31 день Декабря

      На улице сыро. Мокрый снег неприятно летит в лицо, оседает влагой на волосах и одежде. Ненавижу. Дерьмовая погода.       Последний автобус ушел пятнадцать минут назад, и я иду домой пешком сквозь метель. Дерьмовый день.       Сплевываю под ноги и роюсь в карманах в поисках сигарет, но пальцы сминают только пустую пачку.       Дерьмо!       Проспал на пары, задержали на работе, автобус уехал, а на улице ни души и шанс стрельнуть закурить стремительно тает. Наверное, сегодняшний день уже ничто не сможет сделать хуже…       Заворачиваю в полутемную арку, плотнее натягивая капюшон: как же холодно…       Одновременно от стены отделяется высокий силуэт, еще трое маячат где-то на периферии.       А нет, может…       — Какие люди… — Мерзко скалится, противно растягивая гласные.       — Отвали, Ким, — пытаюсь обойти парня, но остальные преграждают дорогу, вынуждая остановиться.       — Отвалить? Ты уверен? — Оскал-улыбка становится еще нахальнее. — Если ты не забыл, за тобой должок.       — Мы со всем рассчитались, — выплевываю ядовито, тщетно надеясь разойтись миром.       — А Джек так не считает… — Тянет задумчиво Ким, и во мне вспыхивает раздражение.       — Передай Джеку, что он может катиться нахуй! — Слова вырываются невольно, но я не успеваю даже пожалеть об этом.       Кулак ощутимо врезается в скулу, одновременно с чужой подсечкой под ноги, и я падаю на колени, руками упираясь в жидкую грязь.       — Что ты сказал, щенок? — Ким скалой нависает спереди, еще двое расходятся по бокам — последний, видимо, остался за спиной. Плохо…       — Что слышал, — вставать и не думаю, лишь подбираю конечности, группируясь.       — Ах ты… — Шипит парень, замахиваясь ногой.       Но ударить не успевает: перехватываю лодыжку, дергая его на себя и роняя в мокрый снег, рывком вскакиваю на ноги. Движение второго улавливаю боковым зрением — с кулака бью в пах, отскакивая в сторону, и ребром ладони мечу третьему в шею. Тут же ловлю удар по затылку, заставляющий снова рухнуть на колени. Дерьмо, их слишком много…       — Что ты, сука, сказал? — Ким поднимается, тщетно оправляя пальто.       — Я сказал… — Даже не пытаюсь подняться снова, лишь вскидываю голову, резким движением роняя капюшон. Зря: голова кружится… — Я сказал, что твой Джек может катиться нахуй.       — Ублюдок… — Нога Кима прилетает в челюсть, и я невольно заваливаюсь набок.       В голове звенит еще сильнее, а перед глазами плавают цветные пятна. Больно…       — Да пошел ты! — Выплевываю вместе с кровью, попадая на носки его наверняка дорогих ботинок.       — Ты меня испачкал, грязная сука! Ты об этом пожалеешь… — Ким брезгливо морщится и отступает на шаг, кивая трем теням вокруг меня: — Займитесь им…

***

      Я перестаю считать удары где-то на втором десятке. Тяжелые, очевидно военные, берцы проходятся по ребрам, ногам, рукам, спине, чтобы завтра расцвести багряными отметинами.       Если до завтра я, конечно, доживу…       Я лежу, свернувшись, закрывая голову локтями и пытаясь защитить согнутыми коленями живот и пах, а удары все сыпятся и сыпятся сверху как гребанный мерзкий снег. Возле губ пузырится кровь, а нос, видимо, сломан: дышать я могу только ртом.       Дерьмовая жизнь.       Реальность расплывается цветными пятнами, разлетается яркими мушками, и я только через время осознаю, что меня больше не бьют.       Я ощущаю привкус металла на языке и еле различаю склонившееся надо мной лицо Кима.       — Это тебе за твой слишком длинный язык, сука, — шепчет он, снова скалясь, а после выпрямляется, вытирая об меня свои дорогие ботинки. — Пошли.       И они уходят, а я продолжаю лежать в луже талой воды, грязи и собственной крови.       «Это последнее предупреждение, » — все еще звенит в ушах брошенное напоследок Кимом, прежде чем он окончательно растворяется во тьме переулка.