Snow Without Winter | Снег без зимы

Тёплый золотистый свет ламп и свечей, расставленных у кровати Ренаты, тускло освещал её комнаты. Она находилась в ожидании, в своих ночных одеждах, кутаясь в халат, стараясь укрыться от ночного холода, и расхаживала по комнате, а Биби изо всех сил старалась её успокоить. — Что, если они не смогут пройти через задний ход? — В отчаянии прошептала Рената. — Они опаздывают, Биби. Он должен был привести её ещё полчаса назад. Что, если их кто-нибудь поймал? Что, если они уже убили кардинала и сейчас идут, чтобы убить меня? — Не беспокойтесь, леди, — терпеливо сказала Биби. — Дука спит, я честно узнавала об этом от его мальчиков-слуг. Папа тоже спит — уже поздно. — О, это невыносимо, — сказала Рената, снова садясь на место. — Это больно? Когда осматривают? — Не думаю, что больно, леди, — сказала Биби. — Ш-ш-ш, слышите шаги? Рената тотчас же вскочила, а служанка бросилась к входной двери и тихо переговорила с кем-то, кого ей не было видно, затем вернулась в сопровождении кардинала Соло, одетого в грубую чёрную сутану простого священника, а не кардинала, очевидно, для маскировки, и женщины средних лет с морщинистым добрым лицом, в её волосах мелькало серебро, она была в длинном платье. — Вы — та самая леди? — Быстро спросила она, слишком взвинченная для церемоний. — Я не леди, — ответила женщина с улыбкой. — Я — Серва, а Серва — это я: я занимаюсь родовспоможением и всякими недугами, от которых страдают леди, и делаю это уже тридцать лет. Что вас беспокоит, леди?.. — Вы можете называть её Реи, — строго и спокойно произнёс кардинал за спиной женщины. — Да, так меня и зовите, — сказала Рената и постаралась собраться с мыслями. — Мне понадобилось… понимаете… то есть, мне нужно знать, что моя девственность на месте. — А-а, — понимающе протянула Серва. — Нервы не дают тебе покоя перед первой брачной ночью, Реи? Не бойся. Я быстро посмотрю, и тебе не будет больно. Биби, девочка моя, принеси лампу, а ты, священник, помоги девушке забраться на стол и уложи её. — Она начала рыться в своей корзинке, и Рената, с колотящимся сердцем, приняв руку Соло, сделала шаг на стул и легла на спину на обеденном столе. Соло осмотрел Ренату сверху вниз с бесстрастным видом и сжал её пальцы так аккуратно и коротко, что она, было, подумала, что ей привиделось, затем он отвернулся и стал наблюдать, как Биби и Серва расставляют свет у её ног. Рука Соло продолжала лежать на её руке, и она была благодарна, что ей есть за что подержаться, когда Серва велела ей поднять ноги, согнуть и раздвинуть колени: скользкий от масла палец осторожно углубился между ног. Она замерла от странного незваного ощущения, что Соло сразу же заметил, повернулся и взглянул на Серву — слава Господу, его обзор был скрыт рубашкой поверх её коленей. — Ей больно, — мрачно сказал он. — Это не больно, — сказала Рената, — всего лишь… странно, вот и всё, — и Серва пробормотала что-то себе под нос, аккуратно и осторожно продвигаясь. Это, действительно, было не больно, и Рената удивлённо моргнула, когда Серва вытащила палец, и села, чувствуя лёгкое головокружение. — И? — Спросила она, и её живот скрутило. — О, ты пока невинна, — сказала Серва, вытирая руки о балахон. — Настолько невинна, насколько только может желать девица. Её сердце упало. — Это... хорошая новость, — живо сказала она, стараясь, чтобы в её голосе звучало облегчение, когда Биби платила женщине золотым дукатом. Соло перевёл взгляд с неё на Серву и наклонился к её уху. — Она могла бы оказать вам услугу и избавить вас от невинности, если вы всё ещё хотите… — Нет, — побледнев, ответила Рената и взяла его за руку. — Нет, это не... нет. — Затем она заговорила громче, обращаясь к женщине: — Спасибо, Серва, вы хорошая женщина. Биби, проводи, пожалуйста. Когда обе женщины ушли, Рената слезла со стола и повернулась к Соло. — Я ещё не раздумала его опозорить, — быстро сказала она. Соло просто смотрел на неё с таким же суровым и мрачным лицом, как всегда. — Вы говорили, что если есть хоть что-то, чем вы могли бы загладить то ужасное зло против меня, когда вашими стараниями ди Дамероне отослали из Рима. Мускул под его глазом дрогнул, как пламя свечи. — Да, говорил, — сказал он. — И сейчас я знаю, о чём желаю вас попросить, — быстро проговорила она. — Кардинал. Я хочу, чтобы вы… я хочу, чтобы ты… чтобы вы лишили меня невинности. Своими руками: тогда вы не совершите грех прелюбодеяния своим... Соло издал такой звук, будто весь живительный воздух покинул его тело. — Господи, помилуй, — сказал он, побелев как кость на свету лампы. — Вы же сейчас несерьёзно. — Вообще-то серьёзно, — напирала она. — Если эта женщина смогла осмотреть меня при помощи своих собственных рук и при этом не согрешила, то я не понимаю, почему вы не можете сделать то же самое. Соло сделал шаг назад, на его лицо снова легла тень, будто скрывая тьмой. — Потому, что она не способна... чувствовать вожделение к телу, к которому прикасается, плотское желание: это не одно и то же, нет, и я не стану… — Вожделение? — Спросила Рената, опустив дрожащие руки. — Желание? Что вы можете знать о желании? Вы дали обет целомудрия, сэр, святости и аскетизма: ваше бремя, как вы мне сами рассказывали… — Да, моё бремя, — отрезал он, ступая на свет. Он выглядел почти безумным: растрёпанные волосы, чёрные глаза на бледном вытянутом лице. — Моё бремя следовало из жизни во служении, теперь, кажется, Бог избрал для меня ещё одно — чтобы денно и нощно меня мучила женщина, которой у меня никогда не будет, к которой я никогда не прикоснусь, которую никогда не смогу любить, а теперь она просит меня прикоснуться к себе, и это разрывает мою душу! — Он упал на колени, опустил голову и закрыл глаза руками, его плечи вздымались от сильных сдерживамых эмоций. Рената молчала в потрясении. Всё это время он желал её, искушался ею? — Я не знала, — прошептала она, почувствовав себя крошечной. — Простите меня. Я не знала. Он поднял голову, и она увидела слёзы на его лице. — Вот теперь знаете, — отрешённо сказал он. — Вы, без сомнения, позовёте стражу, ведь вы полностью доверились мне, и я дважды предал ваше доверие: один раз из зависти, а теперь из-за вожделения. — Нет, ни за что, — сказала она. — Вы ещё не предали меня. Но предадите, если откажете мне в помощи, ведь помогать обездоленным — это праведное дело, поэтому, выполняя мою просьбу, вы совершаете добро, а не грешите. Он вытер мокрые щёки. — Вам следовало бы выучиться на законника, — сказал он, и уголок его рта приподнялся в лёгкой улыбке. — Я же права, — утверждала она. — Пока в вашем сердце нет греха, тогда и не может быть истинного греха. Тёмные глаза Соло нашли её: — Просить меня прикоснуться к вам без вожделения, леди, всё равно что попросить снег без зимы, — сказал он надломленным голосом. — Тогда... покайтесь после… если уж вам так это необходимо, — нетерпеливо сказала она. — Но я прошу, сделайте это для меня. Вы обещали. Вы клялись кровью Христа. Он закрыл глаза, губы его беззвучно шевелились, будто в молитве, а Рената ждала. — Deus auxilium mihi, — сказал он наконец, открывая глаза. — Да поможет Бог нам обоим. Да. Я сделаю это. — Хорошо, — сказала она с колотящимся сердцем. — Быстро, в мою спальню, спрячьтесь в шкафу — Биби вернётся с минуты на минуту.

⚜⚜⚜

Как только Биби растопила камин и, наконец, ушла спать, задёрнув занавески и заперев двери, Рената выскользнула из постели и открыла шкаф, улыбнувшись при виде Соло между её изящных шёлковых платьев всё ещё в своей грубой сутане. — Простите, наверное, было душно, — сказала она извиняющимся тоном, когда он ступил на пол. — Не выпьете ли... вина? Воды? Он долго смотрел на неё. — Вина, думаю, в такой вечер, — хрипло сказал он и откашлялся. Рената подошла к столу и налила бокал, было приятно сменить роль — в кои-то веки ухаживать за кем-то вместо того, чтобы ухаживали за ней. Она принесла ему вино, он выпил до дна в два глотка, отставил бокал в сторону, глядя на неё с каким-то трепетом. Боже милостивый, почему он так на неё смотрит? Ведь от невинности можно избавиться всего лишь обычным пальцем, а он выглядел так, как будто страшно боялся каждой предстоящей секунды. — Вы… — Рената замолчала. Она не могла найти слов. Соло вздохнул. — Нет никакого смысла откладывать, я полагаю. Проходите. Садитесь на кровать. Повинуясь, она подошла к кровати, он достал из шкафа льняное полотенце, аккуратно расстелил его и кивнул ей, чтобы она садилась. Рената села, немного нервничая, и начала подворачивать свою ночную рубашку, чтобы дать ему… — Стойте, — сказал он и посмотрел на неё так, что она тут же выпустила из рук тонкий шёлк. Соло опустился на колени между её ног и обхватил ладонями её лодыжку, большим пальцем лаская изящную косточку, затем продвинулся выше, путешествуя вдоль изгиба её икры. — Если я собираюсь покаяться в грехах, которые вот-вот совершу, — сказал он хриплым голосом, — то пусть я нагрешу, как сам дьявол, а покаюсь так, что стану святым. В животе потеплело, дыхание перехватило: жар хлынул через неё потоком, расцветая теплом внизу между бёдер, и теперь она знала, что это за чувство и что оно означает. — К-Кардинал… — Не называйте меня так, — мрачно сказал он, рукой оглаживая её колено. — Это только лишний раз напоминает мне, что мои действия противоречат моим обетам. — Тогда Беньямино, — выдохнула она, а его рука сжалась, лёгкое дуновение тёплого дыхания коснулось её бедра, шёлк заскользил по коже, и он вздохнул. — Я никогда не говорил вам своего имени, — сказал он, — не так ли? — Я запомнила, — прошептала Рената, — в тот день, когда вы познакомились со мной в Царской зале, а сейчас, пожалуйста, моё тело — с ним происходит та самая вещь, о которой вы мне говорили, и я не знаю, как это остановить. Его рот нашёл её бедро, перепачканные вином губы дрожали прямо над её кожей, едва касаясь мягких волосков. — Я знаю, что остановит это. Неужели это так невыносимо, Реи? Неужели вы не сможете вытерпеть ещё несколько минут? Он назвал меня Реи. Она прикусила нижнюю губу, ёрзая от растущего желания коснуться себя своими руками. — Я… я не знаю: когда я чувствовала подобное раньше, вы целовали моё кольцо, но это было так мимолётно. — Я? — Недоверчиво переспросил он, поднял голову и посмотрел на неё. — Вы хотите сказать, что это я произвёл на вас такое впечатление, а не… — Не Дамероне, — сказала она, извиваясь, пока его вторая ладонь медленно поднималась выше. — Нет, не ди Дамероне, вы, вы, это всегда были вы. Он издал тихий прерывистый звук и задрал подол ночной рубашки, повыше от её скрытых уголков, ей захотелось прикрыться, но он смотрел с таким восхищением, что она просто не могла этого сделать. — Прекрасно, — пробормотал он, неуклюже проводя пальцами по тонким, мягким волоскам под пупком, по более густым, блестящим завиткам между её бёдер. — Воистину, Бог создал вас по Своему образу и подобию. А здесь… Рената едва удержалась, чтобы не вскрикнуть от удивления, когда его пальцы проникли сквозь завитки и пробежались по какому-то месту под кожей: от прикосновения она почувствовала, словно молния пронеслась вдоль живота, а нервы ног будто запылали огнём. — О… что это было? — Выдохнула она, когда снова смогла говорить. — Где? — Спросил он в растерянности и продолжил поиск пальцами, пока снова не нашёл, затем слегка надавил, а когда чувство вновь пронзило её, она выгнула спину, как кошка, — такого она не чувствовала никогда. Она вскрикнула, приглушая шум рукой, и чуть не ударила Соло в грудь. — Ещё, — выдохнула она, когда смогла говорить. Он смотрел на неё с открытым от изумления ртом, положив ладонь ей на бедро. — Ещё, я сказала: если вы когда-нибудь меня желали, прикоснитесь ко мне вот так ещё раз. Соло ещё раз легонько надавил на это место большим пальцем, на этот раз, готовая к таким ощущениям, Рената сдержала крик: она тряслась и дрожала, все мышцы напряглись с головы до пят, пока он шептал нежные слова ободрения, шептал Реи, пока его рука двигалась в размеренном ритме — она натянулась, словно встретила какое-то невидимое препятствие, которое она должна преодолеть, нечто росло внутри, нечто должно... Она кончала нахлынувшими волнами ощущений, заскулив, когда рука Соло замерла на её бедре, и во всём теле разливались тепло, усталость и очень, очень приятное удовольствие. Он всё ещё говорил нежности, большим пальцем второй руки поглаживая кожу под пупком, и она, наконец, очнулась, выдавив из себя робкую улыбку. — Боюсь, это выглядело... не очень достойно, — сказала она, взволнованная реакцией собственного тела. Распутно, странно, громко — всё, против чего её предостерегали. Но Соло выглядел так, словно только что увидел, как Святой Пётр спустился в свою часовню и вручил ему ключи от Рая — полностью преобразившись от удивления. — Я хотел бы посмотреть на это снова, — сказал он, и его пальцы направились прямо к тому месту на её теле, которое он теперь знал лучше всех на свете, и она резко вдохнула: было слишком чувствительно, почти болезненно от таких же прикосновений. — Возможно... попозже, — возразила она, он кивнул. — Мы… мы не должны забывать о нашей цели. — А, — сказал Соло и поднял руки, теребя шёлковую ткань. — Тогда вы должны сесть на полотенце и не в своей изящной ночной рубашке: вероятно, будет кровь, и мы должны быть аккуратными. Рената подобрала подол и переменила позу так, чтобы ночная рубашка закрывала только верхнюю половину её тела, обнажая нижнюю, расположившись на полотенце. — А так? — Рискнула спросить она, чувствуя, что нервозность возвращается. — А так, — повторил он, всё ещё стоя на коленях между её ног. Большая, широкая рука погладила её между бёдер, толстый короткий палец едва заметно дрожал, когда проник в плоть, всё ещё скользкую от масла, от её собственного желания, а затем он вздохнул. — А, вот и оно, — сказал Соло, дотянувшись пальцем до некоего невидимого, но вполне ощутимого барьера. Рената тяжело сглотнула и, встретившись с ним взглядом, увидела молчаливый вопрос. — Сделайте это, — скомандовала она, и он кивнул, стиснув зубы, и продвинулся дальше. Она вскрикнула от неожиданности — нет, больно не было, но как будто что-то разорвалось, нечто маленькое и незначительное, и когда он убрал руку, она увидела, что кожу окрасила кровь, совсем чуть-чуть. Слёзы наполнили её глаза — значит, это всё, и теперь он оставит её… Соло уставился на свою руку, потом на неё. — Я сделал вам больно, — сказал он напряженно. — Господь, помоги мне. — Было не так ужасно, — выдавила она, вытирая глаза, — только, только... ну, я стала думать о том, как не хочу, чтобы вы уходили, хоть вы уже всё сделали. — Вы... — Его глаза расширились, и он вновь прикоснулся к ней с деликатностью, присущей только очень большим мужчинам: осторожность, рождённая от осознания своей способности причинять боль. Подушечки его пальцев заскользили вверх по её бёдрам, нежно оглаживая; Рената закусила губу и застонала, когда он мимоходом прошёлся по тому самому месту, которое доставляло ей такое удовольствие, а затем снова углубился в тайны её тела. — Вы... очень маленькая, — выдохнул он, а она цеплялась за край кровати, в льняное полотенце. — Беньямино, — сказала она настолько тихо, насколько могла, и он закрыл глаза от наслаждения: её губы произносили его имя. Его палец скользил внутрь и назад, внутрь и назад, через минуту он добавил средний палец, растягивая её ещё шире. Рената всхлипнула от этого ощущения: было так непохоже на всё то, что ей когда-либо доводилось раньше испытывать, это медленное движение и удар плоти о плоть, а Соло пробовал, пробовал новое и наблюдал за её ответной реакцией. Крутить пальцами было как-то странно и непривычно, и не давало результата, поэтому эти движения он прекратил, он попытался развести пальцы врозь, но безрезультатно, потом согнул их, словно жестом изнутри приглашая её подойти ближе, и это было так приятно, что она чуть не спрыгнула с полотенца. Он удерживал её на месте второй рукой — грубая ткань царапала её голые ноги — и повторил движение, внимательно следя за ней. — О-о-о, это... хорошо, Бенья… Бен. — Реи, — пробормотал он, двигаясь рукой внутри неё. — О, Реи, Реи, я бы отдал тебе всё, всё… — Пожалуйста, — умоляла она, извиваясь на краю кровати, — пожалуйста, Бен. Он второй раз привёл её к безумию чувств, она цеплялась за кровать, содрогаясь, как будто это волны на морском побережье в Остии накрывали и отступали. Когда она перестала дрожать, Соло убрал руку и тщательно вытер её о льняное полотенце, опустил глаза, и его лицо снова приняло серьёзное, суровое выражение. — Вот, леди. Есть ли боль? — Нет, — ответила она, заглядывая себе между ног. На ткани виднелись бледные следы крови, но ни одно из её ожиданий не оправдалось, было только лёгкое жжение где-то внутри, уже почти стихшее. — Меня чуть-чуть проткнули, но травм нет. — А, — сказал Соло. — Вы должны сжечь полотенце. Не годится, чтобы его увидела служанка. И следите за своим телом: кровь может идти ещё несколько минут или дней. Она покраснела. — У меня есть белье для моих циклов, я воспользуюсь им. — О, как ей хотелось прижать его к себе, обнять, но он стоял, отвернувшись. — Вам... вам следует вести себя как можно тише, когда будете уходить, — сказала она, вставая и прихватывая полотенце. Чувствовалась болезненность, но терпимая. Он коротко кивнул, Его лицо было нечитаемо, как чистая страница: — Желаю вам спокойной ночи, леди. — Спокойной ночи, кардинал, — сказала она, и он, поклонившись, покинул её покои. Рената на краткое мгновение задумалась, глядя на дверь, потом отнесла полотенце к весело пылающему камину и положила его на поленья, наблюдая, как доказательство её уловки исчезает в дыму и пламени.

⚜⚜⚜

Всю следующую неделю Рената выдумывала всяческие увлекательные забавы, чтобы развлечь дуку ди Фумосо, которого не веселило абсолютно ничего, за исключением случая, когда голодная собака насмерть подралась с другой собакой за кость во время поездки по улицам Рима — о, как он смеялся над этим, когда Рената в ужасе прятала глаза. — Ты должна набраться толстокожести для таких вещей, — сказал он ей, когда они шли по площадям. — Я не потерплю слабости в герцогине. — Да, милорд, — вынуждена была сказать она и поскакала рядом со слезами на глазах. Единственное утешение для неё наступало на Исповеди, которую она каждый день истово испрашивала у кардинала Соло, и этот час был воистину драгоценным. Он шептал ей слова утешения, молился вместе с ней и обещал помолиться за неё, и она всегда уходила с высоко поднятой головой и с решимостью в сердце, что доведёт это дело до горького конца. А ночью, если ей снились его ладони, его губы, его сильные руки — разве это грех? Нет, она не созналась бы ему в этих мыслях: они были слишком дороги ей, чтобы делиться, чтобы оторвать от души и отослать Богу. Она даже позволила себе подумать о том моменте, когда увидела его обнажённую грудь, и бережно хранила это воспоминание: она думала о том, что снова увидит его в таком виде, и от этих мыслей, её живот и бёдра согревались возбуждением. «Беньямино», — выдохнула она про себя, одиноко лёжа в постели и мечтая о невозможном. Беньямино. Биби задорно болтала о всякой всячине: с какими стражами она подружилась (один из них, по имени Пинно, был её хорошим другом, но она не говорила Ренате почему, а только смеялась и прятала улыбку), какие служанки поссорились с какими мальчиками-слугами и почему. Ей доставляло удовольствие улыбаться слугам и наблюдать, как они робко улыбаются в ответ, вскоре она узнала имена всех: от посудомоек до ватиканских стражей, охранявших Царскую залу. Наконец дедушка поймал её в коридоре и улыбнулся. — Наша милая маленькая Рената, — сказал он. — У нас хорошие новости. Твой осмотр по требованию дуки состоится завтра, в десять утра. Ты будешь присутствовать в Царской зале. В горле встал ком. — Понимаю. Сколько свидетелей на этом осмотре, дедушка? — Дука требует, чтобы каждый кардинал Коллегии стал свидетелем. Лицо Ренаты оставалось безмятежным и спокойным, несмотря на эмоции, которые рвались наружу. — Я слышала, Святой Дедушка, от моих служанок и других придворных леди, что благородная женщина может не быть девицей из-за верховой езды или танцев. Это правда? Он резко остановился. — Кто тебе такое говорил? — Спросил он. — О, да никто, на самом деле: я думаю, что все говорившие со мной женщины высказывали своё мнение по поводу невинности, и поскольку об этом так откровенно говорили при дворе, каждый считал должным сказать мне что-нибудь по этому поводу. Леди Фалена сказала, что её кузина легла на брачное ложе невинной, как монахиня, и всё же крови не было, а две мои служанки сказали, что в юности повредили свою девственность, перелезая через забор. — Рената сохраняла выражение на лице настолько невинным и открытым, как только могла. — Надеюсь, моя всё ещё на месте, Святой Дедушка. Его рука сжала плечо Ренаты. — У тебя есть основания полагать, что её нет? — Прошипел он. — Конечно, нет, — сказала она, невозмутимая, как стоячая вода. — Я только спросила, потому что в Остии ездила на лошадях, лазала по деревьям и бегала, они говорили… — Не рассказывай об этом, — сказал он, отпуская её руку. — Мы знаем, что ты ещё девица: твой облик и простодушие, не говоря уже о доверчивости, говорят сами за себя. На этом осмотре в тебе не найдут недостатка: все эти разговоры, которыми служанки залили твои уши, — всего лишь предлог для блуда. Любой лекарь подтвердит. — Да, Святой Дедушка, — ответила она и уставилась в пол.

⚜⚜⚜

В Царской зале было тихо и спокойно: все кардиналы Коллегии послушно прибыли, ди Фумосо сидел на приготовленной специально для него скамье, его холодные глаза сузились, наблюдая, как Рената ди Палатине, в своём втором лучшем платье из серебряной парчи, пересекала путь к помосту, который принесли специально, чтобы она могла лечь. Лекарь, мужчина в чёрном халате, с сумкой инструментов, вошёл, поклонился Папе, поцеловал его перстень и повернулся к девушке, которая сидела без намёка на хитрость в глазах и глядела на всех с трепетом. Единственным тёмным пятном в красном море был кардинал Соло. Ди Фумосо чуть не улыбнулся, увидев здесь мальчика: кто бы мог подумать, что он когда-нибудь чего-то добьётся? После того грязного дельца в Генуе с этими евреями он снял мальчишку с крючка и отправил его обратно в Рим, прекрасно зная его самую страшную тайну и зная, что при любом слушке о предательстве, сообщит о ней его любимой матери. Ах, как ди Фумосо любил власть, которую обеспечивали секреты! Паутина в паутине на паутине, и теперь он будет владеть внучкой ди Палатине, жемчужиной христианского мира, от чьей руки зависела вся власть трона Святого Петра. Она казалась ему бледной, молочно-белой крошкой, ни о какой силе воли можно и не говорить. Ему нравилось такое в тех, над кем он имел власть. Девушка легла, как было велено, и послушно раздвинула колени, когда лекарь наклонился для осмотра. Никто в Царской зале ничего толком не мог рассмотреть из-за плеч мужчины, но все услышали тихий крик боли леди Ренаты, когда он сделал рукой что-то грубое. Два кардинала в красных одеяниях даже слегка поморщились, как будто даже сочувствовали ей — ди Фумосо это заметил. При дворе её любили, маленькая principessa. Лекарь повернулся лицом к Папе, и ди Фумосо сразу понял, что собирается сказать этот человек с лицом цвета молочной сыворотки. — Ваше Святейшество, — сказал он, сжимая колени. — Что? Выкладывай, дурак, — раздражённо сказал ди Палатине. — Девственности нет, — сказал лекарь. Двор взорвался. Ди Фумосо увидел, как Рената села в слоях измятых юбок, в каждой черте её лица читалось недоумение, но не стыд: ди Палатине спрыгнул с трона, ворвался на помост и схватил лекаря за горло, все кардиналы повыскакивали со своих мест. — Ты собираешься врать нам? — Взревел он. — Папе Римскому? — Это не враньё! — Выдохнул мужчина, царапая его руку. — У неё её нет: я своё дело знаю, я работал у множества знатных людей по всему Риму! Ди Палатине отпустил его горло и обратил свой злобный взгляд на Ренату, которая все ещё сидела ошеломлённая, в полном непонимании. — Ты разыграла распутницу! — Зарычал он и обрушился на неё, как бело-алая буря, ударив её по щеке рукой с кольцами с такой силой, что разбил губу и скинул девушку с помоста. Ди Фумосо сидел и кипел: он потребовал, чтобы девушку осмотрели, и теперь ди Палатине был опозорен. Но этого было мало, чтобы смягчить укол от унижения. Страж подбежал, чтобы помочь девушке подняться, и ди Палатине ударил его своей ореховой тростью, вынуждая отступать назад и защищая лицо руками. — Назад, самодовольный идиот! Мы сами разберёмся с нашей внучкой-потаскухой! — Ваше Святейшество, — произнёс низкий, глубокий голос, и ди Фумосо, подняв глаза, увидел кардинала Соло. В своей чёрной сутане, совершенно спокойный, на его длинном странном лице не было и намёка на какие-либо эмоции. — Могу ли я высказать свою точку зрения по этому вопросу? — Ди Фумосо задумался: прошло много лет с тех пор, как он видел мальчика в последний раз, и он вырос в широкоплечего высокого мужчину с непроницаемым лицом. Ди Палатине ткнул тростью. — Говорите сейчас, и быстро. — Известно, что физические занятия могут нарушить невинность, — спокойно сказал он. Рената села в оцепенении, изо рта у неё хлынула кровь. — Занятия, которыми любят заниматься молодые благородные женщины, такие как верховая езда, танцы — они часто служат причиной разрыва плевы. Папа побагровел от ярости. — Это всё женские сказки, мы не собираемся их слушать и считаться с ними при этом дворе. — Ваше Святейшество, я видел такие вещи, — начал лекарь, но тут же отпрянул, когда Папа резко повернулся к нему. — Мне всё равно, чем вам запудрила мозги какая-то девчонка, — прорычал он. — Она не невинна. — Это, — сказал ди Фумосо, поднимаясь со своего места, — нарушает наше соглашение, Сизинний. — Конечно, если она всё ещё девица, то может принести клятву перед двором, — сказал кардинал Оргольо, поглаживая подбородок. — Святая клятва на её собственной душе. — На её собственной душе, — повторил Папа, долго рассматривая Ренату. — Да. Немедленно вставай, Рената, и вытри кровь со рта. Кардинал Соло, вы её исповедник: эта женщина когда-нибудь исповедовалась вам в грехах блуда? Соло моргнул один раз, его лицо было бесстрастнее гранита, когда Рената поднялась на ноги, немного пошатываясь. — Никогда, Ваше Святейшество, — сказал он. — Ни разу. Она настолько невинна, что не знала о том, как происходит зачатие ребёнка; она думала, что поцелуй между детьми равнозначен плотскому познанию, и однажды созналась мне в подобном грехе: она совершила его в возрасте двенадцати лет. Кто-то засмеялся. Рената покраснела, как кровь, и спрятала лицо, дрожа от беззвучных рыданий. Ди Фумосо повернулся и посмотрел на Папу с отвращением. — Вы пытаетесь подсунуть какого-то слабоумного ребёнка мне? Генуе? Ди Палатине побагровел. — Она невинна, дука, а не глупа… — Невинна! Минуту назад вы называли её распутницей прямо перед Коллегией кардиналов и всем Апостольским двором! Похоже, у нас нет согласия: я желаю уступчивую, молодую, способную к деторождению жену с девственностью, а вы не выполнили свою часть сделки. Тем временем новый дож Венеции, ди Дамероне, собирает свои войска, и у вас не будет армии для ответа, пока мне не дадут то, о чём я прошу. Ди Палатине резко повернулся к Соло. — Заставьте её поклясться, что она девственница, — прошипел он. — Сейчас же. Старое лицо дуки скривилось в ухмылке. — Клятвы мне не интересны. Мне интересно то, что видят мои глаза, и слышат уши: она не девица, и я не возьму её, Ваше Святейшество. Папа приобрёл уродливый багровый оттенок и чуть не выронил трость. — Тогда немедленно покиньте этот двор, — прорычал он. — Убирайтесь с наших глаз, мы больше не будем вести с вами дел. — С удовольствием, — сказал ди Фумосо наихолоднейшим тоном и направился к двери. Как только огромные резные двери закрылись за дукой ди Фумосо, ореховая трость со свистом полетела вниз и треснула Ренату по плечу. Она вскрикнула и упала, а Папа снова занёс трость, обрушил на неё — и она со стуком ударилась о вытянутую ладонь кардинала Соло, чьи пальцы теперь сжимали конец трости. — Нет, Ваше Святейшество, — тихо сказал он, когда Рената заплакала. — Девочка достаточно настрадалась для одного дня. — И вы возомнили себя её защитником? — Завопил Сизинний, дёргая трость обратно на себя. — Вы, святейший и благочестивейший из всех кардиналов, вы возомнили себя выше всех? Вы осмеливаетесь перечить нам? Соло не испугался. — Я защищаю обездоленных, как христианин, Ваше Святейшество. Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут. — Помилованы! Помилованы? — У Папы чуть пена не пошла изо рта от ярости. — То есть, вы хотите сказать, что в будущем произойдёт некое событие, когда, как вы полагаете, мы не будем помилованы? Вы, вы, в союзе со своей шлюховатой француженкой-матерью, которая сейчас собирает деньги на отряд для похода на сам Рим? — Я давно не виделся со своей матерью, — ровным голосом сказал Соло. — Ваше Святейшество, несомненно, знают о её деяниях больше меня. Его бесстрастность, казалось, только ещё больше злила Сизинния: он резко обернулся и крикнул стражу, помогавшему Ренате: «Неси плеть!». Тот бросился к двери, явно обрадовавшись возможности покинуть комнату. Затем Папа снова повернулся к Соло: — Тогда можете собственноручно выпороть девчонку за ваше неповиновение и за её распутство. Соло побледнел, а Рената поднялась на колени. — Святой Дедушка, — начала она, впервые осмелившись заговорить за всё это время, — умоляю вас: кардинал Соло знает, что я не повинна в распутстве; я никогда не видела мужчину без одежды и никогда не соединялась с мужским телом; клянусь своей бессмертной душой! — Ты стоила нам союза! — Взревел он в гневе. — Все кардиналы здесь увидят, что ждёт того глупца, который осмелится ослушаться. Страж вернулся с плетью, однако его лицо тут же посерело, когда он оглядел сцену: Рената стояла на коленях в слезах, кардинал Соло стоял над ней, Папа тянул руку. — Ваше Святейшество, — начал он нерешительно. — Если ты собираешься ослушаться, как остальные, Пинно, мы прикажем высечь и тебя, — рявкнул Папа, и бедный Пинно немедленно вручил Соло плеть и отступил к своему месту у стены. — Порите её, кардинал. Мы хотим, чтобы пролилась её кровь. Руки Соло плотно сжали рукоять плети, его губы шевелились, подёргиваясь. — Да, Ваше Святейшество, — сказал он, не наблюдая иного выхода, и наклонился, подавая Ренате руку. — Поднимитесь, дитя, — тихо сказал он. — Встаньте на колени у стола. — Кардинал, — сказала она, с трудом поднимаясь на ноги, — прошу простить меня, если я закричу: я не хочу обременять вас ещё больше. Ропот сочувствия пронёсся со стороны Коллегии, включая даже Оргольо, который выглядел так, словно был вообще ни в чём не уверен. Бить беззащитную женщину, поклявшуюся в своей чистоте бессмертной душой? Немыслимо. Соло подвёл её к помосту, она опустилась на колени, вытянула руки вперёд, чтобы держаться за деревяшку. Он перекрестился, всё ещё держа плеть в левой руке, затем переложил её в правую, отошёл на несколько шагов назад и немного встряхнул плетью, чтобы оценить её в ладони, её длину, её вес. — Конечно же, — сказал Папа с блестящими глазами, жёстко, снова взвинченный до предела, — это не составит труда для кардинала Соло, который так хорошо разобрался с евреями в Генуе за обман дуки ди Фумосо. Соло издал звук — то ли от боли, то ли от ярости, никто бы точно не сказал — а затем плеть коснулась худощавой спины Ренаты. Хлыст рассёк тонкий шёлк её платья и исподнюю камизу, но она не кричала, только терпела. Кардинал Соло снова занёс руку и замахнулся во второй раз, испортив рукав и лиф. Третий удар хлыста впился ей в кожу, и она заскулила, как получившая пинка собака, и вздрогнула, когда кровь хлынула вдоль ярко-красного следа. Соло остановился и посмотрел на Папу, словно ожидая какого-то знака. — Вот её кровь, Ваше Святейшество, пролитая по вашему желанию. Сизинний повернулся и сел на трон. — Мы не удовлетворены. Ещё. Соло обернулся, бледный и измождённый, как никогда в своей жизни, и снова замахнулся плетью, оставив новую рану. Рената опять громко завыла и склонила голову, содрогаясь от последующих ударов: показалась её кожа, обнажённая и кровоточащая, а горячая кровь пропитала платье, окрашивая его в алый цвет. Она больше не плакала вслух, даже когда хвост плети ужалил торчащее из разорванного рукава плечо и оставил на нежной плоти глубокий порез. — Довольно, — сказал Оргольо, неожиданно вставая. — Довольно, Ваше Святейшество: неужели все мы такие варвары, что позволяем так пороть девятнадцатилетнюю женщину при Святом Престоле? — Довольно! — Крикнул Колонна, поднимая кулак. — Оставьте её: она невиновна! Остальные кардиналы присоединились к ним, подбодрённые голосами друг друга, а ди Палатине посмотрел на них всех с видом крысы, попавшей в ловушку. Соло обернулся и выжидающе посмотрел на него: его руки и лицо были забрызганы кровью. — Брр, — сказал Папа, поднимая руку. — Мы вас слышим. Немедленно уведите её отсюда — где этот охранник, Пинно? Отнеси её в свои комнаты и вызови лекаря. Соло тут же выронил плеть, будто обжёгшись, и подошёл к помосту, добравшись до неё чуть раньше Пинно. Страж осторожно поддержал её с одного бока, стараясь не задеть изрезанную кожу, тут Рената пробудилась, оскалив зубы и дико вытаращив глаза. Она, едва находясь в сознании от боли, выхватила нож из-за пояса Пинно и замахнулась на лицо Соло — лезвие рассекло его правую щёку от глаза до челюсти. Коллегия закричала в один голос в ужасе и потрясении: кто с сочувствием, кто с изумлением. — Миледи! — В ужасе воскликнул Пинно, хватаясь за нож. — Нет, нет, теперь вы в безопасности и среди друзей. Её глаза, мокрые от слёз и затуманенные болью, нашли глаза Соло. — О, — еле слышно произнесла она. — Простите меня, Ваше Высокопреосвященство... Я не хотела. — Я понесу её, — сказал Соло, не обращая внимания на жгучую боль на лице и кровь, струящуюся по подбородку горячим ручейком. Он перекинул её через плечо: нести, как спящего ребёнка, означало бы причинить ещё больше боли спине. — Я прощаюсь, Ваше Святейшество. — Он коротко поклонился, насколько это было возможно с телом Ренаты на руках, и вышел из Царской залы, Пинно последовал за ним.

⚜⚜⚜

Когда Рената пришла в себя, лёжа на животе в своей постели в папских покоях, она ощутила глубокую, ужасную боль по всей спине. — Биби, — позвала она, кашляя: ей так хотелось пить. — Биби... воды… — Вот, — произнёс мужской голос, она замерла, но узнала руки, которые давали ей воды, выжимая из губки — это был Пинно, ватиканский стражник, который нравился Биби, хотя они и бесконечно ссорились, и всегда приносил ей пирожные и всякую всячину с кухни. — Здесь немного, леди, но врачи говорят, что вам не следует садиться, пока ваша спина не заживёт. — Понятно, — сказала она, высасывая губку. — Я так ужасно хочу пить. Где… где кардинал Соло? Я попала в него, да? Пинно кивнул. — Его смотрит лекарь. Все в Коллегии говорят, что вы рассекли ему щёку от глаза до горла и чуть не убили его от страха, но всё не так уж плохо, я сам видел рану. Только вот отсюда, — и он положил палец примерно сантиметров на пять под своим тёмным глазом, — и досюда, — палец проехал вниз к челюсти, — и всё. Она в раскаянии закрыла глаза. — Ещё воды, пожалуйста, Пинно. Где Биби? — Стражи увели её на допрос по приказу Папы, — сказал Пинно несчастным голосом. — Не знаю почему. Его руки крепко держали губку, пока она пила. Рената закрыла глаза, когда он убрал её. — Это моя вина, — прошептала она. — Я рассказала дедушке, что мои служанки болтали… всё это о невинности… О, я поступила неразумно, и теперь Биби заплатит за это. — Постарайтесь не волноваться, миледи, — сказал Пинно, давая ей возможность сделать вдох после воды. — Вам надо отдохнуть. Вас высекли — от этого не так легко оправиться. Вам нужны сладкое, вода, бульон, хлеб; вам не захочется сидеть, пока плоть не заживёт. Хвала Господу, вы — знатная леди, которой дают возможность отдохнуть. — Тебя и раньше так пороли, — сказала Рената, глядя на него с пониманием. — О, мне очень жаль, — он не ответил, но предложил ещё воды. — Пейте. Я пошлю мальчика за едой. Двери открылись, и Рената еле удержалась от инстинктивного порыва вскочить и посмотреть, кто вошёл — спина горела огнём. — Кто там? — Крикнула она, испугавшись, не пришёл ли дедушка, чтобы наказать её. — Пинно, можешь пойти и найти мальчика, чтобы принёс еды. После этого пойди узнай, где Бамбина, и сделай всё возможное, чтобы помочь ей. Я дам леди воды. — Она узнала этот голос, мрачный и серьёзный, и сразу же расслабилась: она была в надёжных руках... потом она вспомнила о нанесённой ему ране и закрыла глаза, боясь взглянуть ему в лицо. Она почувствовала движение воздуха возле своего лица, и он сказал очень мягко: — Вы не посмотрите на меня, леди? Она разлепила глаза и увидела его лицо. Щека и лицо перевязаны льняными бинтами: он был похож на Лазаря, восставшего из гроба, частично облачённого в могильные одеяния. Кровь всё ещё была на окантовке и пуговицах его сутаны, коричневатые точки на алом шёлке: была ли эта кровь её или его, она не знала. — Кардинал, — прошептала она со слезами на глазах. — Я сожалею о том, что сделала с вами. Он покачал головой, смочил губку и поднёс к её губам. — Рана, которую вы мне нанесли, не идёт ни в какое сравнение с той болью, которую я испытал, когда порол вас перед двором. Эта, — он указал на свою щёку, — заживёт в течение нескольких дней или недели. А другая — вгрызлась гораздо глубже, её не исцелить за такое короткое время. — Я думала, что самое худшее, на что он способен, — это избить меня, — прошептала она, закрывая глаза. — Я ошиблась. Скажите мне, что случилось с Биби? — Бамбину допрашивают о вашей девственности. Она в долгу передо мной, ничего не знает и умнее, чем кажется, с ней всё будет в порядке. — Скажите мне, что с моими ранами, насколько они серьёзны? Только честно, кардинал, умоляю вас. Он встал и оглядел её. — У вас несколько внушительных полос от плеча до талии, если учитывать те места, где порезана кожа; они неглубокие и хорошо заживут. Ваша рука тоже повреждена, вот здесь, — и он коснулся её голой руки, чуть ниже изгиба плеча. Она дёрнулась, и он убрал руку. — Вам наложили на раны повязки. — Моё платье? — Спросила Рената, пытаясь повернуть голову, чтобы видеть его получше. — Уничтожено, — коротко ответил он. — Ради пристойности на вас накинули простыню. Служанкам пришлось буквально вырезать вас из остатков платья. Она закрыла глаза: вся тяжёлая работа бедной швеи пропала даром. — Мне очень жаль, — выдавила она. — Наверное, мне придётся ходить, как статуя Минервы, обёрнутой простынями, пока я не смогу носить одежду. — Вас заперли в ваших покоях до поправки, — сказал ей Соло. — Я буду приходить к вам для Исповеди каждый день после обеда, а лекарь — утром, и только ваши служанки будут при вас. — Он позволил вам приходить ко мне? — Спросила она в замешательстве. — Да. — Челюсть Соло дрогнула, как будто мышцы сократились. — Я думаю, что он хочет меня помучить: вот почему он упомянул мои действия в Генуе в Царской зале. Бедный кардинал Соло. Она даже не могла себе представить, как ему было плохо от того, что ему пришлось выпороть её, и как ужасно он будет себя чувствовать, приходя к ней ежедневно и каждый день смотреть на дело своих же рук на её теле, но любопытство пересилило жалость. — Что он имел в виду этим замечанием? — Рената собралась с силами и приподнялась, прижимая простыню к груди. — Что-то насчёт евреев? Соло не ответил. Его лицо приняло болезненный оттенок, и он отшагнул. — Это было очень давно. Я не хочу говорить об этом. Ложитесь, вам нехорошо. — Расскажите мне, — настаивала она, пытаясь сесть прямо, несмотря на предупреждения. Спина болела и ныла, впрочем, как и всё остальное, но она, как смогла, приподнялась, прикрывшись белым полотном. — Я бы хотела знать. — Хотела? Вы не успокоитесь, пока я не расскажу, — пробормотал он вполголоса и подошёл к окну, сжимая и разжимая большой кулак. — Очень хорошо. Дука ди Фумосо взял меня к себе на службу силой и подкупом, как вы помните из нашего предыдущего разговора на эту тему. — Да, — сказала Рената. — Что ж, — сказал Соло, его лицо ожесточилось в свете лампы, — я, насколько мог, стремился защитить своих братьев, и выполнял всё, о чём он просил меня, абсолютно всё. Я зашёл так далеко, что стал лгать, воровать, злоупотреблял властью епископа Генуи в пользу его интересов, а после этого случилось… — Он провёл рукой по глазам, плечи его затряслись от сдерживаемых эмоций, но он продолжал тихим мрачным голосом: — Многие годы дука был осведомлён о состоятельности, о запрещённом христианам ростовщичестве евреев Генуи. Они преуспели в своих делах: банкиры, торговцы, врачи. Он... он решил, что они встали на пути к его собственному процветанию, и заявил, что они его обманули: знать предпочла соответствовать, а потом… он попросил меня избавиться от них. Рената застыла на месте, парализованная ужасом. — Нет, — выдохнула она. — Да, — сказал он твёрдым, холодным голосом. — Да. И я — в двадцать один год, с головой, набитой пустыми обещаниями, угрозами и отчаянием, уверенный, что мои деяния могут быть прощены, будут прощены — занялся инквизицией, распускал слухи и лично допросил бесчисленное количество мужчин, женщин… детей. Никто не должен делать то, что делал я, понимая свои грехи и всё равно продолжая. Во время покаяния я занимался бичеванием, голодал, не спал сутками, полз на коленях к мессе — принесло ли это пользу им или мне? Нет! — Одним резким, грубым движением он сорвал с лица повязку и повернулся к ней, она отпрянула: рана, которую он получил от неё, была похожа на мазок киновари на холсте, ткани вокруг неё воспалились, с кровоподтёками, свежая кровь всё ещё сочилась, глаз налился кровью. — Благодарю вас хотя бы за это, — сказал он, — и теперь я ношу на лице уродство сердца, грех, который не смыть. Вы показали мне, каков я на самом деле. Рената сделала маленький, дрожащий вдох: — Что с ними случилось? — Прошептала она. Можно было не уточнять, кого она имеет в виду. — Они уехали из Генуи. Во всяком случае, половина из них; остальные остались бороться с моими преследованиями, и, когда дука увидел, что я совершенно сломлен, он смягчился и послал меня в Рим с письмом, где было моё назначение кардиналом: когда я уехал, тогда их мучения и прекратились. И что самое ужасное — причина всей этой боли, страданий и ужаса? Он ведь знал, что некоторые члены семьи моей матери были евреями из Прованса, этого было достаточно. — Ваша мать… Я слышала, как Папа говорил о ней в Царской зале, — сказала Рената, стараясь не заплакать. — Но я не понимаю, зачем ему... — Дом д'Органа и дом ди Палатине были врагами со времён моей бабушки, которая в юности была протеже твоего деда, вышла замуж за моего деда, священника, которого она полюбила, а он отказался от своих обетов и отрёкся от своего имени и вообще от имени: тёмный рыцарь во время войн Ломбардии, выступивший в битве против армий её семьи. А теперь назревает вторая война: моя мать объединяется с Венецией, чтобы напасть на Рим и изгнать твоего деда. Когда он потерял ди Фумосо, то получил тяжёлый удар, и вы — та фигура, которую он намеревался разыграть, чтобы заполучить собственные армии. — А… первый брачный контракт, с дожем? — Спросила Рената, у неё закружилась голова: война? Война здесь, в Риме? Неужели это правда? — Он перехитрил сам себя, — сказал Соло. — Он заключил бы союз с дожем, но новый, Паво, склоняется к союзу против Рима. Более того, моя мать — француженка, а Италия боится и ненавидит Францию уже много лет со времени Лодийского мирного договора. Теперь у Папы не осталось игральных карт, и вы нанесли ему удар жёстче, чем предполагали: у вас больше власти, чем вы думаете. Рената почувствовала, что вот-вот лишится чувств. Она совсем не видела в себе никакой власти, только то, что ей больно, что она полуодетая и очень маленькая. — Что же я теперь должна делать? — Ждать, — сказал он, всё ещё стоя у окна, избегая смотреть на неё. — Только ждать и молиться. Я найду вам другого священника для Исповеди: вы не будете рады моему присутствию. — Не надо этого делать, — резко сказала она. — Кроме вас, во всём Риме мне больше некому довериться. Медленно поворачиваясь, Соло взглянул на неё, его глаза — бесстрастны, выражение лица — непроницаемо. — Тогда я буду приходить к вам каждый день, — тихо сказал он, — если вы захотите. — Хочу, — её рука горела огнём, она перевела взгляд на повязку, прощупала пальцами и немного поморщилась, когда боль разлилась по плечу. — О, это больно. — Я принесу холодной воды, — тут же сказал он и, найдя кувшин, намочил тряпку и подошёл к ней. Он снял повязку, открыв уродливую алую рану на её коже, и прижал прохладную ткань со всей нежностью к её руке. У неё перехватило дыхание от жгучей боли, и она почувствовала, как глаза наполняются слезами. — Так легче? — Спросил он. — Да. Благодарю вас, — она отвела, опустив глаза, внезапно осознав, что почти голая. — И спасибо вам за рассказ. Его рука задрожала, и он отдёрнул её. — Не говорите об этом. Рената посмотрела на свои колени, её спина болела. — Не буду. У нас и так слишком много общих секретов — хранить ещё один не такая уж большая проблема. Соло больше не мог скрывать дрожь ладоней, поэтому спрятал их. — Тогда я прощаюсь с вами, леди, — сказал он и вышел из комнаты.

⚜⚜⚜

Выпив ещё воды, она заснула на животе, как ребёнок. Служанки приходили и уходили, врач приходил и уходил после процедур, а сама она могла думать только о страдальческих глазах кардинала Соло. Рената никогда особенно не задумывалась о страданиях тех, кто не был христианином, но от его рассказа об ужасе и мучениях евреев Генуи волосы вставали дыбом. Бедные люди! От нечего делать она крутила простыню в руках. Некоторые могли бы приветствовать его усилия, даже хвалить, но что, если бы ситуация была противоположной, и они сами оказались бы чужаками в другой стране, преследуемые за свои убеждения? Что бы там ни говорила церковь, это было неправильно: Рената была в этом уверена так же, как и в том, что солнце встаёт на востоке. Несмотря на то, что он совершил, она всё ещё хотела видеть его рядом. «Должно быть, я сошла с ума, — подумала она в крайнем отчаянии, — ведь если он вправду повинен, то я не должна хотеть видеть его рядом со мной... грехи можно простить, но некоторые грехи простить труднее». Её мысли вертелись по кругу. В одном она была уверена: она хотела, чтобы Соло оставался возле неё до конца этих дел о войне и политике. В каком качестве — она не знала, она хотела его дружбы, его утешительных слов, успокаивавших душу, и его… Дверь открылась, и она, моргнув, повернула голову. Уже полдень? — Кардинал? — Позвала она. Это был не Соло. Два ватиканских стража, которые ей были незнакомы, и кардинал Оргольо со зловещим лицом. — Вы идёте с нами, леди, по приказу Его Святейшества Сизинния Шестого. — Я не могу подняться, — возразила она в потрясении. — Я даже не могу одеться. Где мой страж? Моя служанка? — На допросе, — коротко ответил Оргольо. — Поднимайтесь, вы. Я помогу. Рената встала на нетвёрдых ногах. Закружилась голова, и она чуть не упала от боли, но Оргольо подхватил её за локоть и поддержал, набросив ей на плечи халат. Прикосновение тяжёлого шёлка к телу причиняло боль нежной коже. — Благодарю вас, Ваше Высокопреосвященство, — прошептала она, и он повёл её по коридору. В окружении стражей она чувствовала себя так, словно шла по пути в темницу или куда похуже. Оргольо молчал, только вёл её перед собой, пока они не добрались до самых нижних частей дворца, где располагались кухни... потом ещё один поворот, ещё глубже, и оказались в плохо освещённой камере, с соломой на полу и одним деревянным стулом из мебели. Её сердце замерло. — Вы не можете оставить меня здесь, — сказала она, остолбенев. — Я должен, по приказу Его Святейшества, — сказал Оргольо и помог ей сесть. Она сложилась пополам, прикусив язык: её спина не должна касаться спинки стула, но от движения разошлись свежезаживающие раны. — На этот вечер я ваш инквизитор, леди. Она взглянула на него и вспомнила: разве он не кричал Папе, чтобы тот прекратил порку? Возможно, он был добрее, чем она подумала. — Понимаю. Молю, спрашивайте о чём угодно, кардинал Оргольо. Он шагнул назад. — Вы дадите святую клятву, как самому Папе, что не прелюбодействовали ни с ди Дамероне, ни с кем-либо другим? Рената моргнула: — Да. Конечно, я дам клятву, — она перекрестилась и сложила ладони, закрыв глаза. — Клянусь кровью Христа, и Пресвятой Девой, и всеми святыми, что я никогда не возлежала с мужчиной, никогда не видела обнажённого мужчину и не совершала прелюбодеяний. — Она снова преклонила колени и посмотрела на кардинала своими большими и пустыми глазами. — Как я и думал, — сказал он, поглаживая пальцем подбородок. — Вы же понимаете, что я должен сказать Папе, что допросил вас, леди: суровость допроса должна его удовлетворить. Я не буду жестоким, пока вы говорите правду. — Благодарю вас, Ваше Высокопреосвященство, — сказала она. — Только где моя служанка, Бамбина? Никто так и не сказал мне, где она. Лицо Оргольо немного смягчилось, и она могла почти прочитать его мысли: он считал её глупой пустоголовой девчонкой. — Она сказала допрашивающим, что приводила женщину для вашего тайного осмотра, потому что до ваших ушей дошли разговоры служанок и леди о том, что такое встречается, что у молодых женщин нет девственности и при этом они остаются девицами, и вы испугались. Рената знала, что здесь надо действовать осторожно: если бы Биби сказала им, что леди подтвердила девственность, то её отсутствие перед всем Апостольским двором было бы невозможно объяснить, а если бы служанка солгала и сказала, что у Ренаты девственности не было, то её реакцию при дворе было бы трудно оправдать: что же сказала Биби? — Понятно, — неожиданно для себя произнесла она. А как же кардинал Соло? Неужели Биби рассказала о его присутствии? Голова пошла кругом. Оргольо ждал. Она должна была что-то придумать, чтобы успокоить его, но у неё так сильно болела спина… и тогда она поняла, она знала, что должна сказать. — Признаюсь, эта женщина сказала мне... не знаю, что она сказала Биби, но мне она сказала, что я невинна. Я... — Глаза Ренаты наполнились слезами, что было нетрудно, так как её тело ужасно болело. — На той неделе я, по приказу Его Святейшества, отправилась верхом с дукой ди Фумосо и, о, о, теперь я вижу, что поступила глупо, Ваше Высокопреосвященство! — Она вытерла глаза дрожащей рукой, и Оргольо протянул ей свой батистовый платок. — Спасибо. Видите ли, я ехала верхом, и когда я села в седло, мы рысью поскакали через поле, меня... что-то ужасно кольнуло меня внизу... ну, я... я подумала, что, может быть, это мои циклы, потому что, когда я вернулась в свои покои, немного шла кровь, поэтому я, как обычно, взяла специальное белье, а кровотечение прекратилось через день; я подумала, что это, возможно, какая-то загадка моего тела, и посчитала, что это не более, чем странный короткий цикл, хоть и несвоевременный, пока... — Рената разразилась слезами, Оргольо опустился на колени и похлопал её по руке с максимумом нежности, на какую способен шестидесятилетний кардинал Коллегии. — Ну-ну, леди, — ласково сказал он. — Да, служанка Бамбина честно сказала нам, что вы были невинны, и была вся в слезах, потому что не могла понять, как это она могла так исчезнуть, и клялась, что вы девица. — Вы могли бы подняться в мои покои, сэр, бельё с кровью всё ещё осталось, так как я думала, что это из-за циклов — Биби может показать вам, где оно. Мы это не обсуждали, так как даже в голову не приходило, но она знает, где я храню белье. — Конечно, я поднимусь, и лекарь осмотрит его, — Оргольо положил руку ей на лоб. — Да хранит вас Господь, леди: вы несправедливо пострадали и, несомненно, будете вознаграждены. — Да простит Господь Его Святейшеству его ошибку, — сказала она очень жалобно. — Можно мне послушать мессу, пока я здесь? Оргольо встал и кивнул: — Да. Я пришлю к вам кардинала Соло, как только он освободится. Она не стала выяснять, где находится Соло. — Благодарю вас, кардинал Оргольо. Вы были добры ко мне. Когда он ушёл, Рената рухнула на пол со стула: халат не укрывал от холода каменных стен, поэтому ноющими руками она устроила себе соломенную постель и растянулась на животе, дрожа в беспокойном сне. Я солгала. Я солгала кардиналу и должна исповедаться. Но она не лгала, то есть не совсем: Соло сам сказал ей, что прелюбодеяние — это соединение интимных органов, и такого они не делали, значит, она не соврала о прелюбодеянии, только о лошади. Правда, это была не совсем ложь, потому что в первый день их отъезда у неё всё ещё шла кровь, и ей пришлось воспользоваться тканевыми тряпочками. Ложь — это меньшее из зол, если в ней была доля правды, или всё-таки большая? Умом и мудростью… Она погрузилась в сон, странный и бессвязный: она стояла на коленях перед всеми в Риме и каялась, что позволила кардиналу Соло притронуться руками к своим интимным органам, а Папа, с головой лошади, ревел от ярости и заставлял её пороть Соло плетью, он плакал кровавыми слезами, его лицо оставалось в тени. «Нет, — кричала она во сне, — нет, не принуждайте меня это делать, здесь только грех гордыни, упрямства…» И Папа ответил, что упрямство равносильно греху колдовства, поэтому она должна быть сожжена как ведьма, а затем она уже была на большом костре, привязана к столбу и, крича, горела в огне… — Реи, — произнёс голос, низкий и настойчивый, она проснулась, свернувшись на боку и в слезах. Спина горела от страшных мук. — Реи, Реи. О, Боже милостивый, пусть она очнётся, умоляю Тебя. — Рука коснулась её лба, и она застонала: так холодно, так холодно, но она узнала этот голос. — Бен, — выдохнула она, едва ли в силах произнести больше. — Тише, — сказал он и притянул её к себе на колени, укладывая на своё бедро, её голова опрокинулась назад, и нежно поддержал спину рукой. — Леди, вас лихорадит. Как давно вы здесь? — Не знаю, — ответила она, пытаясь собраться с мыслями. — Приходил Оргольо, он мило расспросил меня и ушёл; я заснула. Он удивился: — Оргольо? Оргольо оставил вас много часов назад. Неужели никто не приходил вас напоить? Накормить? — Нет, никто не приходил. Прошу вас, Ваше Высокопреосвященство, дайте мне поспать. — Вам нельзя сейчас спать. Я отнесу вас в свои покои и сам позабочусь о вас. В голове всё плыло: — Но если кто-нибудь вас увидит… — Тогда я перегрызу глотку любому, кто встанет на моём пути, — сказал Соло зловещим низким голосом. Он поднял её на руки, и Рената вскрикнула от боли в спине, но Соло не остановился и зашагал по коридорам мимо факелов, которые сливались в её глазах в бесконечные полосы света.