Snow Without Winter | Снег без зимы

ТРИНАДЦАТЬ ЛЕТ НАЗАД РИМ, 1479

— Брат Соло, — прошептал брат даль Прато, прерывая бесконечный поток молитв Соло на латыни у алтаря. — Прошу извинить за беспокойство, но к вам пришли, и этого человека нельзя отправить восвояси, пока он не будет удовлетворён. С закрытыми глазами Соло закончил молитву, затем встал, чувствуя боль в коленях от стояния на каменном полу. — Кого? — Спросил он, сложив руки перед собой. В семнадцать лет он уже был выше, чем большинство мужчин в базилике Святой Сабины, но продолжал чувствовать себя наполовину ребёнком, у которого слишком большие для его тела руки и косолапость, которую, к счастью, скрывала сутана. — Знатный мужчина из Генуи, брат. Одежда его богатая, а вид горделивый. — Бледные глаза даль Прато горели возбуждением или, может быть, жадностью: он был всего на пять лет старше Соло и столь же сильно предан своим обетам целомудрия и благочестия, но значительно меньше — обету нестяжания. — Я с ним встречусь, — сказал Соло и последовал за даль Прато по коридорам к кабинетам священников, где их обоих ждал тот мужчина. — Ах, благодарю вас, брат даль Прато, — сказал мужчина и небрежно бросил золотой дукат: глаза даль Прато загорелись, и он крепко сжал его в руке. Так или иначе, Соло не думал, что тот желал купить еды для бедняков. — Брат Соло. Как удачно, что я нашёл вас здесь. Соло не произнёс ни слова. Он внимательно разглядывал этого человека: золотой плащ для верховой езды, тонкая рубашка с чёрной вышивкой, бархатный дублет, украшения из серебра и золота — всё для того, чтобы придавать видимость лоска пожилому лицу, лысой голове, шраму на лбу, коже, испещрённой печёночными пятнами, и паре бледно-голубых глаз, жёстких и холодных, как стекло, и Соло едва сдерживал дрожь при виде всего этого. От него пахло духами, но сквозь них чувствовался запах разложения — то ли от дыхания, то ли от тела, он не знал. — Не имел удовольствия с вами раньше познакомиться, милорд, — вежливо сказал он. Старое лицо расплылось в улыбке, которая Соло совсем не понравилась. — Ха! Что касается этого, то вы и не могли — я дука ди Фумосо из Генуи. Соло удержал на лице бесстрастную маску, но в памяти колыхнулось: три года назад, его мать в смятении из-за армий, которые этот самый дука тихо собирал за надёжной спиной Папы, ничего хорошего эти действия не сулили, и она боялась восстания или чего похуже. — Кажется, я припоминаю ваш титул, — просто сказал он. — Да, вполне; последний отпрыск, как я слышал, семьи твоей леди-матери. — Ди Фумосо снова улыбнулся — его зубы были старые и потрескавшиеся, коричнево-жёлтые с плесенью. — Какая жалость, гордый дом Органа не имел себе равных по великолепию в дни моей юности. — Есть время жить и время умирать, — бесстрастно сказал Соло. — Вскоре я должен вернуться к молитвам. О чём вы пришли поговорить со мной? Дука погладил подбородок длинным тонким пятнистым пальцем. — Мне нужен священник в моем поместье в Генуе, — сказал он. — Предыдущий, к сожалению, умер от старости. Мне бы хотелось, чтобы рядом был такой усердный ученик, как вы. Соло моргнул. — Милорд, я весьма польщён, однако я ещё не священник и только учусь, мне ещё предстоит закончить обучение. Ди Фумосо нашёл это забавным. — Обучение! Пфф. Мой мальчик, я мог бы сделать вас кардиналом папской Коллегии по одному щелчку пальцев. У меня там родственник, друзья, которые напевают в уши самого Папы Римского, Папы! Неужели вы думаете, что существует что-то, чего у вас не будет? Он шагнул ближе, и его зловоние окутало Соло, словно миазмы. — Назовите свою цену. Чего вы желаете? Собственный дворец? Лучшие вина с виноградников Флоренции? Золото? Красивых женщин? — Холодные глаза пробежались вверх и вниз по лицу Соло, пока он высчитывал. — Красивых мужчин? Соло шагнул назад в изумлении от прямоты этого человека. — У меня нет иных желаний, кроме как остаться здесь и изучать богословие, синьор, бороться с ересью и язычеством, жить в аскезе. Вы должны выбрать кого-то другого в священники. Я не пригоден и не могу поехать в Геную. Дука ди Фумосо смотрел так, словно Соло вообще ни слова не произносил. — Понимаете, — сказал он непринуждённо, — я один из крупнейших покровителей Доминиканского ордена. Откажись я от попечительства над базиликой Святой Сабины и скажи я другим покровителям сделать то же самое, это место придёт в упадок, работа, которую вы здесь проделали, будет забыта, а сам Орден рухнет без своего studium*. Но, как вы сами сказали, сын мой, так мудро… есть время жить и время умирать. Холодный ужас наполнил Соло. — Святой Сабине тысяча лет, — сказал он в потрясении. — Двери вырезаны из кипариса, на них изображён древнейший символ распятия; вы не можете оставить её в запустении. — Разве? — Старик пожал плечами. — А мне кажется, что могу и оставлю... если только вы не дадите клятву именем Пресвятой Девы Марии перейти ко мне, как только закончите учёбу и станете полноправным священником. Если вы этого не сделаете... тогда, увы, через пять лет все ваши собратья будут бродяжничать на дорогах Италии. — Но почему я? — Спросил Соло, стараясь сдержать эмоции. — Я здесь самый молодой послушник, почему бы вам не пригласить брата даль Прато? Он жаждет власти, денег… — Не задавайте вопросов, — резко сказал дука. — У меня есть планы на вас, юный Соло, планы настолько грандиозные, что вы не можете себе представить. Переходите ко мне после рукоположения, и я одарю это место золотом, которого хватит лет на сто. — Да, милорд, — смущённо ответил Соло, борясь со слезами. Он не хотел ехать ни к этому человеку, ни в Геную, вообще никуда, но он должен, иначе его братья здесь пострадают, а ему всего лишь семнадцать, и он напуган и одинок. — Да. Я приеду. Клянусь Пресвятой Девой Марией и Кровью Христовой. — Очень хорошо, мой мальчик, — сказал дука ди Фумосо и улыбнулся своей гнилой улыбкой.

⚜⚜⚜

РИМ, НОЯБРЬ 1492 ГОДА

— Леди Рената! Вы должны стоять смирно: от булавочных уколов пойдёт кровь, и тогда ваше свадебное платье испачкается. Рената перестала крутиться: ей не хотелось усложнять работу бедной швеи. Отражение в зеркале было бледным и тусклым: за последние месяцы она почти не бывала на солнечном свете, веснушки, можно сказать, исчезли. Дедушка сказал, что это хорошо, потому что дуке ди Фумосо нравятся модные, приличные леди, а у модных приличных леди не бывает веснушек. Он приедет завтра днём для завершения брачных переговоров, её новый гардероб и приданое уже практически готовы: роскошные платья, ночные рубашки, шёлковые камизы, расшитые серебряными и золотыми нитями, носовые платки, сетки для волос, драгоценности, туфли, сапоги для верховой езды, косметика, халаты — всё, что нужно герцогине, жене дуки. Мастера Рима по серебру и золоту работали день и ночь, чтобы закончить шкатулки для драгоценностей и зеркала; ювелиры корпели над ожерельями, жемчужными нитками, кольцами, браслетами. Платье для сегодняшнего вечера ждало её, висело на платяном шкафу: должен был состояться прекрасный маскарад по старинному римскому обычаю в честь Святой Екатерины под предводительством самого Папы, и она должна была явиться в костюме Венеры, в хитоне голубого цвета с серебряными узорами и в бумажной маске на лице. Подвенечное платье, которое швея и её помощница обметали по подолу и подхватили на талии, было из чистого белого и серебристого шёлка, а также драпировок и парчи со шлейфом длиной в десять футов; швея также обещала фату из кружевного шёлка, расшитого жемчугом. Ренате хотелось сорвать всё это с себя и кинуться к двери. — Сколько ещё? — Спросила она, стараясь не слишком сильно вертеться, пока швея обшивала и пришивала. — Почти готово, миледи, — сказала она, держа булавки во рту. — Та-дам! Мы закончили. — Она помогла Ренате раздеться, и Бамбина поспешила помочь ей надеть утреннее платье. Швея унесла наряд, и Рената осталась наедине с Биби. — Я полагаю, что кардинал Соло не может проводить Исповеди? — Спросила она через мгновение, нервно перебирая пальцами. — Сейчас? В такой час? Сейчас едва ли полдень: он, скорее всего, в кабинетах Коллегии корпит над счетами для Его Святейшества. Вам следует найти другого, наверняка есть кто-то свободный. — Нет, подойдёт только Соло. Я никому не доверяю, даже глухому старому Романо. — Рената откинула голову назад и вздохнула. — Не обращай внимания, Биби. Я найду его в другой раз.

⚜⚜⚜

Пир начался со всем достоинством, которое позволяли пышность и обстоятельства: Рената вошла под руку с дедом в образе Венеры в сопровождении Юпитера, и ей было дозволено танцевать с присутствующими знатными мужчинами в масках. Некоторых она знала: кузенов или братьев кардиналов, знать из Рима — и все были в фантастических костюмах из туник, сандалий, тог и венков из золотого плюща и оливковых ветвей. Все они считают себя Олимпийцами, с горечью думала она, танцуя и играя свою роль, как только могла. Свечи горели, вино лилось рекой, и очень скоро вечер превратился в вакханалию: дед предводительствовал над двором пьяных развратников, и, ох, как ясно Рената могла теперь видеть всё это! Золото было сплошь позолотой, драгоценности — глиной, люди — марионетками. Ей хотелось плакать, но она не могла плакать: дед смотрел, и было бы слишком надеяться, что на него подействует вино, так как он почти не притрагивался к напитку. Она высвободилась из объятий пьяного сатира и взобралась обратно на помост, где он восседал на троне. — Похоже, тебе нравится, — сухо заметил он. — Все очень пьяны, — ответила она, не зная, что сказать. Папа, казалось, нашёл эти слова забавными. — Конечно, пьяны. Это же пир, а не месса. Иди и танцуй. Она не могла сказать, что слишком утомилась. — Да, дедушка, — пробормотала она и залпом выпила чашу с вином, стоявшую у локтя. Оно оказалось крепче, чем она думала, отчего закашлялась. — Ты не должна пить слишком много, — сказал Сизинний, глядя с неодобрением. — Мы рассчитываем завтра представить дуке ди Фумосо невинную молодую девицу, а не какую-нибудь грязную девчонку с воспалёнными от пьянства глазами. — А на что... рассчитывает дука? — Робко спросила она. Холодные глаза скользнули по её фигуре. — На молчание, в первую очередь. А затем — нетронутая девственность и способное к деторождению чрево. Мы ожидаем, что ты справишься со всеми тремя пунктами. — Что касается чрева, то я полагаю, что доказательства могут быть получены только через какое-то время, — сказала она и прикусила язык, как только произнесла слова вслух, но это не помогло ей: глаза деда сверкнули яростью, и он схватил её рукой за голое плечо, жестоко выкручивая. Она не вскрикнула, но встретилась с ним взглядом. Я не дам ему такой радости! — Тебе следует практиковаться в молчании, моя девочка, — холодно сказал он, и его глаза скользнули за её спину, сразу смягчаясь в знакомой доброжелательной маске и отпуская её плечо. — Ах, к тебе пришёл ещё один проситель, чтобы просить о милости. Она обернулась и увидела незнакомца, одетого в алую тунику и золотую тогу, в маске, изображавшей мрачное бородатое лицо. Он поклонился и протянул руку. — Могу я просить танца у прекрасной Венеры? — Спросил он. — Можете, — коротко ответила Рената и с радостью приняла его руку, хотя бы для того, чтобы уйти от дедушки. — Однако вы должны сказать мне, кто вы, — продолжила она, когда он проводил её в ряд на танец. — Разве это не очевидно? Я — Вулкан, родившийся настолько уродливым, что моя прекрасная мать Юнона сбросила меня с Олимпа. — Судя по голосу за маской, ему было весело. — К счастью, я стал лучшим кузнецом в мире в качестве компенсации за всё случившееся. Она закатила глаза: — Вы уже двенадцатый Вулкан за сегодняшний вечер, господин. Вы все считаете, что так умны, что изобразили мужа Венеры, но только мой будущий муж прибудет завтра. — Вам могли бы понравиться двенадцать мужей, — сказал мужчина, медленно кружа её и держа за руки, пока они смотрели друг на друга через маски. В возмущении Рената выпрямилась: — Осторожнее, как вы можете так говорить! — Простите меня. Я имел в виду только то, что ни один мужчина не обладает всеми хорошими качествами сразу, поэтому один может быть красивым, другой — умным, третий — добрым, четвёртый — мягким и так далее. Все вместе они могут быть одним прекрасным мужем. — Ах, понятно, — сказала она и рассмеялась. — Простите мою поспешность, господин, но с момента объявления моей помолвки меня занимали только мысли о чистоте и добродетели, и я должна сказать, что это очень болезненная точка. — В самом деле? — Сказал мужчина, снова разворачивая её. — Значит, кто-то оскорбил вашу добродетель, мадам? — Не сильно, но — да, — сказала она, нахмурившись при мысли о дедушке. — Я опечалил миледи. Простите меня. Я найду для вас немного разбавленного вина и что-нибудь поесть. Это вас успокоит? — О, безусловно, — с готовностью ответила она, и в животе у неё заурчало при упоминании о еде. Он подвёл её к столу под шум пьяных гуляк, где набрал ей маленькую изящную тарелочку с хлебом, фруктами и сыром, затем передал ей бокал вина и проводил до двери в зал. — Здесь воздух лучше, — сказал он в качестве объяснения. — И здесь прохладно, но в саду сегодня чудесно: мы могли бы прогуляться вместе. — Вы очень добры, — начала она с набитым хлебом ртом и чуть не поперхнулась, когда он быстро отвёл её в нишу и снял маску — это был Паво ди Дамероне, и никто другой! — Паво! — Ахнула она с восторгом и чуть не выронила вино. — Что вы здесь делаете? Они сказали, что вас отправили обратно в Венецию! — Слушайте внимательно, — тихо сказал он и так встревоженно, что она сразу замолчала. — В саду вас ждёт человек, который хочет с вами поговорить. Идите скорее и никому не говорите, что я был здесь, в Риме. Слышите? — Да, я слышу: я никому не скажу, Паво. О, как приятно снова увидеть друга! — Она поцеловала его в щёку и поспешила в сад, забыв о еде и вине, и как только она вышла под лунный свет, резкий холод поздней осени впился в её обнажённые руки, отчего она задрожала. Деревья были почти голыми, облака неслись мимо луны, ночью это место казалось диким, а не тщательно выращенным и ухоженным садом, в котором она так любила гулять. У мраморных колонн, затенявших летом розовые кусты, ждала тень. — Леди Рената, — прошептал знакомый голос. — Кардинал Соло? — Выдохнула она в ответ и поспешила к тени, дрожа на ходу. Было темно, но она могла различить его нос, волосы и запах, который всегда сопровождал его: ладан, шерсть, пергамент. — Это вы? — Да, — коротко ответил он. — Вы простудитесь в таком виде. Вот. — Нечто мягкое, тёплое покрыло её плечи, при помощи больших рук, и она плотно прижала это нечто к горлу: его кардинальская накидка из шелковистого бархата, ещё сохранявшая тепло от его тела. — Почему вы здесь? — Спросила она. — И почему Паво ди Дамероне здесь? — Молодой ди Дамероне с прошлой недели — дож Венеции, — сказал Соло. — По случаю кончины отца его избрали голосами сорока одного выборщика, а его старший брат отправился собирать армию. Прогуляемся. — Он двинулся по тропинке, она последовала за ним, её ноги в тапочках хрустели по гравию. — Армия для чего? — Удивлённо спросила она. — Вас это никак не затронет. В данный момент, — Соло замолк. — Что вам сказал дедушка по поводу замужества? Рената отвела взгляд, щёки её пылали. — Он сказал… он сказал, что они с дукой ждут от меня только три вещи. Молчать, быть девственной и… рожать детей. Соло испустил очень долгий, низкий вдох: — Полагаю, что, как минимум, одно из этих ожиданий окажется для вас тяжёлым бременем. Её кулак сжался. — Если со мной будут обращаться без всякого уважения, я стану бременем для этого дуки, насколько это возможно. Кардинал сразу же остановился и, ухватив её за плечо, резко повернул. — Нет. Нет. Не вздумайте его разочаровать, — его рука дрожала, и Рената удивилась внезапной перемене его чувств: это был некий страх, порождённый тем, что он втайне знал. — Прошу вас, леди, если вы любите жизнь или вообще что-нибудь в этом мире, не огорчайте дуку. — Вы боитесь его, — сказала она. — Я хочу узнать о дуке ди Фумосо, о человеке, за которого я должна выйти замуж. Я уверена, что вы должны что-то знать о нём: ваши действия и сочувствие моему положению в этом деле говорят об этом достаточно хорошо. Они остановились у фонтана, одни в залитом лунным светом саду. Кардинал Соло не произнёс ни звука, но после долгой паузы сказал: — Вы, правда, хотите знать? Да, конечно, ни одна женщина не любит потрясений. Очень хорошо. Я расскажу. Он монстр, венецианский дож даже не мечтал стать таким монстром, и у него нет прекрасных, красивых сыновей от предыдущих браков, которые могли бы составить ему компанию. Вы будете жить в древней вилле среди холмов без малейшего намёка на роскошь, к которой вы привыкли, пока не родите ему сына, а после этого вас одарят горячей водой для ванны. Когда вы родите ему второго сына, вы отправитесь в его палаццо в Генуе, где вас никогда не увидят в свете, а после того, как вы, возможно, родите дочь — ибо не беспокойтесь, миледи, ещё одна игральная фигура на большой доске никогда не помешает, — вас отправят в монастырь, где вы проведёте остаток своих дней в молчании и благочестии, и неважно будет ли ваш муж жив или нет. Рената отпустила свои руки, впилась ногтями-полумесяцами в плоть. — Вы же несерьёзно. Мой дедушка никогда бы не позволил… — Папа заботится только об укреплении своей власти, миледи, — сказал Соло с горькой усталостью. — Как и вся крупная знать, самое время усвоить этот урок. Она пыталась сдержать слёзы на глазах. — Значит, меня отошлют и заставят плодиться, как кобылу, а после — отправят в монастырь? Не будет любви для меня ни здесь, ни в браке с этим человеком? Неужели на такую судьбу вы меня обрекаете, кардинал Соло? — Да, хоть я и не знал, — сказал он тоном, полным отчаяния. — Он жаждет власти, которую принесёт союз, а не вас. — Откуда вы всё это знаете? — Спросила она. — Потому что я был его священником почти пять лет, леди, — сухо ответил он. — Я шпионил для него. Я знал обо всех хитрых замыслах и работе в его доме лучше, чем в доме моей собственной матери. Я делал то, что ни одному человеку делать не следует. Мне было семнадцать, когда я поступил к нему на службу, и двадцать два, когда меня освободили от обязанностей; он представил меня Папе Иннокентию и сделал кардиналом Коллегии, и вот я остался здесь, а его тень лежит на мне и будет лежать, пока он не умрёт. Я никогда не думал, что ди Палатине станет Папой. Полагаю, что это мой грех: ничего не замечать перед своим носом, пока не станет слишком поздно. На её глазах выступили слезы. — Как вы вообще стали его священником? — Спросила она. — Он угрожал прекратить покровительствовать моим братьям-доминиканцам, — резко сказал Соло. — А что бы вы сделали, леди, если бы кто-то угрожал тем, кого вы любите? — Я бы боролась! — Горячо воскликнула она. — Зубами и когтями! Он устало усмехнулся. — В этом месте нельзя бороться только руками и зубами. Вы должны бороться временем, умом и мудростью. Всё это — ваше оружие. Гнев наполнил её. — Благодарю вас, кардинал, за то, что вы объяснили мне пределы возможностей моей персоны. Тогда я смирюсь с тем, что выхожу замуж за монстра, и, возможно, ум и мудрость помогут мне, когда я буду сидеть в холодной камере в Генуе и молиться о том, чтобы иметь ребёнка. — Это не ... — Соло раздражённо прикусил язык. — Я не это имел в виду. Я о том, что вы должны быть на шаг впереди и планировать свои ходы: вы знаете игру в шахматы? Мавританскую игру из Испании. Каждая фигура на доске может совершать определённые ходы, все они разные, и только с помощью этих ходов вы должны захватить доску. — Я не шахматная фигура, — сказала она. — Я — леди Рената ди Палатине, и я не дам ему, — дикие мысли пролетели в её голове, — я не дам ему желаемого, — беспомощно выплюнула она. — У вас может не быть выбора, леди, — сказал он и оставил её под луной в своей шелковистой бархатной накидке, красной, как кровь.

⚜⚜⚜

— Дука ди Фумосо из Генуи! — Объявил стюард, и Рената села так прямо и неподвижно, как только была способна в своём золотом шёлковом расшитом ирисами платье, в твёрдой уверенности, что не дрогнет перед лицом своей судьбы. Она провела бессонную ночь в своих покоях, и даже пудра и румяна не помогли скрыть бледность её усталого лица. Дедушка следил за ней, и она не должна его разочаровать. Человек, такой старый и худой, что казался практически трупом, одетый в богатую ткань и облачённый в дорожные одежды прошёл в Царскую залу. Его лицо было измождённым, покрытым шрамами и старческими пятнами; он опустился на колени, поцеловал папский перстень и улыбнулся, обнажив сломанные, пожелтевшие зубы. Несмотря на все попытки сохранить спокойствие на лице, Рената поморщила носик: от него пахло гнилью. — Для меня такая честь, Ваше Святейшество, — говорил он гладко, — быть вашим гостем. — Это честь для нас, — сказал Сизинний, вставая и улыбаясь. — Добро пожаловать в Рим, друг. Позвольте представить вам мою внучку, Ренату ди Палатине, жемчужину Рима и сокровище моего папства. Она встала и сделала реверанс дуке с таким чувством, будто сейчас по колено провалится в воду. — Милорд, — сказала она, пытаясь улыбнуться. — Приветствую вас, — она подумала, что этих слов достаточно, если он любит тишину. В любом случае, вряд ли он был ею доволен. Холодные голубые глаза скользнули по её телу, вызывая неприятное ощущение, будто её раздевают и изучают, а каждый сантиметр кожи на виду. — Она не выглядит крепкой, — сказал он Сизиннию. — Очень даже, — заверил его Папа. — Она достаточно крепкая, чтобы выносить сыновей. — Она невинна? — Спросил ди Фумосо, и щёки Ренаты покраснели: задавать такой вопрос перед всей Коллегией? — Да, — ответил Папа с лёгким раздражением. — Мы можем включить в наш брачный контракт пункт о предварительном осмотре перед вступлением в брак, если вам угодно. Осмотре? У Ренаты упало сердце. Что они вообще собираются с ней делать? И она ничего не могла сказать, только молча стоять, пока двое мужчин говорили. — Хмм, да. Я хочу, чтобы это было оговорено в контракте, — сказал ди Фумосо и снова посмотрел на неё. — Похоже, она не слишком склонна к говорливости. Одобряю. Женщина, болтающая и не знающая своего места, подобна бородавке на носу. Рената снова села. С таким же успехом она могла быть декоративной лампой, ему было всё равно. Я никогда не думала, что выйду замуж за такого человека. Конечно, она ожидала, что её выдадут замуж за какого-нибудь знатного мужчину из политических соображений или за мзду, поскольку леди её положения никогда не выходили замуж по-другому, но она ожидала, что, по крайней мере, этот человек попытается быть с ней вежливым, выказать ей уважение, даже дружелюбие: она думала, что любовь последует за браком и что, когда она откроется, то это будет так же прекрасно, как распустившийся цветок. Этот человек смотрел на неё с таким выражением, словно покупал плешивую старую собаку, собаку, которая ему не особо-то и нужна. — Тогда вопрос улажен, — сказал Папа, улыбаясь. — Мы перепишем контракт. Её осмотрит врач в присутствии вашей светлости и, возможно, свидетелей? — Да, со свидетелями. Я буду недоволен, если она осквернит супружеское ложе, — холодно сказал ди Фумосо. Свидетели? Ренате хотелось закричать: от одной мысли о том, что кто-то будет её щупать и тыкать ей хотелось съёжиться и исчезнуть, не говоря уже о том, что на неё будут смотреть люди. Однако надежды не было: дедушка кивал и улыбался, а у неё не было никакого влияния, совсем ничего.

⚜⚜⚜

Кардинал Соло сидел за своим столом в казначействе, пытаясь прикинуть, каким образом Ватикан заплатит за свадебный пир из двадцати перемен блюд в дополнение к долгам Неаполю, когда запах туберозы ударил ему в нос, затмевая запахи пергамента, чернил и угля. Он удивлённо поднял глаза и увидел, что леди Рената в придворном платье из золотистого шелка с раскрасневшимися щеками и блестящими глазами стоит перед его столом. — Миледи, — оторопев, он поприветствовал её и встал, чуть не опрокинув стул. — Что вас сюда привело? Она скромно потупила глаза. — Ваше Высокопреосвященство. Я ищу совета по беспокоящему меня вопросу. Может быть… если у вас найдётся время? — Его напарники с любопытством наблюдали: вольности с ней ни к чему хорошему не приведут. Слава Богу, она, кажется, поняла. — Боюсь, дело срочное, иначе я не стала бы беспокоить вас во время работы. — Понятно, — сказал он и кивнул, откладывая бумаги. — Да, леди. Мы можем обсудить ваш вопрос в моём кабинете. Следуйте за мной. Она послушно поплелась за ним, сложив руки перед собой, и ему стало нехорошо: что произошло сегодня утром в Апостольском дворце? Ди Фумосо был человеком манипуляций и лести, когда считал нужным, но она выглядела не как женщина, которой польстили, а как женщина, идущая на виселицу. Он открыл дверь в свой личный кабинет, просторную комнату без особых украшений, и указал на жёсткий стул с прямой спинкой. — Присаживайтесь, пожалуйста, — сказал он и сел за стол на своё место. Стол был завален письмами, на которые ему нужно было написать ответы — он не был здесь уже несколько дней. — Что за вопрос, леди? Она тихо вздохнула и посмотрела прямо на него, и он заметил, как в её глазах блестят невыплаканные слёзы. — Они хотят осмотреть меня при свидетелях, чтобы удостовериться в моей невинности, — сказала она, и Соло почувствовал себя так, словно его ударили в живот. — Я не знаю, чего от меня ждут, что они хотят узнать таким способом — мне страшно. Ему потребовалось какое-то время, чтобы привести свои мысли в порядок. — Они хотят убедиться, что ваша девственность на месте, леди, — просто сказал он, и она покраснела, как окантовка его сутаны. — Несомненно, этот осмотр будет проведён врачом в присутствии как вашего дедушки, так и дуки, и, возможно, в присутствии других придворных или кардиналов, выбранных обеими сторонами. Она поднялась со своего места, румянец сменился пепельной бледностью. — И со мной не будет служанки? Даже Биби? — Спросила она. — Вы хотите сказать, что какой-то старый дурак сунет какой-то инструмент в мои интимные места, чтобы проверить мою девственность, в присутствии моего дедушки и будущего мужа, и с моей стороны не будет ни одного свидетеля? — Всего лишь мгновение, а потом всё будет кончено. Если только... Есть ли причина для беспокойства о сохранности вашей девственности? — Спросил он. — Нет! Да! Я не знаю! — Рената ходила взад и вперёд, заламывая руки. — Биби сказала, что... о, я опять веду себя как дура и слушаю служанок и других леди, я не должна… — Что сказала Бамбина? — С любопытством спросил Соло. — Это... О, в этом нет пользы… но я расскажу! Что часто благовоспитанные юные леди лишаются девственности, занимаясь бегом, верховой ездой или другими подобными занятиями, и я не знаю, могу ли я оказаться в их числе, — сказала она с несчастным видом, снова опускаясь в кресло. — Кардинал, разве это грех — вот так прийти на брачную ночь? Соло знал, что уже покраснел до ушей, раньше у него никогда не было повода подумать о таких вещах. — В Библии ничего не говорится о девственности, — твёрдо сказал он. — Только о том, что прелюбодеяние есть грех, как и блуд, поэтому, если вы на самом деле девица, никогда не знавшая мужчины, то всё хорошо. Можете ли вы поклясться перед Богом, что никогда не знали мужского тела? — Я не знаю, что это включает в себя, в практическом смысле, — призналась она, вынимая из рукава носовой платок и вытирая глаза. — Я целовалась... ох, с одним мальчиком в Остии, очень давно — мне было двенадцать, он узнал, что я девочка, и потребовал поцелуй в качестве платы за то, что не скажет моей служанке. Это считается за плотское познание мужчины? — Нет, — сказал Соло с некоторым облегчением. — Нет. Поцелуй между детьми невинен. Я говорю о... — И тут ему нужно ступать с осторожностью: если Папа узнает, то ему не понравится, что он описал все подробности прелюбодеяний его внучке, — о деянии, за которым должно... следовать деторождение, леди. Бесспорно, вы бы знали, если бы когда-нибудь принимали участие в подобном деянии? Рената покраснела. — Вы про то, чтобы лежать вместе, без одежды, в постели? — И… про само деяние, — продолжал он в недоумении от её замешательства. — Про... соитие... интимными частями тела — мужской и женской. — Ах! — Сказала она в замешательстве. — Но каким образом два тела могут соединяться? Соло сразу же осознал ужасную правду: никто и никогда не посвящал её в такие вещи, никто не рассказывал ей о супружеском ложе, никто вообще не готовил её. Значит, теперь это его задание, да поможет ему Бог. Собрав всё своё мужество, с покрасневшими ушами, он продолжил дальше: — Бог создал мужчину и женщину, леди: когда плоть их интимных органов соединяется, происходит зачатие, что приводит к рождению ребёнка. Такое соединение и является деянием, которое мы называем соитием, и вне супружеского ложа — это блуд или прелюбодеяние. Теперь вам понятнее? Рената застыла, как камень, бледная, как привидение: её рот слегка открылся, а губы беззвучно шевелились, она смотрела на него в шоке и ужасе. — Вы шутите надо мной, — сказала она, едва ли двигаясь. — Соединение интимных органов — за всю свою жизнь я ни разу о таком не слышала. — Уверяю вас, я не шучу, — сказал он, и сердце его разрывалось от жалости к этой бедной девушке. — Но Биби сказала... — И Рената замолчала, мысленно возвращаясь к почти забытому разговору о ди Дамероне, нежностях и супружеских постелях. — О помоги мне, Господи, — сказала она, резко закрывая лицо руками. — Я думала, что Биби говорила только о том, что она спала в одной постели с ди Дамероне, и он, возможно, поцеловал её: я не знала… соединение интимных органов… о, Боже, помоги мне. Вы же не хотите сказать, что я должна увидеть этого ужасного старого дуку без одежды, а потом… но как, скажите на милость, соединяются эти органы? То есть, да, я видела маленьких мальчиков без одежды, и части тела не способны соединяться, кроме как… как, например, ухо может прижаться к уху. О, кардинал, мне очень жаль, что я не могу вас поспрашивать — вы дали обет и знаете не больше ответов, чем я. Он изо всех сил старался сохранить лицо, он не должен повести себя бестактно или грубо. — Я знаю точно, — выдавил он натянутым голосом. — Тело мужчины... изменяется, леди, когда… представляются обстоятельства, способствующие соитию: он может подумать о своей полуодетой жене, или… или может быть околдован её стройной икрой, или грудью. Его тело откликается на такую картину или на мысль, отчего форма и вид его интимного органа изменяется так, чтобы он мог… войти в тело своей жены. — Войти в тело, — в ужасе пискнула она. — И это… ах! Теперь я понимаю! — Весь её тон звучал с благоговейным ужасом. — Тело, то есть интимные органы леди — вот где моя девственность — войдя, мужской орган отбрасывает её в сторону, как... как занавес, возможно, на двери, вот тогда её больше нет, и вот в этом состоит потеря невинности, а не в езде на лошади или в падениях с пригорков. — Она хлопнула в ладоши и остановилась, глядя на Соло большими круглыми глазами. — Но каким же образом меняется мужской орган? — Спросила она, и на её лице отразилось любопытство. — То есть, как именно? Я видела резные статуи обнажённых мужчин, но… Дальше Соло уже не мог говорить. Он встал, подошёл к книжной полке и достал свой экземпляр «Фасты» Овидия, перевернув на ту страницу, которую искал. Найдя нужную иллюстрацию, он молча развернул книгу и протянул Ренате. Она взяла томик обеими руками и уставилась в него, щёки её покраснели, как яблоки. — Вот, — сказал он. — Здесь... несколько преувеличено из-за того, что это миф, вот тут — Приап и нимфа Лотис, а это его… интимный орган, готовый к соитию. Рената посмотрела на рисунок, потом на него, потом снова на рисунок. Её рот открывался и закрывался, она украдкой взглянула на него ещё раз, затем с трудом сглотнула: — Насколько сильно... преувеличено? — Спросила она. Он посмотрел на страницу: ох, неудивительно, что она была в таком изумлении. У бедного Приапа был член длиной с его руку. — Довольно значительно. Я думаю, что у большинства мужчин не длиннее ладони. Бывают, конечно, и отклонения. — А тело женщины тоже меняет форму? — Спросила она, с подозрением глядя на страницу с рисунком. — Лотис здесь спящая... Ах, я совсем забыла — все органы женщины находятся внутри, а не снаружи. Соло сглотнул, во рту у него пересохло. — Говорят, что тело женщины тоже меняется, с точки зрения... готовности принять интимный орган мужчины. — Да? И как оно меняется? Он закрыл глаза. Благословенный Господь, дай мне силы. — Плоть… женщины, хм, становится влажной, чтобы облегчить проход; как кровь приливает к щекам кающегося грешника, так же кровь приливает к интимным частям, пробуждаясь... в постели. Ренату будто охватил ужас. — О, — сказала она, словно что-то осознавая в своей голове, и снова посмотрела на него. — А это чувство — когда его испытывают вне брачного ложа — разве это грех? Это прелюбодеяние? Соло не мог винить её за такие чувства. — Если вы ощущали нечто подобное, то, несомненно, не понимали, что это означает. Я не буду засчитывать это за грех, который требует покаяния: Паво ди Дамероне покорил бы сердце любой девушки. — Паво? — Спросила она озадаченно. — Ну да, наверное. Он нахмурился. — Значит, не ди Дамероне, тогда кто бы не внушил вам такие чувства. — Нет, — сказала Рената, взглянув на него. — Нет, не он. Но, кардинал, всё ещё остаётся под вопросом, могу ли я быть... не девственной, и если нет... то дедушка придёт в ярость, — закончила она. Соло не мог дышать от своих мыслей — это измена, это убьёт его, и всё равно он произнёс это вслух: — Если у вас окажется тело не девственницы, то брак может быть отменён, а помолвка расторгнута, — сказал он. — О, — сказала она совсем другим тоном и подняла глаза. — Биби знает одну женщину, которая знает всё о женских делах и... и детях, и тому подобных вещах; она может прийти ко мне и подтвердить. — А если вы всё ещё девица? — Тогда я не доставлю ему удовольствия забрать это у меня, — сказала она, и в этот момент он увидел в ней дух великой стали ди Палатине. — Он сидел в Царской зале и говорил обо мне, как о животном: я хочу, чтобы он был опозорен, даже если после этого я окажусь в опале. — Ваш дедушка... — Начал он, остолбенев. — Что он сделает? — Спросила она с огнём в глазах. — Изобьёт? Он и раньше такое делал. Запрёт меня в моих комнатах? Пусть. Теперь я вижу, что совершенно не волную его. Может быть, никто в этом мире и не волнуется за меня, но это неважно. Я не склонюсь перед этим человеком, даже если сам Бог сойдёт с небес и прикажет мне! Соло вдруг встал, его сердце бешено колотилось. — Я найду эту женщину для вас сегодня же, — сказал он. — Найду и приведу её к вам, и если вам понадобится совет, что бы вы ни узнали, вам стоит только попросить, леди, и я охотно дам его. — Благодарю вас, кардинал, — сказала она и глубоко вздохнула, прижимая ладони друг к другу. — За то, и особенно за это: я знаю, как непросто говорить о таких вещах так откровенно. Могу я поцеловать ваше кольцо перед уходом? Он молча протянул ей руку, и она приняла её (какие маленькие у неё пальцы!), склонилась над его пальцами и прижалась губами к большому рубину его кольца. Её дыхание обдало его пальцы, и Соло прикусил щёку изнутри, но затем она встала, сделала реверанс и покинула его кабинет столь же тихо, как и вошла. * Старания