Snow Without Winter | Снег без зимы

Соло положил Ренату на свою кровать, которой он никогда не пользовался, и осторожно перевернул на живот, затем приподнял халат над плечами и стянул его вниз. Гладкая бледная плоть её спины покраснела, воспалилась и опухла вдоль вздувшихся полос, и он молча проклинал Папу за то, что тот отказал девочке даже в самых малых удобствах, которые ей полагались, если не как придворной леди, хотя бы как человеческому существу. — Пинно, — коротко сказал он, и страж шагнул ближе. — Не видел ли ты: Бамбина благополучно вернулась в покои леди? — Да, Ваше Высокопреосвященство, — сказал Пинно. — Она даже сейчас ушла за тряпочками, которые попросил Оргольо, чтобы предъявить двору. Весь двор в смятении: половина в ярости от того, что Его Святейшество так обошёлся с бедной девочкой, и уже расползаются слухи, что она лишилась своей — простите, сэр, — невинности от верховой езды и была несправедливо выпорота. Лекарь засвидетельствовал, что это наиболее вероятная причина отсутствия невинности, а Папа удалился в свои покои, требуя, чтобы его охраняли днём и ночью: он не доверяет кардиналам, за исключением некоторых избранных. — И поэтому он бросил свою плоть и кровь умирать в темнице, поскольку её больше нельзя использовать, — с горечью сказал кардинал Соло. — Спасибо, Пинно. А пока стой у дверей. Никто не должен входить без моих дальнейших распоряжений, и никто не должен знать, что леди здесь. — Слушаюсь, Ваше Высокопреосвященство, — сказал Пинно и поклонился, отблеск света мелькнул на его шлеме. — Я пошлю мальчика на кухню за бульоном для неё. — Хорошо, — сказал Соло и повернулся к Ренате, без чувств лежавшей на кровати. Он когда-то изучал медицину и помнил, что лучше всего лечить воспалённые раны либо холодными компрессами, либо винными, поэтому он закатал рукава сутаны по локти, нашёл чистую ткань, обмакнул её в вино на столе и прижал к её спине. Глаза Ренаты распахнулись, и она застонала: низкий, отчаянный звук, от которого по его телу пробежало возбуждение несмотря на то, что крик был от боли. — О нет, больно, — выдохнула она, обнажив зубы. — Тише, дитя, — тихо произнёс он, стараясь унять бешено колотящееся сердце. — Тише. Я омываю вашу спину. — Он прижал к её спине ещё клочок смоченной вином ткани, и она снова закричала, слёзы потекли по её щекам и носу. Соло почувствовал, как его изуродованное лицо пульсирует от ответной боли: он не мог себе представить, как вино бы лилось на его собственную рану. Он начал бормотать все известные ему молитвы на латыни: Отче Наш, Аве Мария, Апостольский символ веры — все до единой, а когда молитвы иссякли, заговорил по-латыни, как можно мягче и ласковее. Постепенно Рената расслабилась, её тело обмякло под его руками, и он дочиста обмыл её, обматывая ткань вокруг спины и талии, поднимая и переворачивая, чтобы плотно завязать ткань. Он столкнулся с загвоздкой при попытке перевязать верхнюю часть её тела, обнаружив, что прикоснулся к изгибу груди, но припомнил её же слова: пока он прикасался к ней без вожделения, это не грех. «Я лекарь, я действую как лекарь: здесь нет никакого желания», — напомнил он себе и приподнял её, уперевшись одной ладонью в грудину, протянул под ней повязку и развернул обратно, чтобы плотно завязать. Дверь открылась как раз в тот момент, когда он набросил на неё простыню для тепла и благопристойности; вошёл мальчик с подносом, и Пинно поклонился: — Вот еда, Ваше Высокопреосвященство, — сказал взволнованный мальчик-слуга, ставя поднос на стол. — Леди... она будет жить? Он выглядел таким юным и испуганным, что Соло не мог не ответить: — Она будет жить, дитя моё. У неё лихорадка. Мы все должны молиться за неё. Никому не говори, что она здесь: она должна спокойно отдохнуть. — Соло протянул мальчику из рукава письмо: он запечатал его своим собственным кольцом — риск большой, но на меньший он пойти не мог. — Передай это служанке Биби, она смотрит за principessa. Она знает, что с ним делать. — Передавать письмо через руки мальчика было безопасно: он всё равно не умел читать. — Да, Ваше Высокопреосвященство, — ответил мальчик, взял письмо и перед тем, как выбежать, рьяно перекрестился. Пинно закрыл дверь. Соло подошёл к столу и взял миску с бульоном, горячим и густым, запах мяса поднимался вместе с паром, отчего его рот наполнился слюной. Он взял ложку, подошёл к кровати и поставил его на столик рядом с изголовьем. — Реи, — тихо сказал он, и она сонно открыла глаза. — Ты должна съесть всё, а потом можешь уснуть. Она не ответила, но послушно открыла рот, он кормил её ложка за ложкой, стараясь, чтобы Рената проглотила, как можно больше: она давно не ела, и постепенно румянец стал возвращаться на её лице. Когда она доедала последнюю ложку, несколько капель стекли на подбородок — он бездумно смахнул бульон большим пальцем, затем замер в процессе движения, он вовсе не хотел таких вольностей, но Рената повернула голову и облизнула его большой палец своим маленьким розовым язычком, чтобы не упустить ни капли. Мысли Соло запнулись. От лихорадки её губы были мягкими и горячими, язык влажным: это было хуже, чем его услуга, и вызывало мучительное желание на несколько часов, несмотря на все возможные молитвы и покаяния после. Он неловко пошевелился, его грешная плоть отозвалась в ответ на её губы, и отдёрнул руку. — Теперь тебе надо поспать, — сказал он, она кивнула, сонная и сытая, и закрыла глаза, лицо её расслабилось в совершенном, безмятежном сне. Он встал благодаря свободному крою сутаны, скрывшей его позор, и убрал миску. На подносе оставалась еда для него, но он не чувствовал голода: он желал нечто другое, такой голод не утолить безгреховным способом. Соло ещё раз взглянул на спящую на его кровати девушку и, устыдившись, отвернулся, трясущимися руками вцепившись в пуговицы сутаны. Их слишком много, слишком тесно: он утратил терпение и разорвал её от горла до коленей, маленькие алые штучки прыгали и стучали по полу. Под ней он носил только рубашку и льняное белье: плоть горела, и ничто не могло угомонить её, кроме… — Господи, помоги мне, — пробормотал он. Грех онанизма, может быть, и меньший грех, чем прелюбодеяние, но всё же противоречил его обетам: он не прикасался к себе с тех самых пор, как принял их, и ох, как он гордился своим целомудрием! — Я вижу, что согрешил, — прохрипел он себе под нос, расхаживая по спальне взад и вперёд. — Гордыня, гордыня за моё благочестие. Господь, сотворивший тело моё из праха земного, избави от искушения в плоти моей, дабы не согрешить ещё более. Каюсь я в грехах своих — гордыни и похоти. Господи, избави от грехов этих и убели меня, как снег. — От молитвы лучше не стало, и даже после пяти минут молитвы: если Бог слушал, то Он явно хотел преподать Соло урок о гордыне. Соло удалился в переднюю, оставив дверь приоткрытой — чтобы видеть спящую Ренату на тот случай, если она проснётся, сказал он себе с несчастным видом, обхватив дрожащей рукой свою распухшую и ноющую плоть поверх ткани белья. «Это не грех, если я не притрагиваюсь к себе рукой, если я не пролью своё семя», — сказал он себе, тихо выдохнув сквозь зубы и проведя ладонью вверх, а затем снова вниз, грубая ткань натирала его член. Это было так приятно, что он едва держался, чтобы не сдёрнуть исподние брюки и не обхватить себя рукой. Тщетно искал он глазами, чем бы ещё таким воспользоваться, и, лихорадочно соображая, устроился на бархатной подушке. Это эгоистичный поступок, акт потакания своей блажи, это противоречит моим обетам, всем моим обетам! Соло не мог заставить себя думать об обетах, прижимая подушку к паху и тихо мыча, когда от трения его бёдра затряслись. Он всё ещё мог видеть лежащую на кровати Ренату, спящую и не подозревающую о его действиях, и чувство вины за свой безнравственный поступок только подстёгивало его. Мягкий изгиб её обнажённого плечика, завитки волос, прилипшие к нежной щеке и виску, — всё это только подначивало его. Соло стоял на коленях на полу, склонив голову, тихо постанывая, и тёрся о подушку, напряжение удовольствия росло в его животе в ожидании разрядки: такое знакомое чувство, и как давно он его не испытывал. — Пожалуйста, — взмолился он, не понимая к кому и запинаясь, слёзы навернулись у него на глазах, — я не могу преступить свои обеты, только не так. — Пожалуйста, нет, нет, нет. Рената вздрогнула от этого звука. Он замолк, а затем прямо перед пиком отбросил подушку, перед последним движением, после которого его семя пролилось бы на собственные бёдра. Соло прикусил щёку в попытке подавить чувство неудовлетворённости, склонился вперёд, уперевшись обеими руками в пол, когда слёзы потекли по его щекам. Хвала Господу. Хвала Господу. Его молитвы были услышаны. Она пошевелилась и отряхнула с него наваждение: он не согрешил, он не завершил своё деяние, он остался целомудренным. Распростёртый на полу, он судорожно дышал, пот и слёзы обжигали рану на лице, и отчаянно молился, чтобы искушение отступило.

⚜⚜⚜

Рената проснулась. Был вечер, и занавески в покоях кардинала Соло были распахнуты, впуская свежий зимний ветерок, отчего она задрожала. — Холодно, — хрипло сказала она и поморщилась от боли в спине. Стало легче, но всё ещё сильно болело. — Прошу прощения, леди, — сказал Соло, появляясь в поле её зрения и закрывая окна. Она растерянно моргнула: на нём была сутана, но рукава закатаны до локтя, все пуговицы оторвались, и от этого она распахнулась, как халат, а под ней — одна только рубашка и пара свободных тёмных исподних брюк. Босой, несмотря на холод в комнате, и она отметила, что ноги у него длинные, бледные и немного косолапят при ходьбе. — Я подумал, что так можно сбить вашу температуру. — Биби? — Спросила она, с трудом приподнимаясь на локтях. Соло подошёл к столу, взял чашку с водой, опустился на колени у изголовья и поднёс край к её рту. Она сделала глоток, мучимая жаждой, и закашлялась: в горле пересохло, как в пустыне. Лицо Соло выглядело усталым, но решительным, несмотря на синяк под глазом и рану на щеке. — Вы что-нибудь слышали о ней? — Недавно было сообщение от стражи, — ответил он. — Её отпустили после того, как она показала испачканное белье кардиналам, но ей пока не разрешили прийти к вам. Похоже, Оргольо проглотил ваши слова, и она была достаточно умна, чтобы понять намёк и подтвердить сказку при всех: весь Рим уже знает, что вы, действительно, девица. Папа уединился в своих покоях до тех пор, пока не стихнет буря — он знает, что поступил неправильно. Я верую, что вас скоро освободят. — Верую, — тупо повторила она. — Я должна верить, кардинал, но у меня нет веры. Как я могу после того, как я увидела, что люди творят во имя Бога? Что хорошего в вере? Он выглядел удивлённым и нежно взял её за руку. — Вера — это всё, что у нас есть в трудную минуту, леди. Вера — это наша скала; мы держимся благодаря вере. Она пристыженно покачала головой. — Вы — моя скала, кардинал. Я держусь благодаря вам. Во всей этой трясине сомнений и интриг только вы были искренни со мной и единственным, на кого я могу положиться. Соло резко вздохнул и покачал головой, убирая свою руку. — Нет, леди. Вы не должны полагаться на человека: человеку свойственно ошибаться, а Бог не ошибается. — Разве Бог забрал меня из темницы и исцелил мои раны? — Возразила она. — Разве Бог был добр ко мне, когда я приехала в Рим, или предупредил меня о ди Фумосо? Его глаза потемнели. — Бог не порол вас перед Апостольским двором по приказу Папы Римского, леди, и не грешил в сердце своём против вас... — Соло закрыл глаза, словно борясь с наваждением, и отвернулся. Рената потянулась и взяла его за руку: его предплечья были бледны, словно какой-то подземный корешок, который впервые выкопали на свет, они были в твёрдых мышцах, усеянные тонкими тёмными волосками. — Я не тот, кому вы должны верить, леди. Не просите меня об этом. — Меня не заботит, желаете ли вы меня или нет, — смело сказала она, поднимая голову и глядя ему прямо в глаза. Он отвёл взгляд, его длинное лицо густо покраснело. — Нет, смотрите на меня, хотя бы ради приличия. Если бы сотня мужчин сказала, что желает меня, мне было бы всё равно — вот! Разве это всё ещё грех? — Конечно, — сказал он, нахмурив брови. — Я человек, давший обеты целомудрия, благочестия, аскетизма: желать женщину — это грех, независимо от того, что женщина чувствует по этому поводу. — Любовь не может быть грехом, — снова возразила она. — Не тогда, когда любовь обязательна, не тогда, когда любовь — это сердце христианского мира. Соло покачал головой: — Всякой любви своё место, леди — есть разные виды любви. Есть любовь между друзьями, любовь к ближнему, любовь такого рода, как между мужем и женой, которая принадлежит только супругам, как учит церковь. — Тогда, наверное, я должна исповедаться, — сказала она, приподнимаясь с болью и прикрываясь простынёй. — Я должна исповедаться в своих грехах, Ваше Высокопреосвященство. Он устало вздохнул: — Рената, вам нужно лечь. Вас всё ещё лихорадит. — Признаюсь, что я... я думаю о мужчине, который не является моим будущим мужем и никогда им не станет; я думаю о нём и о той услуге, которую он однажды мне оказал, и я хотела бы, чтобы он повторил это, но это, должно быть, грех, Ваше Высокопреосвященство. — Не говорите об этом, — сказал он низким, угрожающим голосом, но она решительно продолжала: почему её должны волновать его чувства, если он не волнуется о её? — Я бы хотела видеть его в разных лицах, я хотела бы... я хотела бы видеть его, только как жена должна видеть мужа, я... я хочу, чтобы он всегда был рядом со мной, мои мысли о нём заставляют меня чувствовать то, чего я никогда раньше не испытывала. Всё это, должно быть, грешно, и я до этого момента скрывала это от вас на Исповеди — теперь я хочу облегчить душу, и вы меня выслушаете. Соло не шелохнулся, даже не произнёс ни слова. — Тогда облегчите свою душу, — наконец прошептал он, его лицо оставалось почти неподвижным, когда он смотрел на неё. Рената судорожно вздохнула, с трудом веря в собственную прямоту. — Он оказал мне услугу, кардинал, услугу, которую я не смогла бы доверить никому другому, и я испытала такое наслаждение, что душа моя заплакала: на следующий день мне приходилось пресекать свои мысли о его прекрасных руках, его устах, его доброй душе и глазах — пять раз я останавливала себя. В ту ночь я представляла его всеми возможными способами: как бы его рот ощущался на моей щеке, на м-моём собственном рте, на моём лбу. Я думала о его руках, которые так бережно обращались с моим телом, и с радостью думала о том, чтобы повторить всё то, что мы делали, и... — Продолжайте, — сказал Соло бескровными губами. — И я воспользовалась своими руками, — прошептала она со стыдом, — чтобы почувствовать то, что смог сделать он: я знаю, что удовлетворять своё тело в одиночку, — это грех и лишает тебя радостей супружеской постели, но теперь я понимаю, что это значит, не то, что раньше, и вот я сделала это. Соло издал полузадушенный звук. — Вы воспользовались… своими руками, — сказал он. — Да, поверх ночной рубашки: я... я нажимала и надавливала, пока не почувствовала то же самое, что и тогда, когда он касался меня, а потом... а потом я испытала удовольствие, всё время думая о его руках, его губах, его глазах… — Остановись, — сказал Соло дрожащим голосом, его щёки покраснели. — Остановись. Умоляю тебя… — Я ещё не закончила исповедоваться, — возразила она. — На другой день я встретила его на Исповеди, и всё время, проведённое в кабинке, я думала только о нём, стоящем на коленях у моих ног, когда оказывал мне ту услугу: я хотела, чтобы перегородка между нами исчезла, чтобы мы могли повторить это дело в кабинке, и я думала, как нам придётся быть тихими, как мыши, чтобы никто вокруг в часовне не услышал нас. — Господи помилуй, — прорычал Соло и выпрямился во весь рост, возвышаясь над ней, сидящей; он схватил её за волосы и притянул, запрокинув её голову так, что её лицо оказалось напротив его раскрасневшегося лица, и приблизился губами так близко к её губам, что на одно дикое, головокружительное мгновение ей показалось, что он собирается поцеловать её. Обеими руками она вцепилась в распахнутую сутану, пальцы обвились вокруг алой окантовки; его тело было так близко, что она чувствовала тепло. Когда Соло заговорил, его голос упал до зловещего, низкого рычания. — Молчи, или, клянусь Пресвятой Девой, я наложу на тебя такое покаяние, что ты заплачешь. Всё её тело дрожало от прилившего жара: его рука была сильной и твёрдой, и Рената не смогла удержать рот на замке. — Тогда назначь мне покаяние, отец: я с радостью приму его. Соло склонил голову ещё ниже, прижимаясь к ней неоцарапанной щекой, его губы скользнули по её уху, она крепче сжала сутану и тихо заскулила: он повернул голову, прижимаясь носом к её щеке. — Tu animam meam, — прошептал он, и она вздрогнула, закрыв глаза: боль в её теле полностью исчезла. Ты терзаешь меня. — Я назначаю тебе десять ударов в качестве покаяния, немедленно. Её глаза распахнулись: — Но моя спина ещё не зажила, — сказала она. — Не по спине и не плетью. — Его рука, та, что была в её волосах, надавила, и она позволила ему опустить себя в постель на живот, раскинув руки. — Не двигайся, — приказал он и стянул простыню, обнажая её бёдра и ягодицы. — Эти удары будут от моей собственной руки. Рената тяжело сглотнула, нестерпимый жар скопился между бёдер, а затем его большая, твёрдая рука, не та, что держала её за волосы, обрушилась с резким шлепком на её обнажённый зад. Жар залил её тело с головы до пят. Ужасный крик, не только от боли, сорвался с её губ, и это, казалось, только подстегнуло Соло: он занёс руку для удара по второй ягодице, затем снова по первой, туда и обратно, с методичной, грубой твёрдостью, все десять ударов, пока она не почувствовала, как её зад стал саднить, разгорячился и покраснел, как и её щёки. Позади Соло испустил глубокий вздох, затем выпутал руку из её волос, вынуждая её подняться на локти. У Ренаты кружилась голова, стало очень тепло, и она совсем растерялась. — Мои грехи отпущены? — Только и смогла она сказать, моргая и глядя на него. Её сокровенные места были горячими и налившимися, как летние фрукты: она едва могла дышать. Кардинал выглядел как человек на грани погибели. Волосы свисали на блестящие дикие глаза, а на высоких скулах играл румянец. — Да, леди, — прорычал он. — Ego te absolvo. А теперь время моего покаяния. Прошу меня извинить. — Вы не можете оставить меня так, — сказала она, краснея до самой груди. — Пусть ваше покаяние будет как та услуга в первый раз: если я прикоснусь к своему телу ради удовольствия, это будет тяжким грехом, поэтому... поэтому я желаю, чтобы вы сослужили мне службу, таким образом. Соло провёл рукой по волосам со страдальческим видом. — Оставайся там, — приказал он и без всяких предисловий опустился на колени у её ног, не сводя глаз с её лица, поднял простыню и… Дверь в наружную комнату открылась, и Соло резко отдёрнул руки от её тела, словно обжёгшись о её кожу. Рената снова овладела собой, когда он отвернулся и высунул голову в открытое окно, чтобы остудить свои страсти, и когда мальчик-слуга вошёл, чтобы забрать поднос и недоеденную еду, то увидел только кардинала Соло, стоявшего у окна и смотревшего в глубоком раздумье, и леди Ренату, крепко спавшую на животе и завёрнутую в простыни. Когда он ушёл, Рената села, чувствуя боль в спине. Желание в её теле потухло, и сейчас она ощущала робость и вину, глядя на широкую спину кардинала. Он стоял неподвижно, как камень. — Простите, что искушаю вас, Ваше Высокопреосвященство, — прошептала она. — Вы можете уйти и каяться по-своему, я больше не стану вас изводить. Он медленно развернулся у окна, и она снова увидела бледное, усталое лицо с уродливой алой раной. — Будь вы самой целомудренной и скромной женщиной в Риме, вы всё равно бы меня изводили, не сказав мне ни слова. Эта вина не ваша, а моя. — Он холодно поклонился и пересёк комнату. — Я буду в передней. Пинно всё ещё стоит на страже. Спите, леди, и забудьте о случившемся. Рената стыдливо сжала губы и отвернулась, когда он вышел из комнаты и закрыл за собой дверь. «Я не должна была так поступать», — подумала она в панике, прижала руки к груди и закрыла глаза. «О Господи», — взмолилась она вслух, забыв слова всех своих молитв и говоря только от сердца, — «пожалуйста, пожалуйста: если Ты слышишь меня, помоги мне перестать чувствовать эти ужасные вещи к кардиналу Соло. Теперь я знаю, что чувствовала вожделение, и это грех.» Её зад всё ещё обжигало теплом от десяти ударов, и она смущённо поёжилась. «Не думаю, что кардиналы часто назначают такое покаяние за грехи, поэтому прошу простить его и за это. Аминь.» Успокоения не наступило, она стала напряжённо думать: не прочитать ли Аве Марию и попросить Пресвятую Деву о заступничестве. Бог, вероятно, был очень занят всеми предстоящими войнами и, возможно, у него не было времени на такие мелочи, как девчонка, запертая в покоях кардинала. «Ave Maria, gratia plena, Dominus tecum…»

⚜⚜⚜

В своём кабинете Соло не слышал молитв на другом конце коридора. Раздевшись по пояс, стоя на коленях перед алтарём, он схватил правой рукой толстый кожаный шнур и отточенными, резкими движениями стал наносить удары через плечо, пока кожа не покраснела и не покрылась синяками на месте нежных, заживающих тканей его спины. Он не моргал и не шевелился, даже когда пот заструился по его вискам, а чёрные волосы прилипли ко лбу, но его губы, белые, как пергамент, дрожали, пока он бормотал свою молитву. Душа Христова, освяти меня. Тело Христово, спаси меня. Кровь Христова, напои меня. Вода ребра Христова, омой меня. Страсти Христовы, укрепите меня. О благий Иисусе, услыши меня: в язвах Твоих сокрой меня. Не дай мне отлучиться от Тебя. От лукавого защити меня. В час смерти моей призови меня, и повели мне прийти к Тебе, дабы со святыми Твоими восхвалять Тебя во веки веков. Аминь. Снова и снова, пока спина не стала гореть огнём и слёзы не хлынули из глаз; пока он не прочитал сорок раз «Душу Христа», а затем выронил шнур на пол и согнулся в пояснице, зарывшись лицом в ладонях с рыданиями. Я умру, если её у меня заберут; я потеряю свою душу, если она останется рядом. О, Господь, помоги мне, помоги мне. Зачем он рассказал ей о прелюбодеяниях? Зачем он согласился взять её невинное тело в свои руки и лишить девственности? Я боялся, что городская помойка извратит её душу, и всё же это я развратил её, запятнал моей грязью, моей чёрной душой, моей гордыней, моими грехами… Желчь подступила к горлу, Соло, пошатываясь, подошёл к окну и с кашлем избавился от съеденного накануне хлеба и воды — больше в животе ничего не было. Господи, спаси меня. Спаси её, спаси от меня. Но Бог не ответил: послание с небес не спустилось, а Соло закрыл окна и в агонии подполз обратно к алтарю и лёг на холодный каменный пол, молясь о прощении грехов.

⚜⚜⚜

Бамбина стремглав бежала по тёмным коридорам: служанка двадцати девяти лет вряд ли может привлечь повышенное внимание со стороны спешащей по Апостольскому дворцу и шепчущейся о делах Папы знати. Она просочилась в коридор в точно назначенное время и столкнулась лицом к лицу с другой служанкой, которую никогда раньше не видела, — девушкой в бледно-жёлтом платье и грязном фартуке. — Ты Бамбина? — Спросила женщина, глядя с некоторым подозрением. Странная служанка была невысокого роста, крепкого сложения, с чернильно-чёрными волосами, убранными под подходящий чепец (правда, несколько прядей выбились: она выглядела так, словно одевалась в спешке), и, что самое интересное, на веках не было складок: должно быть, она из какой-нибудь далёкой восточной страны, о которой Бамбина слышала только из рассказов стражников и солдат. — Да, — ответила она и кивнула служанке. — Я — служанка леди Ренаты. — А ты? Мне сказали встретить здесь кое-кого… Женщина улыбнулась: — Я Роза, я была служанкой у госпожи Ренаты до тебя, когда она жила в Остии, и, когда она переехала во дворец, меня рассчитали. Теперь я нашла себе другую работу. Так у тебя есть для меня письмо или нет? — Ах, да. — Бамбина сунула девушке свёрнутый пергамент: он был сложен и запечатан красным сургучом с печаткой от кольца, она не знала, чьей, да и не её это было дело. Роза взяла листок, быстро сунула его в камизу, оглянулась направо и налево и хотела, было, дать монету, но Бамбина вскинула руку с протестом. — Нет, нет, мне ничего не надо взамен. Я делаю это не ради денег, подруга Роза. — Всё равно возьми, — настаивала служанка, — потому что мне было велено передать её тебе. — Она вложила монету в руку Бамбины и согнула её пальцы. — Отнеси её Его Высокопреосвященству кардиналу Соло и вручи ему строго в руки, — прошептала она так тихо, что Бамбине пришлось напрячь слух. — Если не cможешь передать ему лично, передай через Пинно. Зачем кардиналу понадобилась монета? Но Бамбина кивнула: — Да, хорошо, сделаю. Роза улыбнулась: — Иди с Богом, подруга. — Она слегка поклонилась и, повернувшись, исчезла в тени коридора, а Бамбина смотрела ей вслед, пока та полностью не скрылась из виду, а затем как можно скорее поспешила обратно к лестнице.

⚜⚜⚜

— Леди д'Органа, — сказала Каделла, быстро присев в реверансе, — Роза вернулась из дворца. — О, слава Господу, — сказала д'Органа, направляясь к двери, когда служанка в видавшем виды платье вошла и сделала реверанс. — Роза, что принесла? — Спросила она и протянула руку. — Письмо, леди. — Она протянула запечатанный пергамент, и леди д'Органа сломала сургуч. — Никто и не взглянул на меня — все приняли меня за судомойку. Я вошла и вышла в мгновение ока. — Молва правдива? Неужели даже стражи восстают против Папы? — Спросила леди Фалена, её рыжие волосы, убранные в косы, блеснули, когда она стояла у стола, поверх которого была разложена большая карта Италии с деревянными фигурками, обозначавшими армии и флоты. — Насколько мне известно, нет, — ответила Роза, — но настроения во дворце определённо изменились и не в пользу Его Святейшества. Леди д'Органа просматривала письмо с необычайным удивлением на лице. — Миледи? — С озабоченным видом спросила Каделла. — Мой сын пишет, — сказала она, — что слухи верны: Папа приказал ему жестоко высечь леди Ренату перед всем двором, и она оправляется в его личных покоях, так как после скандала её безопасность под вопросом. Папа удалился со своими самыми доверенными кардиналами и никого не принимает. От собравшихся за столом поднялся ропот. — Он же не мог оставить свою плоть и кровь на милость двора, — сказала потрясённая леди Фалена. — Даже ди Палатине… — Леди д'Органа, — сказал синьор Скиокко, решительно выступив вперёд, — прошу вашего дозволения поскорее отправиться в Венецию и рассказать об этом дожу. Мы соберём кавалерию и выступим на Ватикан. Она вскинула руку, и он смиренно замолчал: — Скиокко, ты лучший всадник в Италии, но это сражение нужно выиграть продуманной интригой до того, как первая шпора будет пристёгнута к сапогу. — Нам нужна эта девушка, — сказала герцогиня Амалия Стретта, указывая украшенным драгоценностями пальцем на Святой Престол на карте, — пока Папа не приказал бросить её в монастырь и запереть там до конца её дней. Может быть, она наша единственная надежда против Рима. Мы должны вызволить её из Апостольского дворца, и как можно скорее. — И как же вы предлагаете это сделать, герцогиня? Вернётесь во Флоренцию и соберёте армию? — Спросил Скиокко, уперев руки в бока. — Интригой, синьор, — ответила герцогиня. — Леди д'Органа, вы сказали, что она сейчас нездорова, в покоях вашего сына: она под его защитой. Мы могли бы послать служанок под предлогом смены постельного белья или еды, и они могли бы вывести её быстро и тихо. Роза покачала головой: — Значит, нам надо торопиться: кто знает, когда Папа выйдет из своего уединения? Кроме того, ей придётся пройти по всем коридорам дворца и остаться незамеченной, или переодетой для маскировки. А что про её служанку или стражу у дверей кардинала Соло? Или, если уж на то пошло, что же сам кардинал? — Служанку, без сомнения, высекут, если кто-нибудь узнает о её участии, как и стражу за то, что увильнули от обязанностей, — вдруг сказала Каделла, обратив на себя внимание всей знати. — Разве нельзя их тоже забрать? — Чем больше людей пропадёт, тем скорее ди Палатине заподозрит измену в стенах замка, — не то чтобы нелюбезно заметила леди д'Органа. — У вас нежное сердце, Каделла, но мы должны всё хорошо продумать. — А ваш сын? Неужели и его оставят в стенах замка отбывать наказание? — Её щёки раскраснелись от собственной смелости, но леди д'Органа лишь покачала головой. — Вы всегда были мне близким другом, Каделла, и я приветствую вашу заботу, но уверяю, что мой сын может позаботиться о себе сам. — Она подошла к столу, посмотрела на большую карту и указала тростью. — Итак. Наш друг дож может обеспечить нас флотом, с помощью которого мы сможем дать отпор любым кораблям из Генуи. — Мы должны начать с Тибра. — Герцогиня Стретта постучала пальцем по реке, обозначенной на карте синим цветом. — Флот из Неаполя успеет быстрее перекрыть устье реки в Остии: Генуе придётся плыть против течения в это время года, это в случае, если дука ди Фумосо вообще пошлёт флот на помощь Риму после своего унижения. У меня есть двоюродный брат в Неаполе, он может собрать небольшой флот, его хватит, чтобы удержать гавань в Остии, по крайней мере. — Если мы захватим гавань, леди, то это будет война, пути назад не будет, — сказал Скиокко, глядя на леди д'Органу. — Я знаю, — ответила она. — Ты напишешь ди Дамероне и попросишь у него армию. Я больше не потерплю этого монстра на троне Святого Петра. Как только девушка окажется в безопасности, начнётся война.