ab imo pectore

[ от лица Чонгука ]       С чего начинаются истории?       С чего-то необычного, или же с чего-то обыденного, что на первый взгляд не имеет значения? С какого-то важного события, или же с почти незаметного мгновения?       Творя рассказы, я часто об этом задумываюсь, но никогда не могу найти однозначного ответа. Да, что-то в одну единственную секунду может перевернуть нашу жизнь, но неужели этот “Я”, который становится персонажем, не создан заранее из маленьких, незначительных моментов? Неужели они совсем не важны? Неужели их нужно просто опустить, забыть, не показать?       Спеша в университет, я не могу перестать думать об этом. Мысли заполняют мой разум, пусть вокруг бегают в спешке люди, толкаясь.       Как начнется новая история? О чем она будет? Кто персонажи? Какое начало и какой финал?       В голове крутятся сотни вопросов и я не замечаю, как иду не в ту сторону. Такое случается со мной время от времени от избытка раздумий, поэтому мне не впервой смотреть с восхищением на незнакомые улицы. Иногда мне хочется их запечатлить, но не на фото — в словах.       Может, это случилось по вине случайности, или же было предрешено заранее и я не мог этого избежать. Я не знаю, но услышав ту музыку, те ноты, эмоции... Что-то во мне перевернулось. Неожиданно и как-то очень странно, ведь это же всего лишь музыка, которая не может настолько до глубины тронуть душу человека. Так сильно, что хочется рыдать. Так мучительно, что невыносимо. Какая-то мелодия не может пробудить столько боли и… столько нечетких чувств и воспоминаний о ком-то, кого я никогда не встречал.       Я делаю ещё несколько шагов и останавливаюсь ближе к скрипачу. Он стоит на балконе, как будто возвышаясь над земным миром, касаясь небес. В раннем свете он кажется выдумкой моего уставшего от невыспанной ночи разумом, потому что не может же существовать в мире столь прекрасная душа, что только лишь взглянув на нее — сразу видишь свет.       Для меня тот незнакомец был вытесан древним скульптором из мрамора, потому что как и у древнегреческих героев, я не мог и мечтать узнать его цвета глаз. Какие они? Зелёные? Голубые? Серые? Карие...?       Не знаю почему меня это так заинтересовало, когда он так искусно играл на скрипке, как будто отдавая всю душу музыке, всего себя.       В этот момент я ощутил себя зрителем, что потерялся в несуществующем мире с самых первых нот. Да, я потерян, но не во мраке, а в его свете, пусть каждое мгновение причиняет мне ту странную боль в груди, как будто мое сердце сжимается. Или это вовсе не сердце, а… душа?       Почему меня так очаровала эта мелодия, пусть я её никогда не слышал и с ней нет никаких воспоминаний? Почему мне так грустно? Почему я скучаю по человеке, которого ещё даже не встретил?       Говорят, искусство можно воспринимать по-разному и нет чего-то, что бы показывало всю его многогранность. Я с этим смело не соглашусь.       Этот скрипач и есть олицетворением искусства.       Он полон страсти, чувств и грации. Он держит свой инструмент, как самоё ценное сокровище. Он заставляет испытывать глубокие эмоции.       И когда мелодия заканчивается, что-то во мне ломается. Мне становится на мгновение плохо, нечем дышать. На короткий момент я опускаю взгляд, а когда снова поднимаю — незнакомца на балконе больше нет.       Существовал ли он на самом деле? Как его зовут? Какая история прячется за теми неведомыми мне глазами?       Почему мне так больно осознавать, что мелодия закончилась?..

***

      В его глазах бушует буря, а выражение лица — лишь мелкое её олицетворение. Кажется, он даже её не замечает, продолжает блуждать, погибая от ветра и дождя.       Я вижу глаза скрипача и ощущаю, как душа почему-то наполняется радостью. А тогда я ухожу, притворяясь равнодушным, ведь мы — незнакомцы, которые просто пересеклись на улице. От этого больно. Хочется кричать.       Почему…?       На следующий день я иду по той же улице, убеждая себя, что опять задумался. Лгу сам себе, не ощущая при этом совести. Знаю, это не правильно, но как же я хочу услышать ту мелодию… Увидеть те глаза…       Но сегодня музыка совсем другая. Она кажется мне наигранной, поддельной. Она не передает правдивых чувств, только притворяется. Как и скрипач.       Не знаю, почему так мне кажется.       Аж наступает момент, когда что-то в том незнакомце как будто меняется. Мелодия уже не та, что раньше — теперь настоящая. В ней столько горя, печали и боли… Я невольно задумываюсь, как он вообще это терпит? Как утром встает и выходит играть? Откуда у него столько силы? А ещё… что же причинило ему боль?       Мелодия заканчивается и на балконе скрипач уже не один. Кто-то его обнимаем, пытается успокоить.       Хотя бы он не одинок, говорю себе, оставляя его за спиной. Но в голове не утихают мысли.       Кто он? Почему столько чувств к незнакомому человеку — это же совсем ненормально, не оправдано логикой?       Почему он играет на скрипке по утрам?       Эти вопросы не оставляют меня и в университете, поэтому когда занятия заканчиваются, а через несколько часов тренировка в театре, я, неожиданно для себя, нахожу в себе смелость спросить. Смелость снова увидеть те глаза, наполнены бурей.       Найти его квартиру и зайти в подъезд совсем не трудно. Трудно постучать. Трудно спросить. Трудно… взглянуть ему в лицо и не выдать всех эмоций, что пытаются вырваться наружу.       И когда скрипач открывает дверь, видит меня, мы оба, как под заклинанием, замираем. Боимся дышать. Боимся отвернуть взгляд.       А когда он приглашает меня в дом, я… не могу отказать, как и не могу вспомнить, почему пришел и что хотел спросить. Всё это стерлось с памяти и как же я благодарен ему за чай и тот прекрасный, уютный разговор. Я ощущал себя настолько комфортно, как ещё никогда. Я не хотел уходить, когда мне позвонил Хосок. Не хотел выходить за дверь и оставлять Тэхёна. Не хотел…       Я мог бы спросить номер телефона, но ведь этот скрипач играет каждое утро на своем балконе. Я не смогу его потерять, как и он меня.       Мы всегда найдем друг друга, сквозь глаза и искусство.       И почему я так много к нему чувствую, хоть и совсем не знаю...?

***

      В этот вечер я не могу написать ни слова на ноутбуке, пусть и должен, чтобы заработать хоть какие-то деньги. Сокджин ведь не обрадуется если в его газете не появится очередной рассказ, который вряд ли кто-то прочитает…       Но слова не идут. Лист в документе до сих пор чистый. Уже два часа ночи. Завтра в университет.       Я почти сдаюсь, когда вдруг у меня появляется идея попробовать написать хотя бы что-то пером, подаренным Юнги два года назад на мое день рождение. Оно по-волшебному прекрасно, и из-под него всегда выходят хорошие идеи, записанные в старом потрепанном блокноте, из которых, возможно, когда-то можно будет сложить большую историю.       Я беру перо и блокнот. На момент закрываю глаза, чтобы представить, о чем будет шла речь, но… Но что-то не так. Я вижу только слова. Почерк каллиграфический, с длинными крючками. Его почти не разобрать, но те строки очень уж слишком быстро мне читаются. И вот, уже через несколько минут, в блокноте красуется идентичное письмо, только другим почерком. Смотря на него, я не знаю, почему так получилось — почему в нем столько чувств, почему неизвестно от кого и кому. Но прочитав его несколько раз, понимаю — оно прекрасно в своей таинственной неизвестности. Язык старый, такой можно найти только в книгах с прошлых веков, а описываемые события — не из этого столетия. Что-то в этом есть, поэтому я быстро переписываю текст на ноутбук, а потом — отправляю в письме Сокджину.       Смотря на экран с перепиской, я невольно ощущаю себя предателем, ведь в том письме не просто так не было указано имен. Может, оно должно было быть тайной. Кто-то должен был скрывать свои чувства от общественности, от людей вокруг, а я…       Я же сам его придумал. Письмо несуществующего возлюбленного к другому — это ведь не предательство? Не выдача секрета?

***

      Солнечное, обычное утро субботы, которое я, как всегда, провожу с Юнги, создавая наши шедевры литературы. В кафе почти никого нет, поэтому от работы ничего не отвлекает.       — Только посмотри, — говорит внезапно Мин и подает мне экземпляр нового выпуска газеты. На его лице усмешка. — Кто-то тебе отписал.       — В самом деле? — удивляюсь, так как задумка была только на одно письмо, не больше. Ответа я тем более не ждал.       — Сам проверь.       И открыв на нужной странице, вижу черным по белому. Письмо более простое, но в нем столько же эмоций, что и в первом.       — Интересно, кто это сделал, — раздумываю вслух.       — Может, это тебе отписывает твой любовник из прошлой жизни? — говорит без тени шутки, как будто о погоде, не поднимая взгляда от ноутбука. — Это бы объясняло, почему ты пишешь сегодня только в своем блокноте.       А потом тихо смеется.       — Не неси ерунды, — отвечаю. — Свой ноутбук я забыл дома.       — Так я и поверил.       И внезапно он допивает кофе, как и всегда, когда собирается закончить своё творение.       — Знаешь, — говорит уже серьезно, — сейчас меня окружают одни загадки. Ты со своим скрипачом, блокнотом и этим… любовным письмом. Сокджин с его непонятным настроением.       — А что не так с директором? — спрашиваю.       — Если бы ты не летал в облаках, то бы заметил, — отмечает. — Он уже второй день ходит, как на иголках. Кажется мне, время искать новую работу, иначе как кризисом это назвать сложно...       — Что ещё? — интересуюсь, хорошо зная, что Юнги не закончил свой список.       — Вот на днях встретил одного юношу, — отвечает без капли застенчивости. — Думаю, у нас может что-то получится.       — В каком ключе?       — В самом прекрасном, Гукки, — мечтательно улыбается. — Только представь себе любовь писателя к искусному танцору. Черт, я бы писал ему такие же, как и ты, письма каждый день. Или поэзию… Не знаю, но…       — Ты влюбился, — смеюсь.       — Да, и это чувство… Оно такое, что хочется просто взлететь ввысь.       И это звучит уже серьезно, так как всегда холодный Юнги не мог просто так, ни с того, ни с сего, начать говорить о таких вещах настолько открыто. Для него намного проще написать об этом и спрятать в стол, никому не показывая. А тут мой ледяной друг начинает почти, что щебетать о таком спорном чувстве, как любовь или влюбленность. Ведь могут ли люди найти правильные слова, чтобы его описать? Могут ли полностью испытать, или же это просто идея, что кажется нам явью? Что если все это иллюзия…?       На этом вопросе я себя останавливаю, поскольку не могу поверить в то, что это чувство может оказаться творением чей-то мысли, воображения.       — Как вы познакомились? — интересуюсь.       — Хосок попросил подождать его на тренировке. И там был он. Еще такого ангела мне не доводилось видеть. Те грациозные движения, отточенные до мастерства… Я сразу же отдал ему сердце.       — Ты хоть с ним поздоровался? Узнал, как зовут?       — Не шути так!       — Значит, нет.       — Вообще-то его зовут Пак Чимин и у меня даже есть его номер телефона.       — Вот же везет.       — Завидуешь?       — Ни капельки.       Юнги закрывает ноутбук, допивает кофе с кошачьей, довольной улыбкой.       — Я закончил, — говорит и так очевидное.       — Ты сегодня быстро. В чем твой секрет? — задаю вопрос, ответ на который и так уже знаю.       — В одном очень грациозном и гибком блондине, — усмехается, сложив вещи. — Сегодня мы идем в кино на какой-то документальный фильм о Шекспире.       — Ты же не очень то и любишь его спектакли.       — Чего только не сделаешь ради любви, — смеется и, похлопав меня по плечу, уходит.       А я сижу, замерев, ощущая что-то до сих пор неизвестное мне. Что-то от чего хочется писать, писать, писать все новые и новые истории.       Письма.       Что я и делаю.       Я совсем не замечаю, как из-под пера появляются новые слова. Сочиняя эти тексты, я ощущаю какую-то правильность при написании каждого слова, пусть это совсем не мой стиль работ. Это в то же время и странно, и интересно, как будто во мне живут две личности — та, которую я до сих пор знал, и та, которая скрывалась в тени первой.       С каждым новым опубликованным письмом, появляется ответ. Они начинают творить истории двух безымянных влюбленных и только читая между строк можно их как-то представить.       Их чувства кажутся наиболее правильной вещью, как и… наши с Тэхёном встречи. Что-то влечет меня к нему. Что-то все время приводит к нему домой. Что-то заставляет разговаривать настолько открыто и искренне, что я даже не знал, что когда-либо так смогу.       С каждым днем Тэ становится мне ближе, а в его присутствии я ощущаю всё больше и больше уюта и тепла.       А ещё…       Я хочу писать о нем, но не знаю столь прекрасных слов.

***

      А потом случается это — старый дуб и письмо, что заставляет сердце в груди сжиматься.       Я знаю каждое слово, каждую мысль и чувство, которые испытывал, когда… Когда две сотни лет назад писал его. Воспоминания набрасываются на меня, как стая диких волком, безжалостно разрывая на куски. Я думал, он привязался ко мне, но взглянув на себя в зеркало — в свои глаза — я понял, что Тэхёну я совсем не нужен. Только моё присутствие, которое служит оправданием.       Что с ним стало? Как закончилась его история? Почему он не пришёл ко мне? Почему мне пришлось снова его встретить?       Почему сердце снова выбрало его…?       Но в этой жизни я другой человек, пусть и некоторые воспоминания вернулись. Я продолжаю быть самим собой, пусть ощущаю старые страх и боль.       Я не хочу, чтобы меня любили лишь за то, что у меня такие же глаза, как у того поэта, работ которого мир так и не увидел. Я не хочу той же истории, ведь Тэ может поступить точно так же — может бросить меня, испугаться чувств. От этого осознания становится больно, ведь я так надеялся, что у нас что-то получится…       Напрасно.       Я ложусь спать, с надеждой, что утро принесет мне ответы на вопрос о том, что делать дальше, но сон перестает быть местом покоя.       Вокруг война. Вокруг кровь и выстрелы. Вокруг трупы и мои сожаления. Вокруг крики и боль.       Я открываю глаза, резко сажусь на кровати и сразу не понимаю, что происходит.       Где я?       Осознание приходит медленно, но когда это случается, я ощущаю злость, ведь Тэхён не должен был показывать мне то письмо. Не должен был воскрешать те воспоминания.       И как бы сильно я не хотел его возненавидеть, банально не могу…       Он хотел сказать правду, не скрывая её от меня, ведь такие вещи рано или поздно всё равно раскроются. Вот только правда эта слишком тяжелая, а утро не принесло мне никакой надежды — только страх и отчаяние.       Мне хочется посмотреть со всей горечью ему в глаза, нежно поцеловать, и в то же время — воткнуть нож в сердце. Я неизлечимо болен этим чувством любви. Не могу даже сказать правильно ли это, ведь во мне столько противоречий….       Пусть сейчас раннее утро и всё ещё спят, я понимаю, что больше не хочу видеть той войны. Той революции, за которую в прошлой жизни отдал жизнь. Я одеваюсь и выхожу на улицу.       Уже позднее лето, но в это время всё ещё немного холодно. Туман покрывает землю, напоминая призраков, а блеклый свет солнца оставляет не глубокие тени. Я долго блуждаю городом, чтобы очистить мысли, когда внезапно понимаю куда снова привела меня дорога — к парку, к старому дубу.       К Тэхёну.       Он сидит, задумчиво читая газету. Руки немного дрожат, на лице написана боль. Но даже так в моих глазах он — прекрасный идеал, в котором каждый изъян лишь украшение.       Я тихо подхожу к нему и вблизи Тэ выглядит еще прекраснее. В этом свете, с этой печалью… Он как будто нарисован, но сомневаюсь, что даже наиболее талантлив художник когда-нибудь сможет передать его красоту тела, смешанную с душевной изящностью.       — Verba volant, scripta manent, — устало произношу, понимая, что он читает последнее мной написанное в газете письмо. Слова улетают, написанное остается.       Он поднимает на меня глаза, а я только сажусь возле него и смотрю в небо, как будто пытаясь заставить себя протрезветь. Это совсем не помогает. Особенно когда я ощущаю его пристальный взгляд на своем лице.       Оборачиваясь к нему, губы невольно шепчут:       — Ты мое любимое произведение искусства.       И я целую, как никогда до этого.       Это не только жажда ощутить его тепло, но и чувства. Он отвечает на мой поцелуй. Ещё никогда во мне не было столько тепла, которое бы не обжигало кожу. Его губы нежны, ласковы, на вкус как мёд. На вкус как несуществующие воспоминания, что существовали в прошлой жизни.       Я не хочу отстраняться, хочу вечность провести вот так — в поцелуе с человеком, которому снова отдал сердце, о чем тот, наверное, еще не подозревает. Но этот мир не вынесет, если один Ким Тэхён и один Чон Чонгук так и останутся в этом мгновении, ведь оно слишком насыщенно и невозможно. Поэтому я медленно — очень медленно — отстраняюсь. Смотрю в эти глаза и ощущаю тепло внутри.       Аж до момента, когда вспоминаю, как он посмотрел на меня несколько месяцев в это же парке, узнав в глазах своего возлюбленного. Вопрос сам вырывается:       — Ты любишь меня, или память о нём?       И Тэхён замирает в недоумении. Становится статуей — не дышит, не шевелится. Только смотрит, а эти глаза — полны боли и любви. Безграничной любви. Но кому она принадлежит?       Я не получаю ответа. Он уходит без единого слова. Без прощания. Без оправдания. Без слова правды.       Он уходит, как будто все это было только игрой. Как будто я для него в самом деле был лишь напоминанием об утраченном.       Тэхён уходит, оставляя меня одного, и не оборачивается.       А сердце от этого разрывается от нестерпимой боли.

***

[ от лица Тэхёна ]       В воздухе все еще ощущается дым.       Я сижу на полу перед абсолютно пустой стеной, на которой раньше висели фотографии, что отображали годы моей жизни. Я сжег их всё, ни одной не оставил. Даже те с Чонгуком. Даже те, где он смеется. Где есть его глаза.       Этого недостаточно, но что ещё я могу сделать? Что поможет мне доказать перед самим собой, что я люблю его, а не память про него? Что…?       И как же мне хочется кричать, ломать вокруг себя всё, ведь я снова поступил так же — просто ушел. Не остался, не ответил. Лишь промолчал и убежал. Я все тот же трус, но как же я хочу измениться… Как же хочу найти в себе отвагу прийти к нему и высказать всё свои чувства, рассказать о ранах на сердце, о шрамах на душе, которые все еще болят и никогда не перестанут. А ещё — о том, как Чонгук вывел меня из тьмы, просто появившись в жизни. Это ведь совсем не идея о чувствах к похожему человеку, которому две сотни лет назад я отдал сердце. Это что-то другое.       Тот Тэхён давно мертв. Он вошел в ту реку, с надеждой расстаться с жизнью. Он слишком сильно любил и был слишком напуган. Он проклял себя. Он потерялся и ушел навсегда.       Этот же Тэхён просто не находит слов.       И что же мне сказать Чонгуку при встрече? Захочет ли он вообще меня видеть, после того как я его оставил?       Я смотрю на пустые стены и понимаю, что этого не достаточно. Двести лет назад я был готов за него утопится, сейчас — я пылаю от чувств. И я хочу жить.       Это очень странно осознавать — это дикое рвение к счастью. Думаю, я никогда ранее его не испытывал.       Поэтому я медленно встаю и подхожу к шкатулке с драгоценными письмами. С последними воспоминаниями.       В воздухе до сих пор летает дым, но… его станет ещё чуточку больше. Я беру в руку первое письмо, на мгновение закрываю глаза и, вытянув из кармана зажигалку, хочу уже спалить лист бумаги, но вовремя понимаю, что такими темпами моя квартира станет в огне, а это последнее, чего я хочу — чтобы Чонгук потерял со мной ещё тот кусочек связи. Ведь люди, пусть и отрицают, но всё же привязываются к местам, дорогим сердцу.       Я не хочу топить воспоминания, но я должен их сжечь. Пусть останутся в прошлом. Пусть исчезнут. Пусть на их место придут другие.       Я знаю, что некоторые раны не заживут, что навсегда со мной останутся, как те кошмары о темном омуте, где я тону, но я хочу попытаться жить.       Я иду на кухню и перед умывальником сжигаю письмо за письмом. Огонь безжалостно пожирает куски бумаги. Чернило исчезает. Остаются только выбитые в памяти слова — их стереть поможет только время.       Смотря на то, как самое драгоценное за столько веков сгорает от моей руки, я ощущаю… освобождение. Как будто я скинул с себя цепи, стал свободным. Привязанность к воспоминаниям и человеке, которого больше нет — медленно, но всё же исчезает.       Когда догорает последнее письмо, я падаю на землю. Вокруг царит холод и страх, ведь я совсем не знаю, что делать теперь. Что говорить, куда идти...       Рука тянется к телефону и быстро печатает Чимину краткое сообщение.       Я знаю, он придет с восходом солнца. Мой драгоценный друг поможет мне выбраться из этого хаоса чувств и сомнений.

***

      — Ты просто ушёл? — спрашивает Чимин, садясь на пол возле меня на следующее утро.       — Да, — отвечаю. — Знаю, это глупо, но… Я не мог ничего сказать и ничего иного сделать. Я должен был… — и взглядом окутываю пустые стены.       Чимин только вздыхает.       — Ты конечно ещё тот пришелец из прошлого, Тэ, — говорит, — но чтоб таким глупым стать это ещё надо постараться. Ты сделал проблему из ничего.       — Он спросил, люблю я его, или же память о нем. Что мне ещё оставалось сделать, как не сжечь всё, что бы меня связывало с тем Чонгуком?       — Может, ты мог просто поговорить с ним? — поднимает брови и встает, выходя из кухни в гостиную. Через минуту возвращается с пустым листом бумаги и ручкой. — Пиши.       — Пиши что?       — Свои чувства, раз не умеешь их высказать вслух, — объясняет и подает ручку и бумагу. — Я передам ему его.       — За что мне достался такой прекрасный друг? — искренне спрашиваю.       — Точно не за светлый ум, — подмигивает.       И я начинаю писать.       Не буду вспоминать сколько мне пришлось выбросить бумаги, ведь это не имеет такого уж большого значения, как и то, что потратил я на это несколько часов. Раньше я писал такие вещи очень хорошо, но теперь… это стало намного сложнее.       В конце вышло такое письмо:       Дорогой Чонгук,       Я не хочу скрывать это, но в то же время боюсь рассказать. Как и тогда, столетия назад. Но я не хочу повторять ту же ошибку и потерять тебя снова. Ты заслуживаешь эту до сих пор не сказанную правду.       Я испытываю к тебе слишком теплые чувства, для которых просто не смогу найти подходящих слов — их просто будет недостаточно. Уже как два столетия моё сердце в твоих руках. Я помню каждый прожитый день, но те, которые я разделил с тобой, кажуться мне сном, слишком сказочным, чтобы в него поверить. И все же, он реальный.       Чонгук, я не хочу скрывать от тебя правду.       Мы перерождаемся.       Мне посчастливилось встретить тебя снова. Я проклят памятью, но… Но я не хочу ничего забывать и в тоже время — это всё, чего я желаю.       Говорят, глаза — отражение души. В них я и увидел — узнал — тебя. В них я утонул, много десятилетий назад, но сейчас — горю. Я солгу, если скажу, что ты не изменился внешне, телом, или же внутренним миром. Признаю, сначала я тебя пытался узнать, но потом понял, что не желаю смотреть на тебя так, как тогда. Ты ведь меня не помнишь, и я тебя не знаю. Мы стали незнакомцами, но наши дороги вновь пересеклись. Сейчас ты пишешь прозу и смотришь фильмы, ты назвал кошку именем Алиса и часто навещаешь её заглядывая в любимое тихе кафе. Ты другой, как и я, ведь время и на мне оставило свой след.       Но это не означает, что наши души не могут быть связаны.       Я сотни раз хотел перемотать время назад, снова побывать в том самом дне, когда ты меня ждал до последнего, и прийти. Но у меня нет такой способности. Никто не может изменить прошлого, поэтому сейчас я и пишу это письмо. Эта история не должна закончиться, как старая. Я не могу этого допустить.       Я хочу остаться с тобой, Чонгук, куда бы ты ни пошёл. Я хочу смотреть на мир вместе с тобой, видеть тебя каждое утро, убирать со лба непослушные волосы. Я хочу быть частью этой истории. Хочу создать её вместе с тобой.       Я пойму, если ты не делишь со мной этих чувств. Искренне пойму и уйду из твоей жизни, если ты только этого захочешь.       Теперь ты знаешь правду, но не всю…       Я живу не потому, что не могу умереть, лишь потому что в этом мире где-то бьется твое сердце. Знай, мне этого будет достаточно.       Ab imo pectore,       Ким Тэхён.       После того, как я закончил, Чимин взял письмо и передал Чонгуку в тот же день, на репетиции.       В эту ночь я не могу заснуть.       Как и в следующую.       Я жду ответа, но даже секунды кажутся мне вечностью. За эти несколько дней я не играл на скрипке. Я не фотографировал, только читал. Только искал во всех словах его. Это времяпровождение было для меня в некой мере очень необходимым — оторваться от привычных дел, ведь немного позже я продолжу играть и фотографировать.       Дни сменялись медленно, как будто не хотели дать мне знать, каков его ответ. Уже позднее лето сменилось на дождливую раннюю осень. Эта погода всегда возрождала во мне воспоминания о той буре, но на этот раз — они стали почти что невыносимыми. Ведь я хочу жить, а тогда не смог справится с болью…       В один из таких дней, я, как уже привык делать, проверяю почту и нахожу… его письмо.       Fortuna caeca est.       Amor caeca est.       P. S. Буду ждать тебя возле старого воспоминания.       Текста немного. Все коротко и с моей любовью к латине понятно. Вроде бы ничего особенного, но при каждом написанном от его руки слове сердце замирает.       Судьба слепа.       Любовь слепа.       P. S. Буду ждать тебя возле старого воспоминания.       А концовка… заставляет меня забыть обо всем на свете и побежать.       Побежать со всех ног на встречу с ним, и без разницы, что идет дождь, а зонта у меня нет. Не важно, что уже через минуту я промок до последней нитки. Я бегу, как никогда до этого, нахожу в себе смелость встретиться с ним, не повторить ошибки.       Запутанные улицы города остаются за спиной, и вот, я в парке… возле старого, как воспоминания души, дуба.       И замираю в нескольких шагах от Чонгука, что смотрит мне прямо в глаза.       Многие годы я задавался вопросом, как жить человеку, который без малейших сомнений отнял себе жизнь и возродился снова? Как продолжать дышать, когда воздух кажется пропитанным ядом? Как каждое утро просыпаться, осознавая, что его уже давно нет на этой земле и я остался один, не смог уйти вместе с ним, всё продолжая смотреть на ненужный мне мир? До сих пор я не имел ответа, и даже сейчас не уверен, что нашёл верный. Мне могло просто посчастливится, могло просто как-то так сложится, или же это была игра Судьбы, я не знаю.       И теперь, смотря в эти карие, ничем не примечательные глаза, я понимаю, что тогда, в ином веке, должен был жить ради памяти о нем. Должен был бороться за то, чтобы его помнили — найти всё его стихи и опубликовать. Сделать это имя бессмертным.       Теперь, стоя под дождем, промокая до последней ниточки, смотря в эти прекрасные, несомненно особенные глаза, понимаю, что всё могло бы сложиться по-другому, не совершай я одну ошибку за другой.       Не отводя от него взгляда, ищя подходящих слов, я хочу изменить финал нашей истории. Пусть всё и любят трагедии, я хочу превратить этот рассказ в поэзию, песню, мелодию о искренной, правдивой любви.       — От всего сердца, — говорю, а голос мой дрожит от чувств, делая шаг навстречу. — Чонгук, я люблю тебя. Я люблю тебя целой своей проклятой душой. Я люблю тебя и только тебя.       Я подхожу все ближе и ближе. Он только стоит и смотрит на меня, не отводя глаз. Когда между нами расстояние сокращается до маленького вздоха, Чон шепчет:       — И я тебя, Тэ.       И черт с поцелуем, я обнимаю его, нежно, но всё же крепко, как после очень долгого расставания. Глажу его по непослушным волосам, слышу дыхание и это успокаивает больше чего-либо. Он жив. Он здесь. Он со мной и он… меня любит, как и я его.       — Ты весь промок, — шепчет Чонгук.       — Знаю.       — Еще простудишься, пойдем, — говорит и разрывает объятия, беря меня за руку. В ответ я только сжимаю пальцы сильнее, улыбаюсь.       Мы медленно идем ранними улицами, держась за руки, не боясь, и от этого мне становится с каждым шагом все легче и легче.       Войдя ко мне домой, я спрашиваю:       — Как насчет завтрака?       — Только если мы приготовим его вместе, — сообщает с искренной улыбкой. — Не забудь сменить одежду.       Я смотрю на него с удивлением.       — Тэ, ты весь промок, — поясняет и начинает делать кофе. А я уже совсем об этом забыл…       Я быстро переодеваюсь в другой комнате и, когда снова появляюсь на кухне, мы вместе готовим завтрак. Выходит, как и ожидалось, не очень, но зато квартира — наполнена смехом и уютом.       …Мы просидели целое утро на кухне, попивая чай и просто разговаривая о незначительных на первый взгляд вещах. О любимых книгах, цитатах. О местах, в которых хотели бы побывать. О музыке и разных исполнителях. Об очень многих вещах, что наполняют нашу жизнь деталями, делая даже что-то малое бесценным.       В этот день Чонгук решил пропустить тренировки и остаться со мной. Мы переместились в гостинную на диван и, в обнимку, начали смотреть те фильмы, о которых он столько говорил. Они мне понравились, особенно Гарри Поттер. Как выразился Чон: “Ты точно из темных веков. Даже в фильмах ты ищешь чародеев”.       А когда наступил вечер, мы вышли на балкон и просто в тишине смотрели на закат солнца. Его присутствие дарит мне покой, о котором я никогда и не мечтал, а осознание, что он чувствует то же, что и я, до сих пор не укладывается в голове. Ведь это слишком прекрасно, чтобы быть реальным. Слишком подшито счастьем, чтобы у меня не возникло никаких сомнений.       Солнце медленно опускается к горизонту, но я не смотрю в ту сторону — только в его глаза. Чонгук улыбается, ощущая мой взгляд и лишь приобнимает.       Наступают сумерки, мир погружается во мрак, и мне становится страшно, что в каждую секунду он может сказать, что уходит. Он, как будто прочитав мои мысли, тихо, неловко спрашивает:       — Могу ли я… остаться с тобой на ночь?       Мое сердце замирает и я забываю все слова.       — Я бы хотел просто проснуться с тобой утром, — объясняет. — Хотел бы посмотреть на тебя спящего и… просто быть рядом. Чтобы и ты был рядом со мной.       Я смотрю на него и все, что могу — это нежно коснуться губами лба.       — Конечно, — шепчу в волосы. — Конечно, ты можешь.       Мы входим в гостиную и идем на кухню сделать чай, а потом — еще немного посидеть и поразговаривать. Так просто. Так по-обычному.       …Я ощущаю тепло его тела, нежно обнимая сзади. Знаю, он не спит, о чем-то думает. Мне нравится вот так с ним лежать, прижимая к себе, в ночной тишине. В этом есть какая-то тайна, которую можем знать только мы.       — Ты боишься? — внезапно спрашивает шепотом Чонгук.       — Чего? — и он поворачивается ко мне, чтобы заглянуть в глаза.       — Этих чувств, — отвечает, а мне отчего-то хочется смеяться. Ведь, Чонгук, я тебя не оставлю, понимаешь? Но я задумчиво даю ответ:       — Я не боюсь любить тебя, Гукки. Больше не хочу уходить или о чем-то умалчивать, — кладу ладонь ему на щеку. Он полон тепла, когда я наоборот — холода. И лишь ему под силу меня согреть. — Мне страшно лишь от того, что я могу тебя когда-нибудь потерять. Страшно, что если это случится… я снова этого не вынесу, — и внезапно перед глазами знакомые мне воспоминания. Мне от них действительно страшно. Я, против своей воли, немного начинаю дрожать. — Вода была такой холодной. Повсюду мрак… Было нечем дышать…       И закрываю глаза, чтобы как-то прогнать воспоминания. Напрасно. Ведь даже так…       — Я думал, ты меня бросил… — говорит он и я обо всем забываю.       — Прости… — всё, что удается сказать, когда остается столько несказанных слов.       — Просто больше не оставляй меня, — мягко улыбается.       — Обещаю, — клянусь всем своим существованием. Клянусь душой.       — И я обещаю, что вытащу тебя из той воды, — шепчет очень-очень тихо, как будто засыпая. — Буду рядом.       И в его объятьях я забываю о холоде и тьме. Надеюсь, он — о боли и огне.