Скованные одной цепью

— Ты дышишь так громко, что мне даже боязно. Как бы ты не задохнулся, Чуя-кун. Чуя не в силах внятно ответить. Голос Мори звучит откуда-то извне, на самой периферии сознания. Мурлыкающий, вкрадчивый, сводящий с ума. Голос, за которым Чуе хочется упасть в самую бездну. Провалиться в прохладную тьму без возможности вернуться. Чуе хочется протянуть к Мори руки, стиснуть воротник его рубашки и целовать усмехающиеся лукаво губы до исступления, до звёздочек перед глазами. Но перед глазами Чуи была бархатная тьма, а руки были сцеплены за спиной крепкими хлопковыми верёвками. Мори говорит, что хлопок нежнее джута. Более гибкий, более крепкий и не обжигающий следами кожу. Чуя помнит, каков хлопок на ощупь. Он помнил, как играючи верёвки сжимали его тело в воздухе. Он помнил, как спасительный воздух судорожно передавливал рёбра, обжигал лёгкие, сжимал горло. Гравитация была не способна подарить такую невесомость, какую дарят хлопковые верёвки в руках Мори. Уязвимость, приходящая вместе с добровольной обездвиженностью, поначалу пугала. Спутанные и жаркие чувства постепенно превращались в комок возбуждения и смятения. Сначала Чуя пристально и молча наблюдает, как ловкие пальцы Мори плетут на его груди особенную паутину, как лишают свободы его руки. А потом глаза застилает тьма. Теряясь в собственных ощущениях, Чуя начинает прислушиваться. И голос хитрого чёрного лиса над ухом заставляет его трястись, как мальчишку. То был шёпот змея, который по ночам пробирался в мятежные мысли, оплетал их чешуйчатым хвостом и вгрызался ядовитыми клыками в кожу. Паралитический яд, магмой текущий по венам, казался долгожданным спасением. Но спасение не приходит. Сам демон опускается рядом с ним, терзает чувствительные уши и шею укусами и жаркими поцелуями. Единственное, что может слышать Чуя — это низкий голос Мори, его дыхание у своих губ и собственный протяжный стон, когда чужие пальцы оттягивают волосы на затылке. Обездвиженность заставляет Чую быть чувствительнее. Вместе с чувствительностью просыпается и жадность. Мори было мало, было мало его дразнящих прикосновений, укусов, поцелуев. Чуя хотел бы раствориться в этом мужчине целиком и полностью, но его игра превыше всего. Чуя шёпотом молит о свободе, но мучитель его не слушает. Мучитель пробирается прохладными пальцами под край рубашки, дразняще тянет за пояс брюк, заставляя пахом прижиматься к твёрдому бедру. Мучитель хочет услышать скулёж, и он его получает. Мори всегда получает желаемое. Чуя — тот сладкий греховный плод, от вкуса которого кружится голова. Тот сладкий греховный плод, в который хочется жадно впиваться зубами и терзать нежную мякоть до тех пор, пока по губам и рукам не польётся свежий и липкий сок. Чуя — фрукт с твёрдой, неподатливой оболочкой, но потрясающей сердцевиной внутри. Мори обходится с ним одновременно деликатно, когда раскрывает колючую кожуру, но совершенно безжалостно, когда добирается до самой сути. Внутренняя пряная сладость заставляет Мори удовлетворённо мурлыкать: вот его настоящий приз за старания. С неповторимым вкусом, пьянящий, томный и желанный. Не найдётся в мире крепче вина, которое опьянит бы своим вкусом Мори так же, как пьянит собой Чуя. Нет ничего прекраснее власти над человеком, чья сила способна разрушить в один щелчок многоэтажное здание. Мори всегда напоминает, что их обоюдная игра — это не проявление слабости, но возможность показать настоящие чувства. Чуя, скованный красными веревками и лишённый зрения, не напоминает дикого зверя. Лишь чувствительного мальчишку, ждущего ласки, ждущего прикосновений. Сначала он будет долго-долго противиться этим чувствам, шипеть, рычать и пытаться вслепую укусить в ответ, но потом… — Пожалуйста… пожалуйста… Мори сыто усмехается. Он способен обуздать даже самый страшный огонь. Схватить его в тиски и заставить как никогда ярко мерцать. Не эта ли власть пьянит сильнее всего?