Сентябрь

Тэйлос не заметил, когда задремал сам, и, возможно, поэтому не сразу разобрался в происходящем. Он вдруг осознал себя стоящим на пустыре, простирающемся так далеко, что казался пустыней. Выжженная плотная земля чуть потрескалась, местами высились руины, по которым невозможно было понять, какими зданиями или чем ещё они были раньше. В первый момент Тэйлос никак не мог решить, нужно ли ему куда-то двигаться, он был совершенно один, никто не звал его, не приходил к нему. Не было похоже, что он оказался здесь по воле говорливого духа или по прихоти зловещих сил, и вместе с тем место удручало своей бесплодностью. Поразмышляв немного, Тэйлос решился подойти к одному из обломков. Приблизившись, он удивился — тот оказался очень большим, несуразным, точно в нём и рядом с ним преломлялись законы пространства. Не похожий ни на природную скалу, ни на дело человеческих рук, он торчал из земли причудливым клыком. Тэйлос мимолётно задумался, как это странно, когда вдруг услышал горестный стон. Звук доносился словно бы сзади, но обернувшись, Тэйлос ничего не увидел. Только трещины на земле, будто раскрытые рты, умоляющие о дожде. Он почти собрался коснуться пальцами поверхности обломка, когда стон раздался снова, и Тэйлос понял, что исходит он ниоткуда и отовсюду разом. Металлически гулкий, он разносился ритмично и отчего-то — причинял боль. На него отзывалось всё пространство разом — эхом и заклубившим пыль ветром. Тэйлос поморщился и всё же дотронулся до камня, больше желая найти опору, чем ощутить его шероховатость под пальцами, но тут же отдёрнул ладонь — на ощупь камень оказался плотью, прохладной и осклизлой, точно это была часть кого-то давно мёртвого. Едва одолев брезгливость, он двинулся дальше, почти уверенный, что должен отыскать что-то. Руины больше не выглядели такими безжизненными, как прежде. Тэйлос почувствовал, будто они сами некогда были живым существом, но теперь оказались на грани между жизнью и смертью. Возможно, он и дальше должен был испытывать отвращение, однако едва он осознал природу странного места, сразу поймал себя на любопытстве. Понимание ускользало от него, но он жаждал разобраться, узнать, что происходит и почему. Он совсем не испытывал страха. Так или иначе, но пространство сна чудилось ему знакомым, не ощущалось чужеродным или враждебным. Картина постепенно менялась. Тэйлос блуждал между камней или останков, пока не заметил, что однообразный пейзаж разбавила новая деталь. Присмотревшись, он ускорил шаг — впереди, возле одного из камней, обнажённый до пояса стоял Дэвид. Спину его испещряли выведенные кровью знаки, казалось, что та всё ещё сочится из них, и Тэйлос испугался, что это — не рисунок, но увечья. Когда же он подошёл достаточно близко, Дэвид развернулся к нему — на груди его тоже были запёкшиеся кровавые символы. Он смотрел пронзительно, и взгляд его был холодным, будто он и себя ощущал одним из камней, лежавших вокруг. Тэйлос на миг опустил глаза и заметил, что ступни Дэвида погружены в почву, будто она была не сухой до окаменелости, а зыбкой, как песок на дюнах. — Мой мир, — обратился Дэвид к нему, обвёл взглядом руины. Он начал так, точно они и прежде вели беседу. Тэйлос же качнул головой, не торопясь отвечать, предоставляя Дэвиду продолжить, точно он был таким же духом, как те, что приходили говорить через Тэйлоса прежде. — Вызывает отвращение, не так ли? — по лицу Дэвида скользнула печальная улыбка. — Должно быть, большое разочарование узнать, что у того, кто умеет быть респектабельным снаружи, внутри так… неприглядно и пусто. Тэйлос не спешил с ним соглашаться. И это место не казалось ему принадлежащим Дэвиду. Возможно, он был заключённым здесь?.. — Кто внушил тебе такие мысли? — спросил Тэйлос. — Брось! Требуется ли чужое внушение, когда всё очевидно, — Дэвид поморщился, вырывая ступни из земли, шагнул в сторону от Тэйлоса, но отвернулся. Тэйлос в ответ поймал его за руку и притянул к себе, заставив посмотреть в глаза. Пространство вокруг них было изломанным, что-то в нём было неправильно, намеренно искажено, и Тэйлосу казалось, что все искажения сходятся в самом Дэвиде, что каждый знак на его теле представляет собой один из узлов запутанной сети. — Когда же ты это обнаружил? — вопрос сорвался с губ сам собой, точно говорил даже не сам Тэйлос, а его дар. Дэвид некоторое время смотрел ему в лицо, но молчал, а после сон будто подёрнулся туманом — и вот уже сбоку, прямо за грудой камней, появилась просторная гостиная, декорированная траурными лентами, точно они рассматривали чудовищных размеров кукольный домик, где для удобства на петлях откидывалась передняя стенка. Мебель в представшей их глазам комнате была переставлена, разбежалась по углам, повсюду стояли свечи, а в самом центре возвышался массивный гроб красного дерева. На белом атласе, которым гроб был обит изнутри, покоился уже не молодой, но всё ещё крепкий мужчина. Тут в комнату зашла облачённая в траур пара с ребёнком: мужчина придерживал за руку ребёнка, и Тэйлос, конечно, узнал — то был Дэвид, пусть ещё очень юный. Женщина что-то говорила ему, и в лице её было столько назидательности, что не осталось печали. Наконец мужчина выпустил пальцы Дэвида, и он несмело подошёл ближе к гробу. Замер в нескольких шагах, словно в недоумении, потом всё-таки подошёл вплотную. Он вглядывался в лицо мужчины со странным вниманием, а после, поколебавшись, коснулся его руки. Поначалу ничего не происходило, но вдруг мужчина шевельнулся и сел в гробу. Изумлённый Дэвид даже не отпрянул в сторону, глядя на него расширившимися глазами, но его родители — а это были именно они, Тэйлос более не сомневался — синхронно закричали. Мать бросилась в сторону, повалив массивный канделябр, где дрожали язычки десятка свечей. Тут же занялась обивка кресла и ковёр. Дэвид оказался посреди разгорающегося пламени, но вряд ли видел, что происходит. Он слишком пристально вглядывался в лицо мужчины. Тот же, очевидно, каким-то образом сознавал происходящее, неловко выбрался из гроба и подхватил Дэвида на руки. Картина моргнула, и теперь полыхающая гостиная отдалилась, превратилась в дом на заднем плане. Из него вышел человек с ребёнком на руках. Он медленно опустился на колени, отпуская свою драгоценную ношу, и тут же в его ноги вцепилось жадное пламя. К мальчишке, растерянно застывшему в опасной близости от огня, подбежали родители. Их лица искажались ужасом. Мимо бежали слуги, стараясь потушить огонь… Ни криков, ни голосов не было слышно, и по губам Тэйлосу не удалось прочесть, что же твердили удивлённому и огорчённому ребёнку. Картина ещё мгновение оставалась яркой, а затем рассыпалась искрами. — Мой дядя, — пояснил Дэвид негромко. — Я вернул его в умершее тело, хотя всего лишь хотел проститься. То мгновение показалось мне таким удивительным, таким простым — я ведь любил его. Его смерть стала ударом для отца, и на миг мне подумалось, что так легко решить все проблемы… — он печально улыбнулся. — Удивительно, — негромко согласился Тэйлос. — Хотел бы я получить хоть одно мгновение с матерью. Мне до сих пор кажется, она не всё успела мне сказать, а теперь и не желает говорить. А ты… Ты поверил, что чудовище? Так тебя назвали тогда, Дэзмонд? Тот отозвался безразлично: — Ну что ты, мои родители не стали бы так выражаться. В любом случае я осквернил его дух, вернув в разлагающуюся плоть. И мне вдвойне больно от того, что первым его инстинктом было спасти меня, а не проклясть. — Брун рассказывала мне другую историю, — Тэйлос поймал его ладони. — Разве вернувшийся дух должен был тебя возненавидеть? Разве не естественно — спасти того, кого любишь? Кощунство… Что кощунственного в естественном порыве ребёнка, который даже не знает, на что способен? — Тэйлос, посмотри вокруг, вот моя сила, — убеждённо отозвался Дэвид. — И пусть даже в порыве нет ничего странного, но моё естество идёт против заведённого хода вещей. Я — тот, кто попирает главную необратимость человеческой жизни — смерть. И поверь мне, ты не хочешь знать, на что походит человек, когда преступает ощущение неотвратимости. Сигил и я — мы оба… нарушаем законы времени. — Наверняка Брун знает, что на это ответить. И говорила она тебе это не раз, — Тэйлос сжал его пальцы. — Мне же не хватает познаний, в моём распоряжении лишь чувства. То, что делаешь ты, не кажется мне чем-то неправильным. Соприкоснувшись с миром духов, я точно ощутил — каждый из них на мгновение хотел бы вновь обрести тело. И лишь те, кому нечего сказать, не придут и не отзовутся тебе, сколько бы ты ни звал их. Так кто же тогда нарушил законы времени — некромат, давший ещё один шанс, или тот, по чьему умыслу душа томится между тем миром и этим? Пожалуй, после этих слов Дэвид впервые за весь разговор взглянул на него осмысленно, будто на мгновение его собственные страхи и мысли отступили. Взгляд его стал теплее, и, ободрённый этим, Тэйлос продолжил: — Дэвид, — он прижал его ладонь к своей груди. — Я твой медиум, и ты можешь слышать меня, можешь чувствовать через меня. Смотри, — и хотя в жизни Тэйлос бы ни за что не нашёл в себе знаний о том, что собирался сделать, сейчас достаточно было прикрыть глаза — и голоса умерших гулко заполнили его, а затем и вырвались наружу, наполняя пространство. Они говорили все разом — тихо и громко, монотонно бормоча и срываясь на крик. Каждый торопился, стремился высказать и рассказать, и не было возможности заставить их замолкнуть. И все они как на подбор просили об одном-единственном шансе. Месть, любовь, сотни тысяч иных причин вели их, но каждый готов был склониться перед тем, кто умел отпирать дверь, в чьих руках был магический ключ, позволявший им обрести подобие жизни пусть на краткий срок. Пальцы Дэвида дрогнули, и Тэйлос открыл глаза. — Но ведь не всегда так, — Дэвид смотрел с сомнением, почти с болью. — Есть те, кто хочет говорить, но некромант поднимает, в том числе пустые тела, привязывает дух к ненавистной ему плоти, пусть даже вопреки всякой воле… — Разве ты сам так поступаешь? — Тэйлос вздохнул. — Каждый человек может убить, искалечить, уничтожить другого. Но все ли действуют именно так? Разве не для этого существуют наши принципы, Дэзмонд? — называя его настоящим именем, Тэйлос чувствовал себя так, будто пробивается к самому его естеству. И действительно, постепенно отчуждённость, с которой Дэвид смотрел на него, исчезала. Какими бы ни были его страхи, сейчас они отступали, а вместе с ними постепенно исчезало и царившее вокруг запустение. — Доверься нам с Брун, — попросил Тэйлос, смутно чувствуя, что начинает просыпаться. Дэвид неуверенно кивнул, а в следующее мгновение всё исчезло, и Тэйлос приоткрыл глаза. Было ещё очень рано. Привидевшийся сон был странным и оставил после себя послевкусие, точно на самом деле не был только грёзой. Тэйлос перевёл взгляд на Дэвида, мирно спящего на постели. По его лицу не было понятно, снится ли ему что-то, или он спокоен в темноте без всяких видений. Размяв затёкшие плечи и руки, потянувшись, Тэйлос решил, что снова задрёмывать в кресле не стоит, и отправился на кухню. Там никого не было, и он поначалу хотел только сварить себе кофе, но внезапно почувствовал, что Дэвид проснулся. Ощущение было настолько ясным, что нельзя было принять его за игру воображения. Улыбнувшись, Тэйлос решил приготовить лёгкий завтрак. Он рассчитывал, что Дэвид ещё хотя бы ненадолго останется в постели и он успеет подняться с подносом и пошутить о том, что кое-кто требует внимания и ухода. Но скоро Дэвид вошёл в кухню. Сон пошёл ему на пользу, но всё же Тэйлос сразу увидел в нём уязвимость, даже хрупкость. Становилось понятно, что до полного восстановления ещё должно пройти какое-то время. — Что тебе снилось? — спросил он, переворачивая колбаски на сковороде. — Доброе утро, — отозвался Дэвид и качнул головой. — Я не видел снов. Ты решил приготовить завтрак? — Ты же не ел ничего вечером, — напомнил Тэйлос. — Кстати, я не спрашивал раньше… Как ты обрёл свой дар? Брун упоминала, что ты устроил пожар в родительском доме. — Не в родительском, — педантично уточнил Дэвид, усаживаясь за стол. — В доме родственников. Если точнее — на похоронах дяди. Я очень его любил, отец решил, что самое время приобщить меня к смерти. Ну и дать проститься, конечно, — он замолчал, и Тэйлос уже решил, что не продолжит, но Дэвид вздохнул и добавил: — Обычно дар не пробуждается так рано. Раньше десяти только сильное потрясение может спровоцировать магию открыться. Потрясение, которое обычно связано с угрозой жизни. — Значит, ты по-настоящему сильно любил его, — поддержал Тэйлос, оборачиваясь. Запах жареных колбасок был восхитителен, и он уже погасил огонь, но пока не торопился раскладывать завтрак по тарелкам. — Магия услышала моё желание и воплотила его, мой дядя… поднялся, — Дэвид пожал плечами. — Открытие дара у мага всегда очень сильное. Того, что он может достичь в этом первом выплеске, потом приходится добиваться годы обучения и старательной работы. Конечно, я устроил скандал. Пожар… Это лишь малая часть. — Что ж… — Тэйлос замялся, но тут Дэвид снова заговорил: — На самом деле такое обучение, как у меня и Брун… Это редкость. Большинство магов обучаются в орденах. Но я был слишком юн, чтобы попасть туда, да и вряд ли бы кто-то оказался в восторге от некроманта. Если бы Брун не вступилась за меня… в общем, лучше не думать, что со мной могло произойти. Учитель Брун — один из немногих, кто занимался обучением индивидуально. Я всем обязан им обоим. Тэйлос наконец-то засуетился, расставляя тарелки и раскладывая по нескольку колбасок. Дэвид подтянул поближе хлебную корзинку, и в этот самый момент на кухню вошла Брун. Она уже была полностью облачена, и её тёмные волосы были сколоты изящной заколкой с сияющим камнем. Окинув их насмешливым взглядом, она заметила: — Ранний завтрак? Надеешься избежать отвара, Дэвид? — Доброе утро, Брун. Как будто это возможно, — отозвался тот и взял в руки тканевую салфетку. — Позавтракаешь с нами? — Нет, благодарю, — отказалась она и, налив воды в бокал, опустилась рядом с ними. Она окинула Дэвида внимательным взглядом. — Как ты себя чувствуешь? — Неплохо, — он дождался, пока Тэйлос тоже опустится рядом, и только тогда принялся за еду. — И всё же не настолько хорошо, чтобы рискнуть уже сегодня проводить новый ритуал. — Неужели это в тебе заговорило благоразумие? — она усмехнулась, но слова прозвучали скорее печально. — К сожалению, именно в этот раз придётся поступиться осторожностью — время играет против нас, а Сигил слишком умён, чтобы давать ему даже одну лишнюю секунду. — Что нужно сделать в первую очередь? — Дэвид коротко глянул на неё, он выглядел невозмутимым и собранным, но Тэйлос чувствовал, что это напускное, что его готовность сорваться с места — усилие на грани возможностей. — Ринко, — Брун проронила лишь это имя и умолкла, казалось, задумчиво разглядывая собственный бокал. — Его нужно вытащить, и как можно быстрее — как ни крути, но он единственный свидетель, и он уже во власти Сигила. Пускай полиции не удастся получить от него свидетельства, Сигил знает другие способы добывать информацию. Мы забираем его прямо сейчас, или к вечеру Сигил будет уже здесь, а Ринко… Боюсь, от него мало что останется. Тэйлос ощутил, как похолодели пальцы, аппетит тоже сразу исчез. Отодвинув тарелку, он посмотрел сначала на Дэвида, потом на Брун, но заговорить не решился. — Что именно мы будем делать? — Дэвид тоже отложил приборы. — Нельзя просто похитить его и удерживать здесь. Первым делом — замыкающий ритуал, но что дальше? — Дальше нужно освободить Ринко от влияния Сигила, но это возможно только на достаточном расстоянии. Я уже приглядела подходящее место. Там я смогу не только выгнать из него чужую силу, но и спасти ему жизнь. Поезд уходит в три, — она не продолжила, Дэвид всё понял сам. Он кивнул, а затем всё же педантично доел завтрак. Брун вручила ему чашу с отваром, и он выпил её залпом, пусть и морщась. Лишь после этого Дэвид обратился к Тэйлосу: — Если Ринко сегодня всё-таки придёт на работу, во сколько это может быть? — Первым делом он заглянет не на работу, а в забегаловку к Марте, — задумчиво прикинул Тэйлос. — Мы как раз можем успеть. — Идём, — Дэвид промокнул уголки губ салфеткой и поднялся. Его решимость совсем не нравилась Тэйлосу, но Брун смотрела на них с таким пониманием и печалью, что у него не нашлось возражений. Им требовалось действовать прямо сейчас.