасибо за мои выступления, пусть и мало кто возражал.
— Пусть никто и не скажет… — начинаю я, но он заканчивает:
— Я всё равно надеюсь, что эту мелодию услышит нужный человек, — его улыбка становиться шире. — Я тоже на это надеюсь, а то иногда кажется, что ты больше ничего играть не умеешь.
Я подхожу к нему ближе.
— Ты же знаешь, что это неправда.
Чимин лишь вздыхает.
— Спасибо за помощь, — говорю, смотря на нераспакованные коробки. — С остальным я и сам справлюсь.
— Хорошо, а то мне пора на работу.
И под этим простым, обычным словом, он не имел в виду никакого офиса, кафе, или ещё чего-нибудь, что могло прийти на ум. Нет, его “работа” означает театр — убежище искусства, где полны чувств актёры находят способ их показать, наполняя зал изумлением.
Чимин быстро обувается, натягивает легкое пальто, ведь на улице не так уж и холодно, и, глянув на часы на руке, с небольшой паникой в глазах говорит:
— До скорой встречи! Рад, что ты уже тут немного обустроился.
С этими словами выбегает из квартиры, оставляя по себе лишь напоминание.
Я же, закрыв за ним дверь, берусь за распаковку своих вещей. Их не так много, как может показаться. Я никогда не желал быть богатым человеком — ни в одной из жизней — ведь после смерти у меня всё равно бы ничего не осталось. Даже не зная о том, что смогу когда-нибудь переродиться, я не придавал большого значения материальным ценностям, пусть они у меня и есть. Небольшой список начинается со скрипки, старенького фотоаппарата из прошлой жизни, фотографий, уже развешанных на стене гостинной, и заканчивается маленькой шкатулкой, в которой лежит каждое когда-либо написанное им мне письмо. Думаю, это моё самое большое сокровище, которое я берегу и прячу, беру с собой всюду, пусть и выучил в них каждое слово.
Это всё, что от него осталось.
Печально признавать, но всё же не всё в этом мире искусство становится частью вечности. Чонгуковы поэмы потерялись, или же исчезли с лица земли — я не знаю, но за все годы поисков мне ни одной не удалось найти. Может, они сгорели дотла, как и его родной дом вскоре после смерти. Может, кто-то их своровал, или же их утопили. Я не знаю и это незнание долгое время сводило меня с ума. Я помнил их, но как же мне хотелось увидеть тот грациозный почерк, с которым те были написаны, где каждое слово по-своему важно, особенное. Где всё посвящалось миру, или же, как в последних, чувствам ко мне…
А ведь их я так и не прочел. Даже не знаю к лучшему это, или нет.
Всё потерялось, даже он сам в тех словах.
И как мне хотелось всё это исправить — написать хоть что-то о своих чувствах, чтобы он смог прочитать. Чтобы смог узнать. Чтобы перед своей смертью не думал, что я его не любил.
Ничто не вечно, говорю я себе, убеждаясь, что в каком-то значении это плата за всю красоту. Ничто не вечно, ничто не повториться, я никогда снова не смогу ничего изменить, потому что никогда не поставлю ноги на той же земле. Всё в этом мире уже изменилось. Даже в эту секунду меняется — ничто не вечно.
Carpe diem — живи моментом.
Он не повторится, не станет прекраснее.
Распаковав все оставшиеся вещи, я, имея в привычке, вышел на прогулку. С собой взял только пальто и фотоаппарат — больше мне ничего и не нужно. Дорогу в парк я уже выучил, поэтому ноги сами меня понесли.
Улицы города напоминают мне лабиринт. В нем я блуждаю, как и мои мысли. Глаза ищут прекрасный момент, чтобы запечатлить, если уж не на вечность, то хоть на десятилетия.
Старый город пахнет обеденной выпечкой и кофе. Здесь на удивление много кафе, каждое из которых уютнее предыдущего. Кто-то сидит и просто наслаждается свободным временем, кто-то работает с ноутбуком. Какая-то девушка читает книгу, а парень за соседним столиком кого-то рисует. До меня доносится новый запах — запах цветов. И вот, цветочный магазин. Напротив него — книжный.
Я подмечаю столько деталей, что у меня бы пленка в фотоаппарате закнчилась быстрее, чем я бы смог хоть половину из них запечетлить. Люди, когда думают, что их никто не видит и делают то, что им искренне нравится, особое эстетическое творение. В такие моменты каждый кажется особенным, каковым и является, просто не всегда это можно увидеть.
Запутанные улицы очень скоро остаются за моей спиной. Вокруг становится легче дышать, а воздух наполняется ароматами весны. В парке столько всего прекрасного, столько вещей, которые не повторятся, что на миг я останавливаюсь и не знаю, с чего мне начать. Но оно быстро проходит, на душе становится как-то тепло и вот, пейзажи сменяются передо мной. Каждый из них я хочу запечетлить, как и каждую почти что незаметную деталь.
Мгновение, и где-то луч света ласкает только распустившийся цветок. Мгновение, и где-то ветер играет листьям. Мгновение, и…
И в камере чьи-то карие глаза. До боли знакомые глаза.
Сердце замирает, но палец…
Щёлк, и фото готово.
Я очень медленно опускаю фотоаппарат, смотря перед собой. Ощущаю, как меня наполняют эмоции, как мне становиться невыносимо страшно, но в то же время я до невозможности счастлив.
Он смотрит на меня, застывшего, как статуя, а я не могу ничего с собой поделать. Ведь… передо мной стоит Чонгук. Тот самый Чонгук, который…
Я отказываюсь вспоминать его трагическую судьбу. В тот момент значение имеет только его бьющееся сердце.
Он смотрит на меня заинтересованно, но интерес отнюдь не из-за меня, напротив — мой фотоаппарат. Сделав фото, я просто привлек его внимание. Боюсь, Чонгук захочет, чтобы я удалил снимок, а я… Я просто не смогу.
Внезапно его интерес сменяет удивление. От чего же? Что не так?
И вдруг я понимаю в чем дело. Свободной рукой я дотрагиваюсь к мокрым щекам. Я даже не заметил, как слезы вышли наружу; как пали дождем. Я захлебывался своими чувствами и им.
— Простите, — неловко произносит Чонгук, не отрывая от меня взгляда.
Я окончательно вытираю слезы. Они сейчас не к месту.
— Вы сделали фото? — спрашивает, на что я только киваю — на большее просто не хватает сил. — Могу я посмотреть?
Руки сразу открывают галерею в фотоаппарате. Чонгук подходит и с изумлением смотрит.
Конечно, он изменился. Темные, непослушные волосы, маленькая родинка под губой. Его лицо — совершенно другое. Это лицо незнакомца, но глаза… слишком уж родные.
Чонгук меня без сомнений не узнает, что причиняет только боль.
Существует ли судьба? Если да, то почему он меня не вспомнил? Почему продолжает смотреть, как на чужого?
Ответ прост — в этой истории не может случится чудо, пусть и эта встреча таковым является.
Кажется, я пропустил какой-то вопрос и он взял мое молчание за согласие. Его пальцы начали нажимать кнопки, перематывая фото. Чонгук мягко улыбается, от чего этот солнечный день становится ещё светлее.
Я так не хочу, чтобы это мгновение когда-нибудь заканчивалось. Хочу, чтобы длилось вечность. Но в то же время не могу выговорить и слова. Не могу пошевелится.
Мне до безумия страшно, что всё это ничто иное как иллюзия. Обман.
— Красивые снимки, — говорит Чонгук. — Спасибо, что показали.
И он уже собирается меня оставить, пойти своим путем, как сам того не понимая, я ловлю его за руку. Смотрю с надеждой и отчаянием в глаза. Обычные карие глаза, которых тысячи, но именно эти когда-то стали мне целым миром. Мои губы шепчут:
— Ты меня помнишь?
Глупый вопрос, и я знаю это слишком хорошо. При перерождении человек всегда — всегда, — забывает свою прошлую жизнь, а значит — знакомых людей тоже.
— Простите? — переспрашивает Чонгук.
— Ты… — я просто не нахожу слов. В голове крутиться только одно: — Прости. Прости меня, — говорю и убираю руку.
Он с непониманием смотрит, но пожав плечами произносит:
— Всё в порядке.
И удаляется.
У него своя жизнь, у меня своя, понимаю. Но боль внутри не прекращается — только усиливается. Он идет и не оглядывается, а я чувствую, как мне нечем дышать, как будто я тону. Солнечный свет больше не так ярок, тени — напротив, только сгущаются. До меня больше не доносятся звуки, лишь приглушенные их напоминания.
Я и в самом деле тону. От любви к нему.
И все же, продолжаю стоять и смотреть, как любовь всей моей жизни — каждой из них — скрывается посреди незнакомцев. Я не могу дать хотя бы шаг вперед. Не могу за ним пойти, или же побежать, догнав.
Я все тот же трус, которым был и который всё ещё не может принять своих чувств, пусть столько о них говорит.
Из глаз снова начинают лится слезы, или это дождь? Хотелось бы мне верить…
Чонгук быстро исчезает из виду, а единственным напоминанием о нём остается память и тот не очень, по правде говоря, удачный снимок. Нечеткий, размытый.
Я не был проклят памятью по чьей-то вине, только по своей собственной. Я сам приковал себя цепями к земле, чтобы не забыть о нём. Чтобы беречь воспоминания. Но принадлежат ли мои чувства Чонгуку, или же идеи проклятия?
Я не в силах ответить на этот вопрос.
И пусть Чонгука уже нет передо мной, но сердце все еще бешено колотиться.
***
Я быстро вхожу домой, незаметно для себя закрываю дверь и падаю на землю. Сразу же сдавливаю слезы и, быстро достав фотоаппарат, смотрю на тот единственный снимок. Я понимаю, что снова это сделал — замер, не сказал ничего, что должно было быть сказано, и просто смотрел, как он уходит. Я мог сделать что угодно, мог попытаться поговорить, познакомиться. Но я… Я просто ничего не сделал. Чувства поглотили меня. Страх и любовь стали той же водой, в которой мне суждено утопится. Кошмары, что снятся мне с момента моей гибели, стали реальностью, но, кажется, не закончатся с приходом утра. Я ощущаю, как давлюсь слезами, но не могу себя остановить. Я всегда думал, что когда его встречу, буду улыбаться, буду сиять счастьем, но теперь, даже если повезет снова его увидеть, он вспомнит, как глупо я себя повел. Минуты, что я провел сидя на полу, улетели слишком быстро, но в то же время тянулись очень медленно. В голове был полный хаос воспоминаний и мыслей, но всё же я не мог и дальше ничего не делать. Мне хотелось снова его увидеть, но это желание стало для меня и самым большим страхом. Я не хочу ему мешать, не хочу появится в жизни, как кто-то лишний. Быстро умыв лицо от слез, я вхожу в гостинную и хочу уже взять в руки шкатулку с письмами, как понимаю, что это ничем не поможет. Десятками лет я жил памятью, и ничего не изменилось. Может, если я что-то поменяю, перестану смотреть на те клочки бумаги… Мое сердце начинает быстро бится, когда в голове появляется неповторимая мелодия. Я беру ручку и, еле её держа, начинаю записывать ноты. Очень медленно, с ошибками, ведь столько времени я играл только что-то одно. Только ту композицию, которую Чонгуку так и не довелось услышать. Но хочу ли я чтобы он её и вправду когда-либо послушал? Чтобы почувствовал всю мою боль и любовь? Нет. Не желаю, чтобы в его жизни было хоть что-то, что несет с собой печаль. И даже так, отложив ручку и взяв в руки скрипку, начав играть, я понимаю, что и эта мелодия совсем не наполнена счастьем. Там тоска и отчаяние убивают во мне всю надежду. Там горе утраты вонзает в сердце кинжал. Там боль понимания, что я всеми забыт, позволяет ране кровоточить. Это не веселая мелодия, и всё же, другая не приходит на ум. Другая будет просто ложью, а искренность, пусть даже ранит, для меня ценнее. Я не замечаю, как солнце садится и начинает царствовать ночь. Я не замечаю, что руки все продолжают и продолжаю играть, без остановки, аж композиция становится моим вторым именем. Я сажусь в кресло, не имея сил дойти к кровати. Глаза сами закрываются, и меня поглощает сон. Что в нем было, я не знаю. Он исчез так же быстро, как я открыл глаза. Свет касается моего лица, я прищурившись, чтобы разглядеть, где нахожусь. Гостиная. К ушам доносится песня ранних птиц за окном и… чей-то стук. Я медленно встаю и иду к двери. Не смотря даже в глазок, сразу открываю. — Tous les honneurs du monde ne coûtent pas un brave ami, — вздыхаю. Все почести этого мира не стоят одного хорошего друга. Чимин в ответ только улыбается и без приглашения — оно ведь ему не нужно — заходит в квартиру. — И тебе доброго утра, — произносит, садясь в кресло, на котором я спал. — Или не доброго… Тэ, что у тебя с лицом? Сначала я удивляюсь, а потом вспоминаю, что почти не спал. Не потому, что поздно уснул, а из-зи того, что Чимин ещё та ранняя пташка. Сейчас только шесть утра, а он уже здесь, свежий и выспавшийся. — Это ты мне скажи, раз решил прийти в такую рань, — отвечаю и сажусь на диван. — Ты спал? — с удивлением спрашивает. — Да, — киваю. — Тогда почему на тебе вчерашняя одежда? — спрашивает. — Стоп. То есть… Ты в ней спал. — и очевидный в этой ситуации вопрос: — Что-то случилось? Всего на мгновение я ощущаю сомнения, но оно быстро проходит. — Да, — отвечаю, хорошо понимая, что именно мне придется сказать дальше: — Я встретил его. — Кого? — нетерпеливость и интерес прямо светятся в тех глазах. — Свою первую любовь. — То есть… — это непонимание, смешанное с радостью, потому что он знает мой секрет. От верного друга такое не утаишь. — Да, — мягко улыбаюсь. — Чонгук живет в этом столетии. И он в этом городе. Чимин внезапно встает на ноги и осматривает стену с фотографиями. Их десятки, если не сотни. Каждый снимок разный. Где-то осень, где-то весна. Где-то просто закат солнца, а где-то тусклый свет закрытого музея. Где-то фото этого города, а где-то из самых разных мест на планете. — La sincérité est la mère de verité et l'enseigne de l'homme probe, — цитирует Чимин и я понимаю, что он меня раскусил. Искренность — мать правды и вывеска честного человека. — Что ж, — медленно начинаю, — я не смог сказать ему хоть что-то с того, что многие годы хотел. — Но что-то ты все таки сказал? — смотрит мне в глаза, но мне кажется, что прямо в душу. — Спросил помнит ли он меня, — отвечаю, желая провалится сквозь землю. — Я сказал... “Прости меня”. И всё. Чимин только мотает головой и идет на кухню. Сразу же берется делать кофе и завтрак. Я хочу ему помочь, ведь всё таки это мой дом, но зная его, даже об этом не заикаюсь. Если мой друг берется за что-то, то его категорически нельзя отвлекать. Я стою в дверном проеме и спрашиваю: — Почему ты пришел? Чимин заливает кофе. — Это мой дружеский инстинкт. Я сразу же почувствовал, что что-то здесь не так. Я закатываю глаза. — Нет никакого “дружеского инстинкта”. Выкладывай, как есть. Он тяжело вздыхает и берется делать яичницы. Быстро включает плиту, берет сковородку. В готовке ему есть только один равный противник — Намджун, чьи десерты просто неземные. Иногда они спорят, а спор всегда приводит к кулинарным конкурсам, где я и Сокджин должны выбрать лучшего из них, что по правде говоря слишком трудное решение. Под шкворчание завтрака Чимин говорит: — Если уж нет “дружеского инстинкта”, то есть мои особые наблюдения. Ты же вчера играл вечером на скрипке, чего никогда ранее не делал. Тэ, я знаю тебя не один год. Что-то случилось. — Чимин переворачивает блюдо. — Хосок прислал видео, где было слышно эту… — он ищет эпитет, но найдя не может этого сказать. — Эту печальную мелодию, — заканчиваю я. — Да, она печальна, пусть я и не хотел, чтобы так получилось. — Почему? Почему тебе так грустно? — Он меня не помнит и я… Я не смог ничего сделать, чтобы снова с ним встретится. Я сделал ту же ошибку. Чимин ставит на стол два завтрака и садится. Я делаю то же самое. — Знаешь, в этом нет ничего страшного, — медленно произносит. — Не вини себя ни в чем. Ты бы во всяком случае не смог бы его удержать. Для него ты незнакомец, но… Но это не означает, что для тебя надежда уже утеряна. Он в этом городе. Он живой. Он… встретил тебя. Не печалься лишь потому, что ты не смог ничего красивого сказать. Ты ведь ждал его два столетия и… — Чимин вздыхает, уже, наверное, не знает что и сказать. — Тэ, все будет хорошо. И мы начинаем завтракать. Тишина совсем не угнетает, а позволяет найти спокойствие. Утренний свет падает на стены квартиры, создает уют и заставляет верить в то, что в этом мире всё же есть надежда. В этом освещении, Чимин выглядит не как человек, потому что кто-то такой просто не может принадлежать этой земле. Он скорее ангел — всегда приносит покой и веру в мечты. Мне бы так хотелось ему сказать, сколько всего он для меня сделал, но я продолжаю есть и пить кофе. Съев весь завтрак, я беру в руки скрипку и выхожу на балкон, ощущая на своей спине широкую улыбку Чимина. Руки сами играют музыку, я снова погружаюсь в другой мир — в мир искусства. Та самая мелодия, которая звучит из-под скрипки десятки лет. То самое солнце, что светит каждый день. Тот самый я. И внезапно перед глазами встает свежее воспоминание о Чонгуке. Мелодия резко меняется. Становится печальной. Становится переполненной боли и потерянной надежды. Я не могу остановится. Больше не улыбаюсь. Больше не могу сдерживать слезы. Но я не открываю глаз, только всё глубже и глубже погружаюсь в то воспоминание. Только топлю сам себя, умираю душой. Хочется кричать, бится. Хочется убежать и потеряться. Но я продолжаю стоять на том чертовом балконе. Продолжаю играть, вынимая из грудей сердце. Говорят, каждый творец вкладывает частичку души в своё творение, но я с этим не согласен. В этой музыке — вся моя разбитая душа. Внезапно я ощущаю на плече теплое прикосновений. Чимин. Я заканчиваю мелодию и оглядываюсь, чтобы встретится с ним взглядом. Столько сочувствия я в его глазах ещё не видел. Я опускаю руки, когда он подходит ближе и крепко меня обнимает, как будто пытаясь собрать по кусочкам. — Тэхён, — шепчет. — То, что случилось, не твоя вина. Его смерть… — Не говори, прошу, — я обнимаю еще сильнее. — Он… он был всем для меня. — Все хорошо, — продолжает успокаивать меня Чимин.***
Солнце ослепляло меня, но всё же без него этот момент был бы иным. Я сидел с книгой в руке и до недавнего времени читал, но вдруг появился он. Как летняя буря, как морской шторм — неожиданно, вселяя страх, пусть он и был мне приятен. Чонгук сидел в тени дуба вместе со мной. Лучи солнца, которым всё же удалось пробится сквозь листье старого дерева, ласкали его лицо, и, боже, как же мне хотелось дотронутся к его щеке. Как же мне хотелось его поцеловать. Я замер, смотрел только на него, как вдруг он повернулся взглядом ко мне. — Тэхён, что ты так на меня смотришь? — спросил, а я так и не смог спрятать румянец на своих щеках. Не смог также ничего ответить. Только отвернуться. — Ты тоже очень красивый. — Я ничего не говорил, — быстро ответил я, сразу же переводя на него взгляд. Вышло слишком очевидно. — Да и с чего ты взял, что я считаю тебя красивым? Чонгук начал тихо смеяться. — Глупый, такими глазами, как твои, смотрят только на произведения искусства. Я снова отвернулся и пробормотал: — Очень нелепая шутка. Но вдруг замираю, ощущаю столько всего, когда его ладонь касается моей щеки. Его глаза полны любви, полны нежности и ласки. — Ты тоже, Тэхён, мое любимое произведение искусства, — смеется и целует. Такого я ещё за всю жизнь не ощущал. Эмоции переполняли меня, когда его сладкие губы коснулись моих. Так невозможно, почти что нереально. Мне казалось, это был всего лишь сон. Этого не могло случится в реальности. Мы двое это знали. Но в тот момент мы забыли о целом мире, потому что всё замедлилось, исчезло. Остались только мы и наш поцелуй. Ничего больше. В этот момент я понял, что ни одни поэты, ни одни писатели, или же даже влюбленные в жизни не смогут описать это чувство. Таких слов не существует в человеческих языках. Таких слов не дано познать смертным, ведь этот краткий момент, эта любовь — они неземные, почти что божественны. Волшебное мгновение не прекратилось, когда Чонгук прервал поцелуй и дотронулся своим лбом к моему. — Я люблю тебя, Тэхён, — шепнул он и я ощутил, как быстро билось его сердце, в ритм моему. — Я хочу, чтобы ты это знал, пусть все говорят, что эти чувства… — Я знаю, — мягко ответил я. — И хочу, чтобы ты тоже знал, что моё сердце теперь принадлежит тебе. Только тебе, Чонгук. И он снова целует, а я теряюсь в этом мире, в его прикосновениях.***
Чимин всегда мог меня успокоить, даже когда мне казалось, что это невозможно. Он уложил меня на диване, сделал чай, включил тихую музыку. Сказал, чтобы я сегодня отдохнул и ничем не тревожился. Чтобы не касался скрипки и шкатулки с письмами. Я не возражал. Когда наступило время восьми часом утра, он, сотни раз извиняясь, пусть и не должен, пошел в театр, взяв с меня обещание, что вечером я ему напишу. А пока всё, что мне осталось делать в квартире без телевизора, это читать. Еще вчера я расставил книги на полки, и теперь просто взял одну и открыл на первой странице. Мне посчастливилось, что это оказалась одна из тех нескольких, которые мне ещё не доводилось прочесть. Время летело настолько быстро, что я не успел опомниться, как часы забили шесть вечера. Книга меня поглотила, поэтому я немного забыл о боли, но очевидно не надолго. Кто-то постучался в дверь. Это точно не мог быть Чимин, так как у него сегодня репетиция как минимум до восьми вечера. Я медленно подхожу к двери, смотрю в зрачок и… не могу дышать. На миг я замираю, но успеваю опомнится, что должен сделать хоть что-то. Я открываю дверь и вижу перед собой никого иного, как Чонгука. — Доброго вечера, — говорит он. Я смотрю и знаю — в эти глаза могу глядеть вечность. До последнего биения сердца и до последнего вздоха. Но это волшебное мгновение быстро улетает, как это бывает в подобных сценах. Я внезапно слышу звонок телефона в кармане. В голове сразу же появляются всевозможные проклятия в сторону такого сбега обстоятельств. Достаю телефон, не отводя глаз от Чонгука, и выбиваю трубку. Даже не знаю, кто звонил, хотя скорее всего это был Чимин. Могу только надеяться, что он поймёт. Чонгук всё ещё смотрит на меня, и я не могу сказать наверняка, что в его голове. Да и вообще, почему он пришел? Как узнал адрес? Хотя ответ на последний вопрос почти что очевидный — трудно не заметить скрипача, что играет каждое утро на балконе. — Кто ты? — внезапно спрашиваю, как будто и сам не знаю. Но все же — кто он? Какое его имя? Что он любит? О чем мечтает? Я хочу знать о нем все, услышать каждую деталь из его уст. Он немного удивляется, но быстро приходит в себя и отвечает: — Моё имя Чон Чонгук, — говорит и моё сердце на миг замирает. Бывают ли такие совпадения, что в следующей жизни остается то самое имя? Чимина, к примеру, в первой звали Альбертом, во второй — Генри. Видимо, Судьба жестока по отношению ко мне, ведь даже слышать это имя с его уст причиняет мне боль. В голове сразу же появляются старые воспоминания о тех солнечных днях, и это действительно трудно сейчас просто стоять и смотреть на него, зная о том, как закончилась его судьба и какая мне была приписана роль. Ведь если бы я пришел в тот день, он бы не умер. Он бы прожил счастливую жизнь, пусть даже не наполнену богатством — оно его никогда не интересовало. Он бы писал поэмы и в конце концов всё бы знали его имя. — Кто ты? — спрашивает Чонгук, и я проглатываю всю свою боль, выжимая из себя мягкую улыбку. Не хочу, чтобы он запомнил меня грустным. — Ким Тэхён, — говорю и отступаю немного назад. — Можешь войти. И он входит в квартиру. Карие глаз сразу же бегают по стенах, останавливаются лишь на некоторых вещах, как например большая полка с книгами, или же сотни фотоснимков. — Чаю? — неловко предлагаю. Ведь в конце концов для него я незнакомец и эта ситуация кажется даже мне чрезвычайно странной. Он кивает и я иду на кухню ставить чайник. Когда с кружками, с которых клубится пара, вхожу в гостиную, вижу его разглядывающего фотографии. Ничего странного. Все так делают, ведь на них изображено столько воспоминаний. Поставив чай на столик, я подхожу к нему и смотрю на тот же снимок. Старый дуб в парке. Фото сделанное десять лет назад в особо солнечную погоду. В годовщину его смерти. Чонгук вздыхает и снова смотрит мне в глаза. Для меня это так странно — ничего не понимать в его чувствах, не иметь ни малейшего представления о мыслях. И видеть эти прекрасные глаза… В следующий момент я сижу в кресле, а он на диване. В тишине мы пьем чай и как же мне уютно в этом молчании, пусть и немного неловко. Но все же, ощущения такие, как будто я переместился на две сотни лет назад. К сожалению эта тишина не может длится вечно, так как мне всё равно доведется спросить это: — Что ты хотел? На мгновение глаза Чона становятся немного напуганными, как будто он этого не ожидал. Что само по себе странно. — Я… — начинает, но по нему сразу видно, что не может продолжить. — Прости за вчерашнее, — говорю, пожимая плечами. Это единственное, что приходит в голову, ведь для него не может быть иного повода. Только этот. — Я тебя с кем-то спутал. С человеком, что до сих пор дорог сердцу, — выговаривая эти слова, я понимаю, что не могу — совсем никак не могу — не быть искренним с ним. — Это ему написана та мелодия? — спрашивает и добавляет: — Ты играешь её утром, как будто… — мгновение он сомневается, но всё же заканчивает: — Как будто до сих пор надеешся, что тот человек её услышит, пусть это и… невозможно. Я киваю, но не могу не сказать: — Это не мешает мне надеяться. Иногда случаются совсем невозможные совпадения. Чудеса. Он мягко улыбается. — Тот человек наверное был счастлив услышать эту композицию, — немного неловко произносит. — Он её так и не услышал, — я отворачиваю взгляд. — Я не успел… — Мне очень жаль. — Это не твоя вина, правда, — и снова смотря в его глаза не могу не признаться: — Я играю эту композицию потому, что всё ещё надеюсь. Веришь ли ты в реинкарнацию? Что человек может переродится? — я уверен, грусть написана на моем лице. — Я хочу, чтобы он услышал эту мелодию хоть раз, пусть никогда и не узнает меня и не вспомнит всех прожитых нами дней. Пусть память не вечна, ноты… — Verba volant, scripta manent, — заканчивает, а я смотрю на него с приятным удивлением. Слова улетают, написанное остается. — Я немного знаю латыни и французского, — признает, на что я только и улыбаюсь. — Ne parle pas, combien tu as vecu, dis pour quoi, — цитирую. Не говори, сколько прожил, — скажи, для чего жил. — Ради историй и танцев. Ради искусства, — отвечает. — Историй? — Мечтаю стать писателем. — Не поэтом? Он смеется. — Нет, поэзия никогда не была моей сильной стороной. И я почти, что цитирую ему его же творение, но сдерживаюсь. — Мне больше нравится проза. — Интересно, — говорю и задумываюсь. Чонгук всё ещё мечтает породнится с пером, но всё же немного в другой форме. Это воистину интересно. Ведь моя первая любовь всегда восхвалял поэзию, не прозу, а теперь… Он и вправду изменился. Стал другим человеком, и я солгу, если скажу, что мне это не нравится. Так становится намного любопытнее. — А к чему лежит твоё сердце, кроме скрипки и… фото? Я широко улыбаюсь и начинаю свой рассказ. Я никогда не умел выражаться коротко, поэтому всегда желал своим слушателям терпения, но Чонгук… Он слушает всё — каждое слово, — заинтересованно. Как будто запоминает каждую деталь. Через некоторое время разговор идет в другую сторону, потом снова меняет направление. Я не замечаю, как проходит час, или даже больше. Кажется, мы бы сидели в гостиной с пустыми кружками и разговаривали вечность, если бы к Чону кто-то не позвонил. — Да? — берет трубку. — О, прости, немного задержался. Скоро буду. Он откладывает телефон и смотрит с извинениями в глазах. — Мне пора. Опаздываю на тренировку, — встает. Я иду к выходу вместе с ним. — Знаю, это может показаться странным, — с сомнениями произносит, — но… Я рад, что мы встретились. Ты кажешься мне… хорошим человеком. — Я тоже рад, — говорю, не веря, что это все реально. — Очень рад. — Могу ли я попросить..? — начинает, но потом широко улыбается. — Спасибо за чай. — Всегда пожалуйста, — отвечаю. — Можешь приходить, когда захочешь. Он еще мгновение смотрит на меня и выходит за дверь, не прощаясь. Некоторые вещи не изменяются, понимаю. Чонгук никогда не прощался — только говорил слова приветствия. Для него сказать хотя бы одно «Прощай» было выше сил, так как означало конец встречи, а он мечтал о вечности. Я не могу поверить произошедшему, пусть и описать это можно только одним словом: «странно». Именно. Если бы это была история об обычных людях. Если бы я не помнил его прошлую жизнь. Если бы он не встретил свою первую любовь после столетий расставания, пусть даже об этом и не помнит.... Это странно, но не настолько, чтобы вычеркнуть весь тот уют и тепло, которое принесла мне встреча. Во мне снова начала цвести надежда, ведь он мог что-то почувствовать ко мне. Мог что-то вспомнить. Всё это мало вероятно, но… Contra spem spero — пока дышу, надеюсь. До последнего. Ко мне снова звонит телефон. Чимин. На этот раз я отвечаю. — Ты не поверишь, друг мой, — сразу же начинаю. — Он был у меня. Хочется петь и танцевать, но всё же я воздерживаюсь и просто сажусь в кресло. — Кто? — недоуменно спрашивает Чимин. — Чонгук, — отвечаю. — Моя первая любовь! — Ты там вообще как? — спрашивает после короткой паузы и я слышу в этом голосе улыбку. — Ещё не задохнулся от волшебной силы любви? — Нет, мы только выпили по кружке чая и немного поговорили. Как в старые-добрые времена. — Что ты хочешь делать теперь? Расскажешь ему всё, или будешь скрывать? — и разговор становится более серьезным. — Ты не сможешь скрывать это вечно. — Я знаю, — говорю. — Я скажу ему, но не сейчас. Хочу… хочу немного побыть с ним. Поговорить. Еще попить чаю. Я слышу в трубке смех. — Ты точно не из этого века, — говорит Чимин. — Так верить в силу чая это ещё надо уметь. — Дорогой друг, беседа и чай — это основополагатели мира на земле, — произношу уважительным тоном.***
Я держу в руке ручку и пытаюсь найти где-то в глубине души те ноты, которые нужно записать, а потом и сыграть. Сегодня это не так уж и просто сделать, потому что меня переполняет слишком много запутанных чувств. Среди них и отчаяние, и грусть, и безмерное счастье. И пусть это и покажется ироничным, но из-за последнего мне сложно что-либо написать на клочке бумаги. Ведь грусть мне знакома со всех сторон — о ней писать композицию намного проще, пусть это и вынуждает меня углубится в пучины старой боли. Я держу в руке ручку и без понятия, как мне написать эту мелодию, но желаю этого всем сердцем. Ведь он пришёл, а когда уходил не спросил номера телефона. Он знает, что каждое утро я играю на скрипке, поэтому и не нуждается в этом. В его глазах читалось, что это была не последняя встреча. И как же мне хочется, чтобы он больше не слышал тех грустных нот. От этого мне так смешно, ведь десятилетиями я надеялся, что эта музыка найдет его, прикоснется к душе, а теперь… просто отказываюсь её играть. Но веселая мелодия не приходит на ум и к двенадцати ночи я сдаюсь. Рука начинает быстро выводить те ноты, которые смогут передать все мои чувства. Они искренние — не фальшивы. Думаю, мне никогда не удастся сыграть что-то, что не несло бы в себе хотя бы мизерной крупицы моей грусти. Искусство было создано для передачи чувств, а не для надевания им масок. Чего бы стоили поэмы, если бы в них не было эмоций? Чего бы стоили картины, если бы между мазками краски нельзя было разглядеть вложенную частичку души? Чего бы стоила музыка без проявления того, что заставляет сердце трепетать? Я наполняю новую композицию новыми воспоминаниями. Надеюсь, написанное останется навеки, ведь это… Это мелодия от всего сердца, Чонгук. Для тебя.***
Я ощущаю его теплый взгляд на своих губах, но не могу открыть глаз. Играя, я погружаюсь в невиданном мире, создавая музыку. Он что-то пишет. Нетрудно догадаться, что это очередная поэма. О чем на этот раз? О влюбленных, что после смерти встретились духами? О озере, что как говорят дарует бессмертие, но в то же время убивает всё живое? О деревьях, что берегут память мира? «Чонгук, о чем ты пишешь?» — хочу спросить, но знаю, что он ни за что мне не скажет, аж до момента, когда закончит. И если ему самому понравится произведение. Я играю уже часа два и лишь слышу, как он снова и снова начинает сначала, выбрасывая за спину вычеркнутые слова на листах бумаги. Это, наверное, что-то очень трудное и важное, раз Чонгук столько трудится и не может правильно подобрать слов. Поэзия для него — отдельный, идеальный мир, но чтобы его достичь нужно приложить немалое количество сил. Я снова слышу, как он смял очередной лист. Я завершаю композицию и подхожу к нему, заглядывая из-за спины, обнимая. — У меня больше нет сил ждать то, о чем ты пишешь, — говорю. — Ты расскажешь? — Тэхён, ты же знаешь… — Как и ты знаешь, насколько я нетерпелив, — улыбаюсь и целую в макушку. — Выкладывай, мне интересно. Чонгук разворачивается и внимательно смотрит мне в глаза. Он сомневается говорить, или же нет, но все же произносит простое: — Это о тебе. — Обо мне? — я не прячусь с тем, что удивлен до глубины души. — Да, Тэхён, я хочу написать тебе стихи, — и его щеки покрываются румянцем. — Это действительно сложно. Я впервые не могу подобрать слов. Всё не то. Всегда чего-то недостает… Он хочет ещё что-то сказать, но я останавливаю его, впиваясь нежным, но всё же страстным поцелуем. Это никогда не перестанет меня удивлять. Каждый раз, как будто первый. Всё те эмоции, они завораживают, заставляют поверить, что иногда вечность умещается в одно мгновение. Я разрываю поцелуй и шепчу в его губы: — Я не могу написать для тебя композицию, Чонгук, потому, что никакая мелодия не сравнится с моими чувствами. Ничто не идеально. Но… но я верю, что наша любовь… она… И я не нахожу слова. Чонгук целует — быстро, но ласково. — Я знаю, — тихо, как будто делит со мной секрет. — Я знаю, Тэхён. И я снова ощущаю прикосновение его губ, в этот раз глубже. Мне хочется, чтобы это длилось вечность. Как будто услышав мои просьбы, Чонгук притягивает меня ближе, тянется к пуговицам, продолжает целовать со всей душой. Его пальцы быстро справляются с рубашкой, и я чувствую его теплые руки на моей спине. Тогда мне вдруг становится немного холодно. Он в спешке скидывает с себя свою рубашку и продолжает исследовать моё тело. Но это что-то большее. Он разрывает поцелуй и рвано дышит. Смотрит в глаза, как будто спрашивая, но в ответ я только прикасаюсь губами к его шее. Доносится тихий стон, что слаще мёда. Я продолжаю, спускаюсь всё ниже и ниже. Чонгук не видит только моё тело. Он видит и мою душу — я в этом уверен. Поэтому мы всегда сможем найти друг друга, сквозь глаза.***
Как я уже вспоминал, Чимин ещё та ранняя птичка, поэтому сейчас я снова просыпаюсь от стука в дверь. Не понимая в чём дело, заспанный, я открываю и вижу перед собой Чимина и… напуганного Сокджина. — Что-то случилось? — спрашиваю, почти что зевнув. Сейчас только шесть часов, а мой друг уже успел… И это очень странно, потому, что успел он разгневатся — что случается очень редко — и к этому ещё и напугать бедного Джина. Они входят в квартиру. Сокджин, под пристальным взглядом Чиминовых глаз, садится на диван. И выглядит это, как допрос, честное слово. — Спроси у него, — бросает Чимин и я перевожу взгляд на директора газеты. Этого вполне достаточно, чтобы тот начал быстро и невнятно говорить: — Я не знал, что это твоё письмо, Тэ. Это не моя вина… — Конечно, — закатывает глаза Чимин и подает мне сегодняшний выпуск газеты. — Кажется, в нашем кругу появилась крыса. — Я не крыса! — восклицает Джин, а я открываю газету и сразу же вижу это. На первый взгляд ничего особенного в том тексте нет, но при каждом слове мир уходит из-под моих ног. Я знаю это наизусть, смогу процитировать каждую строчку этого письма. Знаю каждую запятую и восклицательный знак. — Он украл его письмо с твоей шкатулки, — говорит Чимин. — Это не права! — защищается Сокджин. — Я не знал, что ты даже хранишь что-то подобное. Текст мне прислал один из работников. Могу показать мейл. И он сразу же ищет в телефоне электронное письмо. Действительно, вчера вечером ему прислали текст, но не это интересует меня и Чимина, а тот простой факт, от кого Джин его достал. Чон Чонгук. — Он был вчера у тебя, — начинает Чимин. — Мог ли он скопировать его, например, когда ты готовил чай? — Нет, — отвечаю, твердо веря в то, что Чонгук только рассматривал фото и книги. Он бы так не поступил, хотя бы потому, что шкатулка вообще ничем не примечательна. — Думаю, он… — Только не говори, что вспомнил, — прерывает Чимин. — Это просто невозможно. Я лишь улыбаюсь. — Перед тобой доказательство невозможного. Он закатывает глаза. — И всё же, есть вероятность того, что он подглядел текст, — говорит. — Но есть и простой способ проверить чиста ли его совесть, — отвечаю и перевожу взгляд на Джина. Он в полном непонимании происходящего, что совсем не странно, ведь о моем секрете знает только Чимин. — Мне нужно разместить в газету письмо. Поможешь? И он быстро кивает в ответ. Если Чонгук не скопировал текст, а вспомнил его, сможет ответить. Если же нет… Что же, это будет интересно. — То есть, — начинает Сокджин, как-то по-глупому и всё ещё испуганно улыбаясь, — я не виновен? Чимин закатывает глаза, снова превращаясь в ангела.
