ab imo pectore

      Всё происходит быстро.       Время летит, и никто даже не замечает, как наступает жаркое, дождливое лето. Для меня всё это кажется коротким моментом, ведь в моей жизни — в каждой из них — сезоны менялись уже столько раз… Но этот год чем-то особенный.       Хорошо, не чем-то, а кем-то, а если конкретнее — присутствием Чон Чонгука.       Я до сих пор не знаю, почему он пришел в тот день ко мне, почему после написал то письмо. Эти вопросы накидываются на меня время от времени, но не все ли равно? Он здесь. Он жив. Он продолжает со мной общатся. Кажется, мы стали даже очень близкими. Почти каждый день видимся, узнаем о себе много нового. И это я не говорю о том, что узнаю его, а он меня — мы также каким-то образом знакомимся сами с собой. Каждый момент проведенный с ним, полон… тепла и света. Все прошедшие годы я тонул во тьме, а теперь — нашел свой луч спасения.       Чонгук продолжает писать письма в газету, а я — отписывать на них. Он до сих пор не осведомлен об этой тайне. Как вскоре выяснилось, Чон действительно не крал ничего и не подсматривал. Он вспомнил каждое слово, каждую строчку.       Это в то же время наполняет меня и надеждой, и отчаянием.       Скоро его письма закончатся. И Господи, его последнее письмо…       Я не хочу, чтобы он продолжал. Не хочу, чтобы то последнее было снова написано. Наверное, я просто боюсь раскрытия, так как это единственное письмо, где упоминаются наши имена. Или же это просто страх того, что история повторится — что он ощутит те же эмоции и чувства, которые наполняли его душу два столетия назад. Всю ту боль, страх и…       Я готов продать кому угодно душу, чтобы этого не повторилось. Готов пройти сквозь ад, только лишь бы он не страдал.       Этот солнечный, нежный Чонгук не заслуживает всего этого.       Но и лжи — тоже.       Кажется, у меня нет выбора, если я хочу остаться в его жизни, не стать воспоминанием… Таким как одно из тех, как у меня на кухне.       — Можешь считать, что это паста приготовлена по рецепту девятнадцатого века, — говорю, широко улыбаясь.       Чонгук тихо смеется.       Он зашел на чай, но как выяснилось, из-за опоздания на тренировку не позавтракал.       — Думаю, это объясняет многое, особенно тот факт, почему ты чуть не спалил кухню, — отвечает, садясь за стол.       — А ты не знал, что так заведено? — интересуюсь. — За каждым идеально приготовленным блюдом, скрывается почти сгоревшая кухня. Неужели не знал?       Он пробует на вкус это “идеально приготовленное блюдо” и я понимаю — с меня повар ужасный. Чонгук немного кривится, но с лица не исчезает улыбка.       — Теперь буду об этом помнить, — отвечает, когда я тоже пробую пасту.       Да, вышло не очень. Впрочем, я не удивлен, ведь кулинария никогда не была моей сильной стороной.       — Кажется, наши рецепты не очень-то и отличаются, — говорю через некоторое время.       Он только кивает, почти что смеясь.       В голове сразу же появляются воспоминания с прошлой недели, когда Чонгук стоял у плиты и творил чудеса. В самом деле чудеса. Еще таких панкейков мне не доводилось есть — на вкус не очень, буду честным, но зато что-то такое особенное в них было…       — Неужели и я не из этого века? — спрашивает Чонгук.       — Наверное, — честно отвечаю. — Как ты догадался?       — Немного пообщался с тобой, — подмигивает.       Подмигивает.       И мое сердце готово разорваться в эту же секунду.       — И что нового узнал? — не подаю виду, что во мне столько эмоций.       — Как приготовить идеальный чай и… пасту, — усмехается и продолжает есть.       — Джентльмен, не забудьте о ваших чудесных панкейках, — напоминаю. — Во всей Европе лучших не найти.       — Разумеется, — подыгрывает и я начинаю смеяться.       Мне так тепло и уютно вместе с ним, но не слишком ли много испытываю я счастья? Никто же его у меня не отберет? Мне страшно до глубины души, но… я не хочу останавливать это мгновение.       Пусть лучится этим ранним светом и его ослепляющей улыбкой.

***

      И наступает тот самый день, когда мое сердце снова разбивается. Мне становится невыносимо плохо от одной мысли, что это снова происходит. Снова эта дата. Снова эта грусть…       Как и каждый год, я не хочу никого видеть. Я закрываюсь у себя дома, даже не выхожу на балкон, не играю на скрипке. В этот день ко мне никто не может прийти — Чимин знает, что кроется за этой датой и что мне просто нужно побыть одному.       Целый день я перечитываю письма. Каждое слово опьяняет, и черт, я реально даже не замечаю, как выпиваю бутылку вина. Это совсем не помогает. Боль как и была, так и осталась. В голове продолжают прокручиваться слова, которые я шепчу во мрак квартиры:       — Прости меня, Чонгук…       Но его здесь нет.       — Прости, что оставил.       И он не придет.       — Прости, что предал.       Думаю, его отсутствие к лучшему.       — Знаешь, я столько думал о нас… Столько, что… Кажется, мой разум наполнен только тобой. Я так скучаю…       И слезы появляются на глазах. Я их не останавливаю — пусть идут, капают дождем. Может, хоть они меня согреют?       — Мир кажется таким холодным без тебя… Прости… Прости меня…       Я обнимаю колени руками и больше не могу сказать ни слова.       “Надеюсь, ты когда-нибудь меня простишь. Надеюсь, ты будешь жить счастливой жизнью. Надеюсь… Надеюсь, ты меня забудешь и больше не встретишь. Ты заслуживаешь человека, что готов ради тебя жить, а не умереть. Я эгоист, Чонгук. Я не способен любить такого, как ты. Но все же… Ты — мое счастье. Я не заслуживаю тебя.”       Я весь трясусь. Мне действительно плохо — внутри и снаружи.       “Прости, что не пришёл. Теперь твоя очередь — не приходи, пожалуйста. Оставь меня тонуть. Не входи в холодную воду. Не спасай меня — я уже мертв.”       Внезапно кто-то тихо, почти что неуверенно стучит в дверь, как будто наперекор моим просьбам. Я не хочу открывать, пусть думают, что меня здесь нет, что я исчез.       Но стук не прекращается, пусть и становится всё тише и тише. Я уверен, что тот неожиданный гость не уйдет, раз пришёл в такое время. В такое время… В три часа ночи. Да, этот день уже прошел, но внутри все еще так невыносимо больно…       Я пытаюсь себя пересилить, медленно подхожу к двери, открываю.       — Lux in Tenebris, — неслышно срывается с моих уст. Свет во тьме.       Чонгук поднимает на меня глаза, сидя на холодном полу. Кажется, он думал, что меня и вправду нет дома, был готов остаться под дверью.       — Почему…? — недоуменно спрашивает тот. — Почему ты не играл сегодня?       Я и не знаю, что ответить. Смотря на него, немного потрепанного, кажется, даже чуточку пьяного, как и я, просто не нахожу слов. Просто не могу сказать их при нем.       Я закрываю дверь в свою квартиру и подаю ему руку. Мне не хочется там находится, хочется убежать вместе с ним, смотреть на звезды, как в фильмах. Банально, но всё же…       Он принимает мою руку. В его глазах до сих пор читается тот вопрос, но Чонгук больше не спрашивает. Только идет со мной, с каждой ступенькой поднимаясь наверх. На крышу здания.       Меня поглощает безумие — и в этом нет ничего странного. При мне идет тот, по кому сердце скорбит. Кто погиб, но всё же здесь. Мне хочется взять его за руку, чтобы проверить жив ли Чонгук на самом деле. Хочется крепко обнять, поцеловать, чтобы почувствовать жар его тела. Но в то же время я боюсь себя — того, что могу сделать и сказать. Что если он не ответит на поцелуй? Что если отвергнет? Что если просто оставит одного, как две сотни лет назад сделал я?       Мы выходим на крышу дома. Здесь не так уж и высоко, но этого достаточно, чтобы видеть звезды, сквозь нескончаемый свет города. Они прекрасны в своем холоде и отваге — всегда сражаются с тьмой, чтобы жить. Чтобы каждую ночь умирать и с новыми сумерками — воскресать.       Я подхожу к краю, к перилам. Смотря на небо, все еще не нахожу слов, в голове только этот стих:       — Конец! Все было только сном.       Нет света в будущем моем.       Где счастье, где очарованье?       Дрожу под ветром злой зимы,       Рассвет мой скрыт за тучей тьмы,       Ушли любовь, надежд сиянье…       О, если б и воспоминанье!*       Говорю тихо, медленно, со всеми чувствами. Уже не плачу, пусть и эти слезы трудно сдержать, но не хочу, чтобы он сберег этот момент в памяти.       — Лорд Байрон, — говорит.       Я удивляюсь и перевожу взгляд на него, не отрывающего глаз от звезд. Чонгук цитирует:       — Вечерних облаков кайма       Хранит свой нежный цвет,       Когда весь мир объяла тьма       И солнца в небе нет.       Так в глубину душевных туч       Твой проникает взгляд:       Пускай погас последний луч —       В душе горит закат.**       И как же мне хочется его обнять! Утешить, заставить смеяться. В тех карих глазах столько боли, столько грусти, что, кажется, я ни в чем не смогу помочь. Я проклинаю себя — за то, что снова сомневаюсь.       И всё, на что мне хватает сил в этот момент, это стоять возле него, в надежде, что с рассветом ему станет легче. Мне всё равно на себя — я столько раз ломался, ранился об свои сожаления, что наверное уже не жив совсем. Мне всё равно на себя, но не на него — пусть живет счастливо, отважно исполняя свои мечты.       — Ответь мне, — вдруг шепчет и я вздрагиваю. — Почему ты не играл?       Я ощущаю это теплый взгляд на своей коже, и мне уже не страшен холод ночи.       — В этот день… — говорю и руки снова дрожат. Становится страшно. — В этот день, сердце человека, которого я любил, перестало бится, а я не успел…       Сказать тебе, что люблю.       Внезапно Чонгук крепко меня обнимает. Он гладит меня по спине, пытаясь успокоить, и только сейчас понимаю — мне не удалось сдержать своих чувств. Слезы капают, а я просто стою, вцепившись в него, как в последнюю надежду.       — Спокойно, Тэхён, — ласково шепчет. — Ты не виноват.       И от этих слов становится только хуже, ведь он даже не представляет…       — Никто не знает, когда видит близкого человека в последний раз, — продолжает. — Не упрекай себя… Я тоже кое-кого потерял.       Мне становится стыдно.       И больно.       — Они все сгорели в пожаре, — говорит, а голос дрожит. — Все… В один миг.       Я хочу сказать что-нибудь, даже глупое “Мне жаль”, но он продолжает:       — Поэтому, Тэ, не оставляй меня.       Кажется, мой мир рушится и воздвигается в ту же секунду.       — Никогда, — нахожу силу сказать. — Я тебя никогда не оставлю.       Звезды мне свидетелями, я его не брошу в очередной раз. Может, даже сделаю счастливым?

***

      Во мраке ночи я ощущаю его тепло на своей коже. Он обнимает нежно, но крепко, как будто говоря: «Ты в безопасности. Я тебя защищу.» И я это чувствую.       С ним мне не приходится скрываться за маской безразличия, за подельными словами вежливости и несуществующими мечтами, которых я никогда не имел. Мне дали роль и приказали играть не на жизнь, а на смерть. До последнего вздоха. Но с ним… Я не ощущаю себя куклой в руках общества. Я ощущаю себя собой, пусть от этого мне иногда страшно. Потому что кто я? Чего хочу? Что мне нравится?       Я себя совсем не знаю, но в объятьях Чонгука мне до невозможности уютно. Он всегда выслушает. Всегда подождет, чтобы я нашел ответ в себе. Для меня это сложно — разговаривать с собой. Знакомится с собой. Но Чон всё понимает.       Я не хочу, чтобы он любил мою маску, тень, или же фальшивые слова. Я хочу, чтобы он любил меня — с каждым изъяном, с каждой новой темной стороной. Со всем, как люблю его я.       Об окно бьется дождь, но мне не страшна буря — я в безопасности. Прижимаясь к Чонгуку ближе, я слышу тихий смех.       — Не спишь? — шепчет за спиной. Я киваю, боясь нарушить тишину, в которой право имеет звучать только его сладкий голос, и разворачиваюсь, чтобы сквозь тени посмотреть на его лицо. Чонгук нежно улыбается. — Рассказать историю о привидениях?       — Чтобы я совсем не смог уснуть? — спрашиваю.       — Чтобы ты забыл о том, о чем ты думаешь. Хотя бы на мгновение.       — Я не смогу об этом забыть, даже если услышу самую страшную поэму, — и ласково целую его губы.       — Что это? — почти беззвучно интересуется.       — Ты, — просто отвечаю. — Ты, ты и снова ты. Чонгук, я не могу перестать думать о тебе, о нас. Ведь это… — я сомневаюсь говорить ли дальше, но под его пронзающим до глубины души взглядом продолжаю: — Ведь это не может длится вечно. Мы не можем скрывать нашу любовь до конца наших жизней.       — Тэ…       — Однажды… Нет, совсем скоро наши семьи захотят найти нам невест, чтобы продолжить род. И я знаю… Знаю, что не смогу смотреть на тебя, когда ты…       — Тэ, — он обнимает крепко-крепко и я понимаю, что весь дрожу.       — Я не смогу полюбить кого-то другого, Чонгук. Мое сердце принадлежит тебе и я не знаю… Совсем не знаю, что делать.       За окном падает дождь, но, кажется, внезапно открылось окно. Стало холодно и я ощущаю на своей коже влагу. Буря ворвалась внутрь.       — Мы что-то придумаем, — и этот шепот заставляет меня ему верить. Верить в то будущее, которое принадлежит нам. — Мы… — он ласкает мои волосы. — Мы можем убежать, — я всегда боялся этих слов. В них срывалось слишком много неизвестного, неминуемого. Ведь даже если мы это сделаем, что тогда? Куда бежать? Где прятаться?       Есть ли вообще куда направляться?       — Я тебя защищу, — продолжает Чонгук и я ему верю. Никогда в жизни я ни во что так не верил. Никогда. — Мы найдем место, где не будем бояться быть собой. — и снова целует. — Ты убежишь со мной, мой Тэхён?       И я не могу сказать ни слова — только целую.       Но этот поцелуй… Он воплощение моих мыслей — то хаотичный, то мягкий, то грубый. Я не отвечаю словами — только этим. Его губы на моих такие горячие, что я в каждый момент могу растаять, но мне всё ещё холодно. От чего же? От моего ответа? От его предложения? От страха?       Да, я боюсь.       Да, мне кажется, это всего лишь сон.       Да, это всего лишь несбыточная мечта.       Я хочу, чтобы он о ней забыл, но не могу в этом признаться.

***

      Два дня после той ночи, когда наступил уже рассвет, я стою на кухне, завариваю чай и вот-вот выйду на балкон играть на скрипке. Для него. Для Чонгука. Но вдруг на телефон приходит сообщение.       jjk: ты сегодня свободный?       Я в небольшом недоумении, но быстро отвечаю.       th: да, а что?       jjk: может сходим в какую-то кофейню?       jjk: знаю одно тихое местечко, думаю, тебе понравится       Я только широко улыбаюсь.       th: во сколько?       jjk: 10?       th: хорошо       И быстро начинаю собираться, пусть времени у меня предостаточно.       … Это место находится в узкой улочке, наполненной солнечным светом, где, как сказал Чонгук, можно часто встретить белую кошку. Тут повсюду зелень — владельцам точно нравится коллекционировать бонсай и другие маленькие деревья. Сквозь открытые окна доносится тишина лета: пение птиц, чьи-то шаги, ничем не угнетенные беседы. В этой кофейне почти нет посетителей, и почему-то именно это делает её еще более эстетичной и уютной.       Чонгук и я заказали себе большие капучино. Оказалось, он любит пенку в кофе, а здесь — её несомненно много. Каждый раз, когда он делает глоток, у него остается пена немного выше губ. Это очень мило.       Мы сидим около окна и наша беседа не похожа на любую другую. Мы не разговариваем, только иногда смотрим друг на друга, создавая в блокнотах искусство. Я пишу ноты, чтобы вечером сыграть, а он… Не знаю, мы не показываем себе то, что делаем. В этом есть какая-то скрыта глубоко тайна, загадка, которую трудно угадать.       Наверное, Чонгук пишет историю, но о чем? О ком? Когда она происходит? Где? Можно ли найти то место?       Уже через час мы заканчиваем наши творения, закрываем блокноты и, заплатив за кофе, идем на прогулку.       И не успели мы выйти, как к Чонгуку подбежала та самая белая кошка. Он приседает на корточки и начинает её гладить, широко улыбаясь. Кошка мурлычет.       — Вы очень близки, — говорю в шутку.       — Конечно, — отвечает, не отводя глаз от маленькой подружки. — Всегда, когда я здесь с Юнги пишу рассказы, она приходит, как будто к другу. Давнему другу.       Чонгук берет ее на руки и поворачивается в мою сторону.       — Знакомься, Алиса, это Тэхён, — говорит. — Тэхён, это Алиса.       — Надеюсь, мы подружимся, — отвечаю. — Мне всегда было любопытно, как там сейчас поживает Безумный Шляпник и белый кролик.       Чон начинает смеятся.       — Мы должны были пить чай, а не кофе, — продолжаю. — И не в 10, а в 4, как заведено. Кажется, именно это она хочет сказать тебе каждый раз.       И Алиса как бы отвечая, мяукает, смотря на Чона.       — На следующий раз так и сделаем, — обещает Чонгук.       — То есть ты меня приглашаешь сюда на чай, — на моем лице появляется игривая улыбка. Кажется, сейчас я начну флиртовать, что у меня никогда хорошо не заканчивалось.       — Именно, Тэ, — отвечает он и позволяет кошке выскользнуть с рук, а потом исчезнуть. — Я приглашаю, — и эта улыбка… Она сводит меня с ума. — Если ты не против.       — Как я могу быть?       — После той ночи, я хотел… — и видно, что Чонгуку очень неловко, ведь и он, и я были пьяными, пусть даже немного. До сих пор мне интересно, почему Чон пришел именно ко мне. Почему до последнего стучал и надеялся увидеть?       — Поговорить, — заканчиваю за него. — Понимаю. Прости если свалил на тебя свои проблемы. Мне… было плохо, — признаюсь.       — Я хотел сказать то же самое, — отвечает. — Ведь это я тот, кто пришел без приглашения…       — Ты не должен извинятся.       Мы идем тихой улочкой. Солнце играет его непослушными волосами.       — Те слова, которые ты сказал… — начинает.       — Это правда, — говорю. — Я сказал это искренне. Я не хочу тебя оставлять. Не хочу… чтобы ты чувствовал себя плохо.       — Почему? — такой простой вопрос на первый взгляд, но в нем сокрыто всё— все страхи и надежды.       — Потому, что ты дорог для меня, — мой голос даже не дрожит.       Чонгук останавливается и смотрит, а этот взгляд настолько непроницаем, что я совсем не имею идей, о чем он думает.       — Ты не так давно меня и знаешь, — произносит. — Как ты можешь..?       — Потому, что я хочу узнать тебя, Чон Чонгук, — говорю. — Не важно сколько времени мы знакомы, моя душа… — я пытаюсь найти силы выговорить последние слова: — Моя душа привязалась к тебе, и эту связь вряд ли что-то сможет разрушить. Я знаю, что ты любишь сидеть допоздна и писать. Знаю, что ты чертов всезнайка, пусть этого и не показываешь. Знаю, что все время себя коришь, что делаешь недостаточно. Знаю, что не переносишь шоколад с орехами и чай с сахаром. И я хочу узнать ещё больше, пусть я потрачу на это всю оставшуюся жизнь.       Сказав всё это, мне хочется провалится сквозь землю. Хочется спрятаться, убежать, но я стою на месте, смотрю на него. Я не готов ни на один ответ, ни на одни слова, но это всё, что мне осталось — ждать приговора. Он ведь может попросить меня уйти из его жизни, и да, я уйду. Он может попросить меня остаться, и я останусь. Он может…       — Ты мне тоже очень дорог, Тэ, — произносит. — И я тоже хочу тебя узнать. Хочу знать каждую историю из твоей жизни, каждую деталь.       Он подходит ближе и я вижу в карих глазах несказанные слова.       — Что? — спрашиваю.       — Ничего, — переводит взгляд на улицу и продолжает идти.       Я начинаю смеяться.       — Что? — разворачивается, немного резко, брови приподняты, лицо удивленное.       — Ничего, — и иду вместе с ним.       Мы выходим на более шумные улицы, но наша прогулка приводит нас в парк. Ничего странного, думаю я. Мы разговариваем все время.       — То есть ты хочешь сказать, что не смотрел «Мстителей»? — спрашивает Чонгук. — Совсем?       Я только киваю.       — А «Гарри Поттера»?       — Ну… — неловко отворачиваюсь.       — Ты вообще из какой пещеры вылез? — смеется.       — Из той, что называется «Я не понимаю, что тут такого, что я не смотрел этих фильмов», — закатываю глаза.       — Еще не поздно, — говорит.       — Будешь меня просвещать, сэнсэй Чонгук.       И он снова смеется.       — В мое время… — начинаю.       — Только не эта фраза.       — Что? — недоумение точно читается на моем лице.       — После нее ты всегда говоришь о том, что у тебя не было интернета, мобильника и телевидения. Я начинаю задаваться вопросом где ты вообще жил, ведь ты только на два года старше?       — Все настолько плохо? — спрашиваю, а он с каменным лицом отвечает:       — Да.       — Темные века… — вздыхаю.       И вдруг вижу впереди момент, что вот-вот улетит. Быстро достаю с кармана фотоаппарат и… Щелк!       — Ты что, меня фоткаешь? — смеется Чонгук и я делаю еще один снимок. — Покажи!       Но я не хочу показывать и только уворачиваюсь, пусть и не долго выходит. Он быстрее меня. Ловит, забирает фотоаппарат и… делает мне фото.       — Постой! — говорю, но он и дальше заполняет память фотопленки.       Чонгук смеется.       — А ты попробуй догнать? — и реально убегает.       Я же бегу за ним.       — Мы же не маленькие дети!       Мне удается его поймать сзади, пусть даже так — у него действительно трудно отобрать фотоаппарат. Аж до момента, когда он замирает. Так резко и неожиданно, что мне становится немного страшно.       — Что-то случилось? — тихо спрашиваю.       Он не отвечает. Я пускаю его и обхожу, чтобы посмотреть в лицо. Ему больно и… страшно. Глаза устремлены куда-то дальше, за мою спину. Следуя за его взглядом, нахожу старый дуб и воспоминания наполняют мой разум, пусть и не надолго.       — Чонгук, — все еще тихо говорю. — Пойдем, — и беру его за руку.       Когда дерево остается далеко за нашими спинами он пускает мои пальцы.       — Надеюсь, хоть один снимок вышел, — шепчет.       — Все в порядке? — у меня чувство, что нет. Далеко не в порядке.       — Да, — лжет и даже я это вижу. — Так что, покажешь фото? — и на лице снова солнечная улыбка. Фальшивая.       Что же он там увидел? Что его испугало? Что причинило боль?       Мне хочется сказать ему, что не стоит боятся доверять, но… это кажется совсем неправильным. Поэтому я только достаю фотоаппарат, открываю галерею и смотрю с ним фото.       Каждый снимок размытый, мы — со смешной мимикой, но в этом есть что-то прекрасное. Что-то наполненное душой.       — Ты странный, Тэхён, — произносит Чонгук, отдавая фотоаппарат. — И это…       — Пугает? — пытаюсь угадать.       — Нет, — отвечает. — Это мне нравится.       — Как это может нравится?       Он задумывается и немного после я получаю простой ответ:       — Твоя странность не из этого века меня как-то привлекает. Как будто я нашел родственную душу.       — Ты же не веришь в сверхъестественное, — смеюсь.       — Не верю, но, смотря на тебя, начинаю.       И от этого хочется смеяться ещё больше. Хочется сжать его в объятиях и никогда не пускать. Но я этого не делаю — только ерошу его и так непослушные волосы.       — Будь с этим осторожен, — говорю. — Никогда не знаешь, куда это может тебя привести.       — Что именно?       — Ты пытаешься подружится с человеком «не из этого века», который даже не смотрел «Мстителей» и «Гарри Поттера». У которого дома даже телевизора нет, потому что тот ему не нужен. Думаешь, это приведет к добру?       — Думаю, это будет очень весело понаблюдать за тем, как ты становишься фанатом, — усмехается. — Это меня ничуть не пугает.       — Ты меня пугаешь, — говорю.       — Почему?       Мне страшно это признавать, но не хочу что-либо перед ним скрывать:       — Потому, что с каждым моментом становишься для меня более дорогим человеком. И я боюсь тебя потерять всё больше и больше.       — Так не теряй. Я уверен, если надо будет, мы найдем друг друга.       — Существуешь ли ты на самом деле? — спрашиваю.       — Нет, — отвечает, идя вперёд. — Ты меня придумал от скуки.       Я громко смеюсь.

***

      — Что ты сделал?! — не могу перестать ходить кругами, прижимая телефон к уху и нервно вздрагивая. Потому что как он мог так со мной поступить?! — Ты пригласил его?! Как ты смеешь? Джин, ты предал мое доверие. Да, я услышал, что он тебя заставил. Чимин скоро придет и получит по заслугам. Ты тоже, поэтому не радуйся! — и выбиваю.       Как это могло вообще произойти? Когда?       Я совсем не готов к тому, чтобы… Да, чтобы ко мне пришел Чонгук, который и так частенько заглядывает.       И почему мне так неловко? Это ведь просто ужин?       Просто ужин с одним лучшим другом, у которого вообще совести нет, одним директором не очень популярной газеты, одним любителем готовки, который последнее время слишком уж явно показывает знаки внимания уже перечисленному директору, одним Хосоком, которого пригласил главный предатель, и каким-то Юнги, о котором последнее время только и сплетничает Чимин и который знакомый Чонгука. Да, обычный ужин... Но почему это выглядит так, словно я собираюсь представить своего возлюбленного перед родителями?       И да, я не забыл, что возлюбленный даже не знает, что он возлюбленный.       Уже через несколько минут в двери стучится Джин, и, открыв, я совсем не удивляюсь, что за его спиной — широко улыбающийся, с милыми ямочками, Намджун.       — Привет, Тэ, — говорит, и я отступаю, пропуская их в дом.       Намджун ставит на стол пакеты с ингридиентами, а Сокджин пытается избегать зрительного контакта со мной. Ничего странного, всего лишь инстинкт самосохранения. Поэтому он прячется за спиной одного из главных поваров.       — Что будет этим вечером? — глупо интересуется Джин, хоть Намджун вытаскивает ингредиенты, из которых сделав вывод можно просто догадаться, что будут спагетти.       У них завязывается разговор, а я уже собираюсь выйти на балкон подышать вечерним воздухом, как в двери снова кто-то стучится.       Чимин.       Он смотрит на меня, как будто не имея никакого представления о том какой тяжести предательство совершил.       — И тебе доброго вечера, Тэ, — отвечает на мою тишину и входит в квартиру. — Привет, Джин, Намджун. И как же мне хочется на него наорать, но… но не могу. Просто потому, что он не виноват в моей неловкости.       Чимин сразу же начинает войну с Намджуном за кухню, а Сокджин пытается где-то там спрятаться, затеряться, каким-то образом разрядить обстановку.       Через несколько минут приходит Хосок. У нас завязывается разговор и я понимаю, что передо мной один из наиболее солнечных людей. А немного позже приходит и Юнги, и Чонгук.       И как же мне неловко! Не знаю почему...       На кухне кипит работа, поэтому мы разместились в гостинной, чтобы не мешать и не вляпаться в разборки. Но видимо одного Мин Юнги это совсем не остановило. Он то и дело ни на шаг от Чимина, в которого вцепился, не отходит. Должен признать, что выглядит он холодным, но эта забота и улыбка моего друга… Это мило.       Чонгук разговаривает с Хосоком о танцевальных тренировках, а мне в это время удается ускользнуть на балкон и подышать прохладным воздухом. Уже стемнело. Миллионы светил города выглядят как-то по волшебному, или мне это только кажется.       Мысли уносятся в этом спокойствии к лучшим мгновениям жизни, как например то, как Чонгук отобрал у меня фотоаппарат, или моё знакомство с Алисой. На стене уже висят те снимки, пусть и теряются на фоне всех остальных. Надеюсь, таких маленьких моментов будет больше…       — Ты о чем так замечтался? — спрашивает Чимин.       — Откуда ты тут вообще взялся, предатель? — удивленно спрашиваю.       — Намджун сегодня победил и изгнал меня с кухни, — пожимает плечами. — А ещё решил поиздеваться над Юнги. Тот не ожидал, что ему придется проходить тест на знание разных культур мира.       — Удачи ему в этом ритуале посвящения, — усмехаюсь. — И как скоро вы сойдетесь? — спрашиваю.       — Может раньше, чем ты со своей первой любовью, — подмигивает и удаляется.       Немного позже Намджун зовет всех кушать. Спагетти очень — очень — вкусные, но это не мешает мне сделать краткий анализ происходящего. Юнги и Чимин молча, без стыда флиртуют, приглядываясь всё время. Джин хвалит приготовленную еду, а Намджун — его взлет по тропе истинного бизнесмена. Хосок кидает тут и там шутки. Чонгук, сидя возле Юнги, несколько раз закатывает глаза от слишком очевидного флирта и пересекается со мной взглядом, как будто это незаметно. Я только улыбаюсь.       После ужина все разговаривают, а я зову Чона на балкон. Думаю, нет больше времени скрывать правду.       Стоя там я вижу его удивление, когда подаю то последнее, еще снова не написанное ним, письмо.       — Прочитай, — говорю. — Я хочу, чтобы ты это сделал и… И поверил моим словам. Не хочу, чтобы ты жил во лжи.       Он берет конверт, руки немного трясутся.       — Мне нужно опасаться? — немного в шутку спрашивает.       — Наверное, нет, — отвечаю не очень убедительно и хочу уже войти внутрь, как он ловит меня за руку.       — Это ведь ты отвечаешь мне на письма? — спрашивает. Я только киваю. — Почему?       — Потому, что каждое письмо должно получить ответ.       И с этими словами Чонгук пускает мою рук.

***

      С тех пор, как он ушёл, я не могу спокойно спать. Я забыл, что такое видеть сны, потому что навещают меня только кошмары — все воспоминания с ним, только с вопросом: «Почему ты не пришёл? Почему оставил меня одного, когда клялся в вечной любви?»       И я даже не знаю убивает ли это меня, так как вопрос совсем в другом — жив ли я ещё? Не снаружи, телом, а душой? Или же уже давно умер от своего же сожаления? Ведь он наверняка ждал меня до последнего, а я просто не пришёл, не решился.       Трус.       Чонгук мне не пишет, и в этом нет ничего странного — на последнее письмо он так и не получил ответа. Когда это было? Два месяца назад? Три? Мне сложно сказать, так как живу я только одним днем — тем самым, когда умерла наша любовь и осталась только боль. Всё это время мне хочется с ним поговорить, но он далеко — недосягаемо далеко, и дело не только в тысячах километров. Кажется, даже если бы Чон стоял передо мной и я бы кричал ему о своих чувствах, он бы не слышал. Ведь слова те были бы пустыми — для него, после моей трусости.       Но в этот дождливый день я сажусь за письменный стол и наконец макаю перо в черниле. Сразу не знаю, что писать, с чего начать, но когда понимаю, что все, что мне нужно — это выразить искренность своих чувств, и не важно какими словами, кратко или же сложено. Могу написать только строчку, но от всего сердца.       И как только я вывожу его имя вначале письма, ко мне стучатся в кабинет. Открыв, я вижу посланника со срочными вестями — в руках всего два клочка бумаги, завернутых в конверты.       — Мои соболезнования, — говорит посланник и оставляет меня одного.       Я замираю, когда вижу первое письмо. От Чонгука. И я бы открыл его первым, но рука почему-то тянется ко второму. Я медленно открываю его, внимательно читаю и… просто падаю на колени. Я рукой сдерживаю свой крик, а взор туманят мне слезы.       «Этого не может быть», — не перестаю думать, перечитывая письмо снова и снова, не находя там ни малейшего намека на ложь.       Это все сон. Это кошмар. Я скоро проснусь. Я скоро снова его увижу. Это не правда. Это… иллюзия.       Этого не может быть, потому что судьба не может быть такой жестокой.       Но я не могу проснутся.       Напугано я беру в руку Чонгуково письмо. Смотрю на него некоторое время, боясь открывать. Руки дрожат. Слезы не прекращаются.       Я открываю его и читаю.       На каждой строчке сдавливается сердце. На каждом слове мне хочется вопить, страдать и я умолять прощения.       Дорогой Тэхён,       Я много думал о том, что случилось между нами, о каждом проведенном с тобой моментом и о том, почему ты не пришёл. Я пытался тебя возненавидеть, проклинал каждую секунду, но так и не смог… В каждом слове, в каждой строчке — повсюду ты. Справедливо ли это что лишь теперь, так далеко от тебя, я могу написать для тебя стих, который ты даже не захочешь прочесть?       Почему ты не оставляешь меня ни ночью во снах, ни днем в мечтаниях? Почему преследуешь, как призрак прошлого?       Я хочу избавится от этих оков, хочу вновь стать свободным. Ты не подумай только, что мои чувства к тебе — тяжесть. Просто теперь они перепачканы моими слезами и кровью. Да, кровью. Я стал убийцей и нет мне прощения. Здесь, во Франции, мне приходится отнимать чужие жизни, борясь за мечту о свободе. Надеюсь, хоть ты меня возненавидишь, раз я тебя не смог.       Я не знаю, зачем пишу эти строки и отправлю ли это письмо. Наверное, оно останется пылится в шуфляде с другими похожимы. Но даже так, даже если ты никогда не прочтешь этого, я люблю тебя всем сердцем, Тэхён. Моя душа обречена вечность страдать от этих сладких, проклятых чувств, поэтому, пожалуйста, хотя бы ты найди и удержи свое счастье. Живи.       Ab imo pectore,       Чон Чонгук       Дочитав, я умираю. Вместе с ним, но только душой.       А уже через несколько дней — вхожу в реку во время бури, с надеждой прекратить эти страдания. С надеждой закончить историю.       Но утопая, задыхаясь, я слышу тот голос.       И снова живу своим проклятием.

***

      Я резко открываю глаза, понимая, что нечем дышать. Воздуха попросту нет. Я под водой. Я тону. Я не вижу света. Я иду ко дну.       Я сажусь на кровати, потирая глаза, и в панике оглядываясь вокруг. Уже немного светло, но сам факт теней — вселяет в меня ужас. Я встаю на ноги, всё ещё не способен принять то, что это был всего лишь сон. Что вокруг нет воды. Что я не тону. Я выхожу на балкон, и опираясь на перила, глубоко, рвано дышу. Мне не хватает воздуха. Я не могу им насытиться. Я не могу успокоить себя. У меня трясутся руки. У меня сердце бешено колотится.       Я не знаю, что делать.       Хочется бежать, прятаться. Хочется исчезнуть, но в то же время жить. Бороться за жизнь.       Я быстро переодеваюсь и, взяв пальто, так как утро прохладное, выбегаю из квартиры. Куда иду? Не знаю, если честно. Просто позволяю мыслям унести меня посреди лабиринта спутанных улиц, позволяю себе потерятся. Кажется, я забыл телефон, но в кармане нашел последний выпуск газеты Джина.       Мне становится хуже. Сколько писем уже написал Чонгук, не понимая их значения? Сколько осталось?       Внезапно я нахожу себя в парке около старого дуба. Здесь ещё нет людей, вокруг стелется только туман. Он припоминает духов прошлого, и в это мгновение я просто хочу, чтобы они или забрали меня с собой в загробный мир, где бы растерзали, или же оставили в покое.       Покой — это всё, что мне сейчас нужно, но рука всё равно тянется к згортку бумаги. Я раскрываю газету, сразу нахожу нужный текст и читаю. Читаю не переставая. Снова и снова.       Он так и не получил на это письмо ответа. Как и на следующее — последнее.       Мне хочется исчезнуть, убежать, спрятаться. Мне хочется кричать, бится и плакать. Всё эмоции во мне превратились в ураган, что вот-вот снесет меня. Уничтожит.       Я прикрываю глаза, руки трясутся. Попытки найти спокойствие кажутся мне безнадежными. Я проваливаюсь с треском в пучины страха и паники.       Аж до момента, когда слышу этот голос — тогда всё замирает:       — Verba volant, scripta manent, — устало произносит, почти что неслышно. Слова улетают, написанное остается.       Чонгук мягко улыбается. Вид у него не очень. Кажется, он не спал всю ночь.       Чон садится возле меня и задумчиво глядит в небо. Я не могу сказать даже банального «Доброе утро», слишком уж я загляделся на него. На его красоту. На его мелкие движения ресниц. На то, как ветер играет с его волосами.       Идеала нет, говорят, но что именно означает это слово? Что-то, в чём нет ни единого изъяна? Что-то, что ослепляет своей красотой? Что-то, что заставляет чувствовать — до глубины души пронзает?       Для меня это последнее. Будь то книга, поэзия, музыка, или картина. Всё это ничто, если не заставляет чувствовать. Чувствовать хоть что-то, ведь в этом некая роль искусства — давать понять, что мы живем, что сердце всё ещё бьется, что мы дышим, что мы не пустые куклы, а наполнены неизведанным души. Даже с изъянами, шрамами и ломаными костями — мы остаемся живыми. Мы продолжаем чувствовать боль, но в то же время и глупую надежду, что кто-то нас спасет.       Для меня спасением стал Чонгук, что, как вытесанный в мраморе искусным скульптором, смотрит в небо, замерев. Эти карие глаза… Их невозможно прочесть. О чем же он задумался? Чем поглощены его мысли? Что привело его в столь ранний час в это пустое, лишь призраками наполненное место?       Я смотрю на него и понимаю — вечности мне будет мало. Я смотрю и не могу оторвать взгляда.       Край его губ дергается в несмелой улыбке. Чонгук переводит на меня взгляд, и от этой нежности в глазах хочется просто… Нет, не утонуть — жить ею. Жить, чтобы видеть каждый день. Ощущать все эти чувства.             Но я не могу ничего от него ждать — всё же он всё ещё не знает правды, после которой, может быть, не захочет даже хранить обо мне воспоминания. Я не могу ничего ждать, поэтому удивляюсь, когда он внезапно наклоняется ко мне — слишком близко — и шепчет в губы:       — Ты мое любимое произведение искусства.       В груди что-то сжимается от дикой боли, но это быстро проходит. Чонгук нежно целует и я забываю обо всем на свете. Забываю даже как дышать.       И это меня совсем не пугает.