Snow Without Winter | Снег без зимы

Кардинал Соло сидел у кровати в принесённом для него кресле. Подали блюдо с едой, с которого он ел только хлеб и пил только воду. Он не был глупцом и знал, что Папа играет с ним, как кошка с мышью перед тем, как сожрать её, но теперь, глядя на лицо дремлющей девушки, ему даже не хотелось думать о таких вещах. Во сне она выглядела ещё мягче, менее испуганной, и он позволил себе грех возжелать скрутить Сизиннию шею, будто мокрую тряпку. Он услышал тошнотворный удар палки о плоть и сразу понял, по лицу Бамбины, что произошло: возможно, на этом можно будет сыграть позже, но сейчас он просто смотрел на спящую Ренату, не думая ни о чём, кроме своих внутренних мучений, и покорно подсчитывал, какое покаяние ему придётся себе назначить позже за свои мысли. Ведь это так просто — положить руку ей на лоб под предлогом проверки температуры, но это была бы ложь, и следовательно, сразу два греха: лжесвидетельство и прелюбодеяние. «Десять ударов плетью», — подумал он, закрывая глаза, чтобы не думать о боли. Помни свои клятвы, своё место, помни, где ты и кто она. — Кардинал, — произнёс слабый голосок. Он сразу же открыл глаза и увидел её бледное лицо, направленное на него, слёзы текли по её щекам. — Его нет? — Папы? Да, леди. Он удалился на отдых. Она закрыла глаза и глубоко, прерывисто вздохнула. — Если я вам кое-что скажу, кардинал, вы не расскажете ему то, что я скажу, и вообще никому? Я унесу в могилу любую тайну, о которой вы расскажете, и даже на небесах сохраню её. — Да, леди. — Он ударил меня, — сказала Рената так жалобно, что Соло захотелось схватить её и унести из этого покинутого дворца. — По ноге. Болит, всё ещё. — Я позову служанку, чтобы она подготовила вам холодную ткань, — сказал он. — Нет, не зовите Биби. Она хорошая женщина, но она может обронить её на кухне или в коридоре, и тогда это может дойти до ушей Его Святейшества. — Рената с трудом села, вытирая глаза. Соло изо всех сил старался не смотреть на её прозрачную шёлковую ночную рубашку. Его плоть откликалась в такой обстановке, и он сглотнул, сгорая от стыда за свою слабость: женщина была ранена, а он сидел здесь со своими грязными мыслишками. — Вы можете принести мне? В кувшине у окна холодная вода. — Конечно, — сказал он и, прежде чем осознал, что делает, вернулся к кровати с мокрой тканью, а она уже подгибала подол ночной рубашки к бедру. Соло мысленно ругался: проклинал Папу, которому вздумалось ударить её именно по этому месту, и который, должно быть, организовал всё это дело специально, чтобы поставить его на колени. Икра у неё была так же прекрасна, как и всё остальное, и колено было изящным, а бедро — произведение искусства, нечто для кисти мастера. Затем он увидел уродливую отметину вдоль её плоти, и все его искушения разом испарились, сменившись жалостью к ней и гневом на Сизинния. Синяк уже заалел, сменяясь отвратительным пурпурным оттенком к центру. Длиной примерно с его ладонь и толщиной в точности, как папская трость. — Должно быть, это больно, — тихо сказал он и положил холодную ткань на её ногу, аккуратно надавливая, она захныкала, — простите. — Пока я не поправлюсь, будет немного беспокоить, — сказала она, сдерживая слёзы. — Я рада, что вы здесь, Ваше Высокопреосвященство. — Знаете, вы можете называть меня отцом, — небрежно сказал он, складывая ткань и подходя к кувшину, чтобы снова смочить её. — В конце концов, я ваш духовник, а когда-то я был священником. — О, я не хотела бы показаться невоспитанной, — сказала она, качая головой. — Я уже много лет никого не называла отцом. По-моему, я звала так моего отца, хотя и не очень-то его помню. — Совсем не помните? — Спросил Соло, смачивая ткань и оборачиваясь. — Совсем. Он и моя мать умерли, когда я была маленькой, во всяком случае, должны были умереть, потому что я их совсем не помню. Всегда был только дедушка, и после того, как я уехала в Остию, он был чем-то вроде... силы, где-то там далеко, влиявшей на моё образование и все другие моменты моей жизни письмами из Рима. — Она говорила с насмешкой, и Соло нахмурился. — Тогда, если это вам причиняет боль, не нужно называть меня отцом, — он чуть было не попросил её называть его просто Соло, но такое вольное обращение означало бы переход границы, которую он не хотел пересекать ради её же блага. — Мои служанки в Остии звали меня Реи. Одна из них была родом из Португалии и объяснила, что назвала меня так из-за того, что я была маленьким тираном в детской, а остальные стали повторять, так как так было легче одёргивать меня от моих проказ, — сказала она со слабой улыбкой. — Кажется, меня уже сто лет никто так не называл: если хотите, можете звать меня так. Соло чуть не поперхнулся. — Вы не должны позволять таких вольностей, — мрачно сказал он, совершенно не обрадовавшись тому, как вытянулось её лицо. — Вы — самая нежно любимая принцесса всего христианского мира. Держитесь независимо — не ради меня, ради вашего же блага. — Он протянул ей мокрую ткань. — Вы чего-то опасаетесь, Ваше Высокопреосвященство? — Тихо спросила она, взяв ткань. — Возможно, — ответил он, — вашего святого деда, или даже моей собственной... — он прикусил губу и больше ничего не сказал. Слава Господу, она не стала спрашивать дальше. — Дедушка сказал, что я должна сообщать неправду на Исповедях. Он закрыл глаза. — Понимаю. Тогда я позабочусь о том, чтобы отпускать вам грех лжесвидетельства после каждой Исповеди. Глаза Ренаты наполнились слезами. — Вы очень добры, — выдавила она и отвернулась, укладывая прохладную ткань на своём длинном ушибе. — Он ударил меня за то, что я не захотела выходить замуж за дожа Венеции, — сказала она чуть погодя, слёзы всё ещё текли из её глаз. — Но я слышала от некоторых здешних леди, что он был дважды женат и что его первая жена умерла, рожая последнего сына, а вторая вообще не родила ему детей и погибла, как говорят, в результате несчастного случая. А ещё говорят, что он холодный и властный человек, состоятельный, и питает истинную привязанность только к своим собакам. Соло вздохнул. — Так и есть, — признал он, — дожа трудно любить. Но вы должны исполнить свой долг перед Богом и дедушкой, леди. Это бремя знатных леди в этом мире. — А какое бремя несут знатные мужчины? — Спросила она, резко выпрямившись. — Что с бременем моего дедушки или с вашим? Он с усмешкой покачал головой. — С моим? Моё бремя — не иметь мирских радостей перед лицами всех моих приятелей в их виллах и поместьях, каяться и каждый день знать, что у меня никогда не будет наследников имени моей семьи: не будет больше ни Соло, ни д'Органа после того, как моя мать уйдёт из этого мира на небеса. Идти, зная, что путь мой означает отринуть всё суетное, всякий грех, всякое искушение — вот моё бремя. Вы выйдете замуж за дожа и, может быть, не будете счастливой, но родите ему ребёнка и будете жить в венецианском дворце сама по себе. У вас будет мирской комфорт и роскошь, а ваш муж будет только... время от времени появляться. — А если я бесплодна? — Горячо парировала она. — Что тогда? Неужели я тоже закончу жизнь из-за несчастного случая? Он вдохнул через рот воздух, напугав её. — Нет. Если дож когда-нибудь попытается тронуть хоть волосок на вашей голове, весь Рим встанет на вашу защиту. В лучшем случае брак будет расторгнут из-за бесплодия, и вы вернётесь домой. — Домой, — сказала она, вытирая глаза тонким шёлковым рукавом. — Дом не здесь, Ваше Высокопреосвященство. Он в Остии, у моря, песка и неба. А когда я вернусь в Рим, то стану для дедушки всего лишь монетой для торга стоимостью поменьше. Что же это за жизнь такая? — Разве у вас есть основания считать себя бесплодной? — Спросил он, пытаясь понять её страх. — Нет. То есть, мне о таких не известно. Мои... мои циклы приходят вовремя, и я здорова — со слов всех врачей. — Она покраснела, и он отвёл взгляд: что за вопрос он задал девушке! — Тогда постарайтесь не бояться. Бог пребудет с вами, и я буду произносить пятьдесят Аве Марий каждую ночь для вашей защиты и счастья. Рената закрыла глаза, истощённая, и сильно закивала, слёзы потекли по её щекам. — Вы относитесь ко мне добрее всех, ну, кроме Биби, — прошептала она. — Не оставляйте меня, кардинал. Не предавайте меня. — Никогда, — сказал он, не в силах произнести что-нибудь ещё. — Может быть, лгать Папе — грех, но если возникнет необходимость, я... я сделаю это, леди. — Немыслимо: солгать Папе — значит солгать Самому Богу. От ужаса у Соло закружилась голова, он с трудом сглотнул, не в силах унять дрожь в руках. Он убрал руки, сложил их на коленях и мысленно помолился: «Господи, прости мне мои грехи грядущие». Её рука, её маленькая ручка, легла на его плечо, и нежное прикосновение отдалось болью в его только ещё заживающей истерзанной спине, но ради неё, ради этого прикосновения он выдержал. — Я тоже буду молиться за вас, кардинал Соло. — Благодарю вас, леди, — тихо сказал он и поднялся, — посмотрю, смогу ли найти хоть какую-нибудь мазь для вашего повреждения, если завтра продолжит болеть; буду крайне осмотрителен. — Вам не обязательно так говорить, я знаю, что вы осмотрительны, — сказала она с небольшой улыбкой. — Пришлите Биби, когда будете уходить. — Конечно, Реи... — Соло прикусил язык на последнем слове: он сказал, не подумав, и поступил чересчур вольно, но она улыбнулась чуть шире, румянец заиграл на её щеках, глаза опустила, словно от смущения. Он быстро направился к двери и выскользнул, чувствуя себя слишком неловко, и, коротко бросив служанке несколько слов, вышел из комнаты и зашагал по коридору. Что же он натворил? Он не должен так с ней разговаривать: кто-нибудь подслушает, доложит Папе, и ему конец. Даже малейшего намёка на вольность достаточно, чтобы убить его, если бы у Сизинния возникло такое желание. Это больше не повторится. Не буду. Не должен. Не могу. Он дошёл до своих покоев, захлопнув за собой дверь. Пусть стражи строят домыслы, пусть служанки сплетничают — ему всё равно. Его похотливая плоть жаждала её, и он желал только... нет, он не позволит себе думать об этом. Соло подошёл прямо к чаше с водой у окна, разделся догола и, подняв серебряный ковш, окатил грудь и спину холодной водой. Он вздохнул с облегчением, когда холодный ветер подул через открытое окно, впился в его кожу и прогнал всякое желание из его тела. Соло упал на колени, почти не чувствуя боли от ссадин, заработанных за последние недели покаяний, и начал бормотать в длинной-предлинной череде первую Аве Марию, молясь о спасении своей души.

⚜⚜⚜

Рената стояла на коленях во время Мессы с самым благочестивым видом, ожидая Причастия. Дедушка всегда причащал её первой, у алтаря, и обычно обращался за помощью к какому-нибудь кардиналу Коллегии: как правило, в каждое воскресенье огромная толпа людей ждала Мессу из уст самого Папы, но в День всех святых их было особенно много. Утро было ясным и тёплым, обещая прохладу на вечер, и ей хотелось прогуляться по саду или пройтись по улицам и подать милостыню, как она любила делать по воскресеньям с Биби. Теперь все в Риме знали её в лицо, даже нищие, и они выкрикивали её имя, махали руками и улыбались. Прошло уже больше месяца с того злополучного предложения, а дож всё не появлялся, хотя Паво ди Дамероне пообещал, что тот приедет, как только уладит какие-то дела. Она бы избрала ждать своей участи столько, сколько потребуется: не было никакой необходимости спешно выходить замуж. Наконец Его Святейшество встал, произнося старческим голосом все слова таинства, которые она уже почти выучила наизусть. Во время молитвы её глаза были закрыты, а сейчас она их открыла, посмотрела вверх и увидела кардинала Оргольо, стоящего рядом с её дедушкой в качестве избранного кардинала дня. Она не очень доверяла ему, но покорно и с уважением кивнула ему, когда он проходил мимо с освящёнными облатками — дедушка взял свою обеими руками, поднял, чтобы все могли увидеть, затем положил в её открытый рот. Он почти не взглянул на неё, ушиб на её бедре давно зажил, превратившись в желтоватое пятно. Рената закрыла рот — тело Христово было сухим и рассыпалось крошками на языке — и принялась жевать.

⚜⚜⚜

— In nomine patris, et, filii, et spiritus sancti. Моя последняя Исповедь была две недели назад, отец Соло. Соло сидел по ту сторону перегородки: хоть Исповедь и должна быть анонимной, он хорошо знал голос Паво ди Дамероне. Во всяком случае, было приятно сменить обстановку после казначейского стола. — Продолжайте, дитя моё, — сказал он. — Я согрешил, — сказал ди Дамероне виноватым тоном. — Весьма существенно. Я семь раз жульничал в кости и карты, прелюбодействовал с двумя... нет, с тремя чужими жёнами, девять раз напивался, целовался с девицами и миловался с ними. — Против их воли? — Сурово спросил Соло. — Что вы, отец, — Паво был потрясён. — Им очень нравилось: они подшучивали надо мной, называли меня милым красивым дурачком, а некоторые целовали меня в ответ. Это было удивительно. Соло не подозревал, что девицам может понравиться такое внимание. Однако прелюбодеяние, по-прежнему, оставалось грехом. — Понятно. Продолжайте, сын мой. — И, — Паво заёрзал на скамье, дорогой бархат мягко шуршал по дереву. — Я исповедуюсь ещё в одном грехе, грехе, о котором мне следовало бы сообщить в первую очередь, так как я считаю, что это самый ужасный. Я возжелал… леди. — Леди? — Соло нахмурился. — Другими словами — жену ближнего? Вид Паво вызывал жалость. — Хуже, отец. Предполагаемая жена моего отца, моя мачеха, я полагаю, хотя они ещё не женаты и только были обещаны друг другу. И всё же это тяжкий грех, сродни кровосмешению, как мне говорили. Рука Соло сжалась в кулак, вцепившись в складки чёрной шерсти сутаны, которая затряслась вместе с его рукой. — Это ужасный грех, — сказал он, когда смог говорить ясно. — Вы не должны больше допускать блудливых мыслей об этой женщине. Грех прелюбодеяния можно простить, грех кровосмешения является самым ужасным и пагубным в глазах Бога. Наготы жены отца твоего не открывай. — Да, отец. Но мой отец... он не добр и не слишком-то мягок, — Паво глубоко вздохнул. — Его вторая жена, моя мачеха — считается, что она погибла по случайности. Но это не так. Она его рассердила, и он попытался её отравить, когда попытка не удалась, её взяли с собой на охоту. Ремни её седла были перерезаны почти полностью. Лошадь сбросила её, взбрыкнув, когда отец обронил носовой платок. У неё была сломана шея. Соло почувствовал, как холодный пот проступил на спине, над губой, на лбу. — Значит, убийство? — Неужели это судьба Ренаты: выйти замуж за убийцу? — Да, отец. — Чем же она заслужила такой гнев? — Из-за выкидышей. Дважды на раннем сроке, один раз на позднем, это был сын. Мой отец был в ярости и сказал, что она, должно быть, сделала это специально, и вот так оправдывал свои действия. Кардинал перекрестился. — Да помилует Бог её душу, — тихо сказал он. — И всё же... характер вашего отца не оправдывает греха прелюбодеяния к будущей мачехе. Паво снова поёрзал. — Я знаю, отец. Но возможно… предположим, помолвка будет расторгнута, и я сам женюсь на ней — это будет грехом? — Помолвка не может быть расторгнута. Но если такое произойдёт, то обязанность жениться на леди перешла бы к самому старшему сыну, не так ли? — Он поздно спохватился, что не должен показывать, что знает, кто сидит с ним в исповедальне. — Вы самый старший сын, дитя моё? — Нет, — признался ди Дамероне. — Это перейдёт к моему старшему брату. Я всего лишь второй сын. — Итак, — кивнул Соло. — Больше ничего и не добавить. Я отпускаю вам все ваши грехи: блуд, азартные игры, обман, пьянство и прелюбодеяние к наречённой вашего отца. Вы будете читать семьдесят Аве Марий и двадцать «Отче наш» каждый вечер в течение месяца. In nomine patri, et fili, et spiritus sancti. После того, как ди Дамероне ушёл, Соло погрузился в размышления. Большинство грехов этого человека были не ужаснее тех, что он обычно слышал в любой другой день, но тот факт, что он возжелал Реи (Ренату, мысленно поправил он себя, вздрогнув) в жёны, было... крайне нежелательной перспективой, когда дело касалось Папы. Ему нужны были флот и люди дожа, а не слабые перспективы на будущее второго сына, и Его Святейшество Сизинния Шестого не заботило, хорошо ли или плохо обращаются с Ренатой. «Надо было ворваться в Царскую залу и придушить старикашку», — беспомощно думал он, сжимая и разжимая пальцы. Что ж, он мог бы рассказать Сизиннию о желаниях и соблазнах молодого ди Дамероне, ведь так? В конце концов, на Исповеди Рената никогда не признавалась в подобных чувствах к этому человеку, разве что сказала, что предпочла бы выйти замуж за него, а не за его отца, как и любая девушка на её месте: меньше всего Соло хотел, чтобы она оказалась в беде из-за назойливых ухаживаний. Разве это не стоит того, чтобы нарушить тайну Исповеди? Одним ударом он мог бы завоевать доверие Папы и избавиться от Паво. Чем больше он обдумывал эту идею, тем больше она ему нравилась. Пусть молодой венецианский принц возвращается туда, откуда пришёл: здесь для него всё равно не будет ничего, кроме соблазнов. Нарушение тайны Исповеди можно оправдать, если это будет во благо... да, величайшее благо. Соло встал и направился в Царскую залу.

⚜⚜⚜

— Ваше Святейшество, я прошу личной аудиенции, — тихо сказал он, преклонив колени перед троном Петра и поцеловав кольцо Сизинния. — Это касается Исповеди самого неутешительного характера, — добавил он так тихо, чтобы только старик мог его услышать. Глаза Папы немедленно загорелись жадностью. — А, вопрос, требующий нашего самого пристального внимания? — Спросил он. — Да, Ваше Святейшество, — ответил Соло. — Хорошо, хорошо. Подойдите — нет, не вы, — сказал он раздражённо ватиканским стражам, — только кардинал Соло сюда, и Оргольо, а вы все стойте там. Сердце Соло ушло в пятки. Оргольо! Оргольо был одним из старейших союзников Папы, он не хотел, чтобы Оргольо слушал их разговор, но делать было нечего: он расправил плечи и последовал за обоими в переднюю. — Ну? — Спросил Папа, повернувшись к Соло, как только закрылись двери. — Что это за Исповедь, которую вы услышали? — Ваше Святейшество, Паво ди Дамероне сообщил мне, что желает видеть вашу внучку своей женой, — только и смог произнести Соло, чувствуя на себе стальной взгляд серых глаз Оргольо. — Он даже готов вмешаться в дела помолвки, чтобы жениться на ней самому. Старик побагровел от ярости: — Жениться на ней! Наша Рената, замужем за каким-то болтливым вторым сыном, у которого за душой ничего, кроме перьев на шляпе и шпор на каблуках? Мы так не думаем. — А девушка ему приятна? — Спросил Орголио. — Мне об этом неизвестно, — честно признался Соло. — Если Ваше Высокопреосвященство желает узнать моё мнение, я бы посоветовал отослать юного Паво обратно в Венецию, чтобы он не пал жертвой собственной похоти и не опозорил как леди, так и вас, Ваше Святейшество. — Похоже, что свадьбы не случится, — сказал Оргольо, глядя на Папу. У Соло возникло отчётливое ощущение, что он оказался вовлечён в разговор, в который его не посвятили, и в его животе похолодело. — Я говорю, Ваше Святейшество, что мы расторгнем помолвку и обвенчаем её с... возможно, с кузеном нашего брата Фумуса, дукой ди Фумосо из Генуи. У него обширные земли, армия, состояние… — Но кораблей недостаточно, чтобы сражаться с турками, Оргольо, — сказал Папа. Соло едва мог слушать. Дука ди Фумосо. Он изо всех сил старался овладеть собой, когда ужас прополз вверх по его позвоночнику и свернулся где-то у желудка. Он не хотел этого, он просто хотел убрать ди Дамероне с дороги. Господи, умоляю тебя, будь милосердным… — Корабли можно найти в любом порту от Генуи до Неаполя, — сказал Оргольо. — Мы объявим священный крестовый поход, введём налог на товары, чтобы заплатить за флот, и христианский мир соберётся, как голуби, чтобы отдать свои монеты на борьбу с турками. У Фумосо достаточно кораблей для флота. Леди Рената отправляется к Фумосо, Ваше Святейшество получает земли и армию больше, чем мог бы обещать дож, и любого ребёнка от их союза можно женить, например, на сицилийке... — Понятно, — сказал Папа, улыбаясь. — Да. Ах, кардинал Соло, сегодня вы показали ваше истинное лицо и очень удачно. Скажите, как дела со счетами? Я уверен, что вы уже знаете их на зубок. Соло едва мог дышать, только по милости Божьей он смог говорить непринуждённо: — Мы всё ещё должны выплатить Неаполю большой долг, Ваше Святейшество. Налог был бы мудрым выбором. — Прекрасно. Тогда я сообщу молодому ди Дамероне, когда это будет удобно, что помолвку нужно тихо расторгнуть, а он должен вернуться в Венецию. — Глаза Папы проскользили по Соло, как улитка по листу, и он ухмыльнулся ещё шире, обнажая старые жёлтые зубы. — Вы хорошо поработали, сын мой. Желудок Соло скрутило. — Благодарю вас, Святой Отец, — сказал он и, низко поклонившись, вышел из передней. Покаяние, он должен покаяться за этот ужасный поступок, и пусть Бог простит его.

⚜⚜⚜

Три дня спустя весь Апостольский двор пришёл в смятение. Папа объявляет о новой помолвке своей любимой внучки, молодой красивый венецианец печально прощается с ней и уезжает в Венецию! Что могло случиться? Сплетни летали по всему двору, как птицы, рот к уху и шептания: возможно, он оскорбил principessa, возможно, она обесчестила себя, возможно, таков был план Папы с самого начала. Как бы то ни было, она отсутствовала в Царской зале, на всех обедах и заперлась в своих покоях. Одни говорили, что на молитвы, другие говорили, что она плакала, не переставая. Сплошная загадка, и ещё более загадочным было явное отсутствие всю неделю кардинала Соло на всех празднествах или чествованиях. Когда он всё-таки появился в Коллегии, то выглядел болезненно, осунулся, лицо бледное и угрюмое: никто ничего точно не знал, и сплетни летели, летели и летели.

⚜⚜⚜

— Ты любишь меня, Биби? — Однажды вечером спросила Рената со слезами на глазах, когда служанка расчёсывала её длинные волосы. — Вы же знаете, что да, моя Реи, — мягко сказала Бамбина. — Ты мне не расскажешь, почему моя помолвка с дожем была расторгнута и почему Паво так быстро уехал? — Рената вытерла слёзы с глаз: она всё время чувствовала себя какой-то унылой, медлительной и грустной и не могла удержаться от слёз, и поэтому дедушка запер её в комнатах, пока она не сможет как следует владеть собой и снова не повеселеет. — Он, должно быть, невзлюбил меня, должно быть, я сказала что-то не то. — О, леди, — сказала Биби, слегка похлопав её по плечу. — Вы должны знать, что нравились Паво. — Неужели? — Рената шмыгнула носом, и слёзы капнули вниз, сейчас всё казалось бессмысленным. Генуя была так далеко, а дука ди Фумосо был кузеном какого-то кардинала, которого она совсем не знала, и ему было почти девяносто, и, по слухам, он был не добрее венецианского дожа. — Я и не знала. — Да. Он сказал мне... — Биби покраснела и запнулась. — Когда мы разговаривали, он сказал мне, что вы и умная, и милая, и признался, что хочет взять вас в жёны, но знает, что это грех, так как вы должны стать женой его отца. — В жёны! — Изумилась Реи. — Биби, как так? И с какой стати принцу говорить с тобой о таких вещах? — Мужчины в постели болтают о всяком, Реи, — сказала Биби, ещё сильнее покраснев. — В постели! Биби! — Рената в шоке прикрыла рот рукой. — Но если он желал меня, то почему он?.. — Был со мной? — Биби рассмеялась. — О, леди Реи, мужчины частенько получают все удовольствия, которые только могут найти. Я была совсем не против: он всегда был таким нежным и добрым, и его руки были очень внимательными, и он меня смешил. — Я не понимаю, о чём ты говоришь, — нахмурилась Реи. — Я подумала... Разве нас не учили, что это проклятие Евы — страдать в родах? — Да, так и есть, когда речь заходит о деторождении, — сказала Биби. — И многие леди страдают в супружеской постели, но это оттого, что большинство мужчин ничего не знают о том, как доставить женщине удовольствие. Это искусство, которому нужно учиться. Я вас поразила, миледи? — Да! — Сказала Рената, желая переменить тему: тайны супружеского ложа оставались для неё загадкой, и она не хотела показывать своё невежество. — Но это неважно; как мой дедушка узнал, что у Паво на сердце? — Я слышала от горничной, которая слышала от другой служанки, которая слышала от конюха, который слышал от мальчика из церковного хора, что принц признался в этом на Исповеди кардиналу, а кардинал сказал Папе, опасаясь, что вы можете быть опозорены, и грех кровосмешения падёт на вашу голову и голову ди Дамероне. — Кардинал! — Задумалась Рей. — Но Паво исповедовался только дважды, когда жил здесь: один раз отцу Романо, который глух как тетерев, а в другой — кардиналу… — Внезапно её осенило, и она вскочила с места, почти выдрав прядь волос из рук бедной Биби, которая взвизгнула от страха. — О! О! — Кричала она в бешенстве. — О, я убью его, разорву на куски! — Леди! Что бы вы ни… Рената не слышала: она неслась по коридору в ночной рубашке и халате, с распущенными растрёпанными волосами. Она знала, где находятся покои Соло, как и покои всех остальных, и бросилась вниз, затем вверх по лестнице, по коридору, через галерею, в другой коридор, толкнула огромную дверь, слёзы текли по её лицу. Она резко остановилась, когда перед ней открылось зрелище: кардинал Соло стоял на коленях в своём кабинете перед алтарём, в правой руке он держал плеть с несколькими хвостами, а по голой спине стекала кровь. Она не знала, что сказать, куда смотреть, что делать, а потом вспомнила: «Я принцесса всего христианского мира, я могу говорить всё, что пожелаю!». — Вы рассказали ему, — прошипела она, входя в комнату. — Вы рассказали ему. Соло с трудом поднялся и повернулся к ней лицом, измождённым и осунувшимся: — Да, — сказал он низким и ровным голосом. — Да, леди. Это я рассказал. Рената неосознанно шагнула назад. Он был таким высоким и широкоплечим, и казался ещё шире без чёрной сутаны, в которой он смотрелся меньше, словно в тенях. Он был обнажён по пояс, она увидела резкие линии его грудных мышц, на которые не смог повлиять даже строгий пост, и очертания костей под кожей. Он казался всего лишь человеком, человеком в агонии, человеком, который знал, что согрешил. — Как вы могли? — Спросила она. — Теперь меня отправят в Геную замуж за человека, который годится мне в дедушки, и мне сказали, что виноваты в этом вы. Он был чрезвычайно бледен. Над верхней губой выступил пот, а рука с плетью дрожала. — Грехов моих множество, — пробормотал он, слегка раскачиваясь на своём месте. — Я не отрицаю. Главная среди них... зависть, малышка Реи — зависть к ди Дамероне, зависть к тому, что он вас пожелал, зависть... и... грех лжи. Ложь самому себе. Убеждал себя, что вы бы хотели, чтобы ди Дамероне уехал, чтобы он не искушал вас грехами до приезда своего отца, что так я мог добиться от Его Святейшества хоть какого-то доверия в том, что касается ваших дел. И всё напрасно. Всё впустую… — Плётка выпала из его ослабевших пальцев и с шумом упала на пол, он слишком быстро поднялся. Когда он боком повалился на алтарь, Рената позабыла свой гнев. — Вы должны лечь, — требовала она, потянувшись к его руке. — Вы лишитесь чувств. Кардинал… — Не прикасайтесь ко мне, — сказал он дрожащим голосом. — Молю вас, леди. Она тут же опустила руку. — Тогда позвольте мне хотя бы позвать служанку или стража. Сильно идёт кровь, и вам нужен врач. Соло рассмеялся сухо и саркастично. — Только Бог может меня исцелить. Нет, леди, мне не нужен врач. Только... — Он выпрямился, его грудь вздымалась от тяжёлых вздохов. — Только помогите мне добраться до постели. Она на полу. — На полу? — Непонимающе просила она и направилась к двери, ведущей в его спальню. Как только дверь открылась, она поняла, что он имел в виду: огромная мягкая кровать с подушками из гусиного пуха, шёлковыми одеялами, простынями из тонкого льна была нетронута, а в изножье покоился рваный тюфяк из неровно набитой соломой мешковины. — Вы спите там? — Спросила она, в изумлении указывая пальцем. — На этом? — Да. — Соло шагнул от алтаря, но без опоры пошатнулся, и он упал бы, если бы Рената не подбежала и не подхватила его, одной рукой придерживая за грудь, а другой — за его руку. — Господи, помоги мне, — мрачно произнёс он, и, когда она помогла ему дойти до спальни, тяжело вздохнул. — Сегодня вы не будете лежать на полу, — твёрдо сказала она. — На кровать, на живот, пожалуйста, кардинал, а я займусь вашей спиной. Когда вы ели в последний раз? — Я не помню, — сказал он и застонал, когда она опустила его на кровать, подняла его длинные, тяжёлые ноги и подтолкнула дальше, чтобы он оставался лежать на животе, при этом его кровоточащая спина заблестела в свете комнатных ламп. — Возможно... неделю назад. Хлеб только один раз в день... до тех пор. Вода. Я должен… очиститься. Мои грехи… — Вы должны просить прощения у меня, потому что у Паво уже не попросить, и это со мной поступили несправедливо, — твёрдо сказала она. — От вас не будет никакого толка ни для меня, ни для дедушки, если у вас не будет сил выполнять свои обязанности. Я прикажу, чтобы принесли еды. Что-нибудь простое. Я знаю, что вы любите простую пищу. — Рената встала, намочила тряпку в кувшине у стены, вернулась и осторожно приложила к располосованной спине. Соло не издал ни звука, только плотно зажмурил глаза, мускул на его челюсти подёргивался. От пота его чернильно-чёрные волосы прилипли ко лбу, щекам и шее. Она старалась не думать о том, чтобы провести по ним рукой. Он — человек Бога, поклявшийся служить Ему всю свою жизнь. Следы этой службы были заметны: его спина была изуродована и в шрамах, старых и новых, но они покрывали его от шеи до поясницы словно история с гобелена, повествующая о годах самоистязаний. — Тогда, — тихо сказал он, когда она положила вторую тряпку на его разодранную спину, розовая струйка крови просочилась сквозь ткань, — я буду молить вас о прощении, когда без падений смогу стоять на коленях, леди. — Вы можете молить прямо сейчас, — властно сказала она, невольно улыбнувшись. — В конце концов, я могу выйти замуж и уже уехать к тому времени, как вы поправитесь. — Тогда я молю вас сейчас, — сказал он. — Леди Рената ди Палатине, святейшая дочь Папы, самая нежно любимая принцесса всего христианского мира, я поступил с вами ужасно и прошу простить меня, и если есть хоть что-то, чтобы я мог загладить это зло, вам стоит сказать только слово, и это будет исполнено: я клянусь ранами Христа. Из уст лежащего человека, едва ли находящегося в сознании от боли и голода, эти слова должны были звучать глупо, но Рената задрожала. — Тогда я вас прощаю, — тихо сказала она, снова смачивая тряпку и прикладывая, чтобы охладить рану. — И, если найдётся хоть что-нибудь, что исправит ваш поступок по отношению ко мне, я сразу скажу. Я не забуду ваших слов. — Хорошо, — выдохнул он, закрывая глаза. — Хорошо. Это... хорошо. — Не засыпайте, — напомнила она ему, мягко похлопав по плечу. — Еда в пути, не забудьте. — Еда, — сказал он и пошевелился, — да. Ах, все мужчины одинаковы, будь то кардинал или конюх. Рената подошла к двери и подозвала мальчика-слугу, у которого коленки подкосились при виде внучки Папы, и приказала ему принести хлеба, фруктов, простого мяса и воды, так как кардиналу нездоровилось, и даже если её руки были в крови, то кто бы сказал об этом хоть слово?

⚜⚜⚜

Соло сел, всё ещё полуголый, если не считать халата, небрежно наброшенного на плечо, и принялся жадно поглощать пищу обеими руками, пока Рената перевязывала его изуродованную спину. Раны сильно кровоточили, но были неглубокими, не считая одной, уродливой и длинной, которая прорезала мясо и тонкий слой жёлтого жирка, и от которой у Ренаты подступала тошнота, однако она прекрасно владела искусством шитья и зашивала рану от плётки шёлковой ниткой и иглой. Остальные были неглубокими, для них было достаточно льняных бинтов и мазей. — Готово? — Спросил он с набитым хлебом ртом. — Почти, — ответила она, делая предпоследний стежок. — Вы должны омывать рану чистой холодной водой, пока она не срастётся, а потом я сниму шов. Обращайтесь бережно. — Бережно, — сказал он, как будто впервые услышал о таком понятии. — Моя плоть должна быть умерщвлена, леди. Я должен каяться, когда… — Тогда кайтесь так, чтобы швы не разошлись, — нетерпеливо сказала она и вздохнула, когда он замер. — Простите меня, кардинал. Я знаю, что ваши духовные дела — это ваше личное дело. Но разве уничтожить мою искусную работу не будет грехом само по себе? Он тихо выдохнул через нос, что могло бы сойти за смех, если бы он не смог себя сдержать. — Конечно, леди. Я позабочусь о том, чтобы не испортить вашу работу. Не бойтесь. — Хорошо, — сказала она, затянув последний стежок. — Вот. Consummatum est*. — Factum est, — поправил Соло, и его уши порозовели. — Вы очень добры ко мне, я этого не заслуживаю. — Когда я только вошла, мне хотелось разорвать вас на куски, как дикая собака, — призналась Рената, вставая и отмывая руки от крови в чаше. — Возможно, я и сейчас этого хочу, но сначала я позволю вам поправиться, иначе это будет нечестный бой. — Действительно, — сказал он, с трудом натягивая халат на забинтованную спину. — Можно мне теперь поспать, леди? — Можете, — сказала она, и сердце её странно затрепыхалось при виде его больших бледных рук, вцепившихся в халат. — При одном условии: прежде чем я уйду, вы... вы должны поцеловать моё кольцо и назвать меня Реи. Встретившись с её взглядом, его тёмные глаза заблестели, лицо и тело неподвижно застыли, и её сердце глухо заколотилось в груди: возможно, это странная французская кровь в его жилах, придававшая его глазам такой вид, что они казались почти миндалевидными и чёрными в свете свечей. — Тогда вашу руку, — мягко сказал он, она протянула её, приближаясь к кровати. Он обхватил её пальцы с предельной нежностью, она тяжело сглотнула: его рука была такой большой, что её пальцы почти потерялись. Он поднёс её ладонь к губам, и она почувствовала тёплое влажное дыхание на костяшках пальцев, а затем его губы коснулись её кольца — кольца, подаренного ей дедушкой, из оникса, с гербом их семьи, золотым цветком ириса. Его губы оказались гораздо теплее, чем она ожидала, и мягкими, как шёлк. Рената затаила дыхание, когда он прижался губами к её пальцам один раз, потом второй, по обе стороны от кольца, и сказал: «Я прощаюсь с вами, Реи». Реи. Имя, слетевшее с его губ, как-то необычно откликнулось в её животе, такого раньше не случалось: она не убрала руку, и он снова склонил голову, чтобы запечатлеть на кольце последний поцелуй. Странное трепещущее чувство опустилось ниже к месту между бёдер, где всё набухло и увлажнилось; она сделала маленький вдох и шагнула назад, оробевшая и смущённая. — Я... я не должна дразнить вас так, кардинал, — пробормотала она, всё ещё крепко сжимая его пальцы. Она вдруг очень отчётливо осознала, что он полуодет, его обнажённая грудь блестит в свете ламп и свечей, а она в ночной рубашке... что если бы она захотела, то могла бы… она могла бы… Он тихо вздохнул и посмотрел в сторону, продолжая держать её руку, будто не зная, что с ней делать дальше. — Вам надо идти, — сказал Соло. — Вас хватятся. — Да, пускай, — сказала Рената. — Пусть ищут. — Она протянула вторую руку и так дерзко, что сама почти зажмурилась, положила ладонь на его высокую скулу, а большим пальцем легонько погладила родинку рядом с его носом. Его реакция была мгновенной и казалась инстинктивной: он подался к её руке, закрыл глаза, рот мягко приоткрылся, как будто собираясь поцеловать её ладонь... но его брови опустились, и вся мягкая нежность исчезла с его лица, оставив только жёсткое и мрачное выражение, и когда он отстранился, то перехватил её за запястье и отвёл её руку в сторону. — Вам надо идти, — повторил он хриплым голосом. Стыд сразу же затопил её, она отступила назад, её лицо горело. — Прошу прощения, кардинал, я не знаю, что... почему… Он покачал головой: — Вы молоды, леди, и внутри вас страсть, присущая молодости. — Вы не такой уж старый, — сказала она. — Но я больше ничего не буду говорить, чтобы не обидеть вас: я и так уже слишком далеко зашла. — Она присела в реверансе, насколько это было возможно в её одежде. — Не ложитесь сегодня на спину, когда будете спать. Спокойной ночи. Он посмотрел на неё с таким блеском в глазах, который ей было не под силу разгадать. — Я старше вас на десять лет, дитя моё, — сказал он. — Прочитайте сегодня на ночь тридцать Аве Марий перед сном в качестве покаяния. Спокойной ночи. Рената опустила глаза и вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Соло подождал, пока её шаги стихнут, потом с трудом спустился с кровати и с болью направился к алтарю в своём кабинете, где встал на колени, склонил голову и начал молиться. *Игра слов на латыни. «Consummatum est» может означать «консуммировано», «кончено», а более ясной фразой «factum est» Соло имеет в виду «сделано».