Snow Without Winter | Снег без зимы

В толстую дверь, ведущую в коридор, осторожно постучали, кардинал Соло похромал к ней — его колени были в синяках и болели после долгой ночи покаяния. Было утро, такое раннее, что солнце ещё не взошло, и он чувствовал себя таким же старым, как Мафусаил. Он отпёр засов, сжимая в руке нож: лучше себя обезопасить, чем самому получить остриём. — Что там? — Спросил он Пинно. Страж протянул руку: — Подарок от друга для вас, Ваше Высокопреосвященство. — Его лицо никак не выдало, что же из себя представляет подарок, и Соло протянул руку в ответ, монета упала в его ладонь. — Никто больше не приходил и не спрашивал о вас. Болтают, что она всё ещё лежит в темнице внизу, что Папа приказал с ней не говорить, и никто даже не осмеливается пойти и проведать её. — Хорошо. Твоя бдительность будет вознаграждена. Есть ли ещё стражники, заслуживающие доверия, и которых можно поставить здесь? — Один или два, синьор, я пошлю за ними, если можно. Как поживает её Светлость? — Она ещё спит, лихорадка, думаю, пройдёт, — Соло кивнул Пинно и вышел, закрывая за собой дверь и разглядывая круглую монету в ладони. Вес был не тот: недели работы в казначействе приучили его к весу дукатов и флоринов, и эта монета не являлась ни тем, ни другим — слишком лёгкая. Он вернулся в свой кабинет в передней и, проходя мимо двери спальни, заглянул к Ренате: она спала на боку в полумраке комнаты. В своей передней он зажёг лампу и осмотрел монету, его взгляд уловил едва заметные стыки вдоль края — ах, фальшивка. Он взял нож в руку и осторожно воткнул в стык, располовинив фальшивую монету и раскрыв две половинки, внутри которых показался сложенный в несколько раз крошечный клочок пергамента. Соло достал его как можно осторожнее, развернул и расправил на алтаре. На первый взгляд текст внутри был невнятной бессмыслицей, но Соло сразу понял, что это шифр Цезаря, и не просто какой-нибудь, а тот самый, которым они с матерью пользовались, когда он был маленьким, чтобы передавать друг другу записки ради забавы. Какой же ключ? Ах да, она всегда писала его имя наверху и ждала, что таким способом он разгадает шифр: каждый раз всё было по-новому, и ничто не доставляло ему большего удовольствия, чем взлом кода. Какая-то печаль и обида ужалили его, как оса, от этого воспоминания: «Неужели все наши детские игры были только подготовкой к политической игре, мама?» Соло быстро подошёл к своему столу, взял тонкую свинцовую палочку и клочок плохой бумаги: он взломает этот код, как и множество других. Это был лишь вопрос времени. Он сидел, склонившись над бумагой, игнорируя глубокую, ноющую боль в плечах, спине и щеке. Лампа почти погасла, когда наконец он разгадал его, шифр подстановки: разделил алфавит на две колонки и выстроил соответствия в ряд, стало быть, ОРАВНЗЕАБ — это Беньямино. Он быстро расшифровал оставшуюся часть сообщения, а по окончании откинулся на спинку стула и посмотрел на записку в своих руках. БЕНЬЯМИНО, НЕ ДОВЕРЯЙ НИКОМУ ВО ДВОРЦЕ. ЗАЩИТИ ДЕВУШКУ ЛЮБОЙ ЦЕНОЙ. ИМЕНЕМ ГОСПОДА. Холодок, вовсе не от зимнего времени года, пробежал по спине. Он встал, прошёл к камину и бросил в него письмо, наблюдая, как огонь вспыхивает по краям и зажигается весёлым пламенем. Защитить Ренату: да, он сделает это, даже ценой собственной жизни, но он не может продолжать её оберегать в этом небезопасном месте. Совершенно ясно. Я должен увезти её отсюда, проводить до безопасного монастыря. Эта мысль доставила ему не больше удовольствия, чем мысль о том, чтобы остаться здесь, рядом с ней, укрываясь в своих покоях. Кто знает, когда Папа решит забрать её силой? Соло вернулся к алтарю и опустился на колени, несмотря на боль в них. Он перекрестился, закрыл глаза, склонил голову и десять раз прочитал Отче наш, молча думая: «Спаси меня от искушения, Господи, избави меня». Дверь за его спиной со скрипом отворилась, и он замер на полуслове молитвы. — Ваше Высокопреосвященство, — прошептал очень робкий голос, — простите, что беспокою вас во время молитвы, но... Он закончил последний Отче наш и поднялся на ноги, пока он поворачивался, его тело протестовало в ответ на каждое движение. В дверях стояла Рената. Она облачилась в одну из его ночных сорочек в пол, практически поглотившей её маленькое тело своим бесформенным полотном. Соло был благодарен за маскировку: по крайней мере, здесь не было соблазна тонкими шелками, разве что только её распущенными волосами, а это было выдержать легче, слава Богу: — Да, леди? — Я не могу найти ночной горшок, — прошептала она, покраснев. — Или... или уборную, которой я могу воспользоваться. — А, — сказал он, прочищая горло. — Это... здесь, — закончил он и указал на дверь в стене кабинета. — О, — сказала она, смущённо опустив голову, и направилась к двери, открыв её с усилием и заперев за собой. Соло глубоко вздохнул и вышел из комнаты, вернувшись в спальню. Внутри было слишком тепло, поэтому он снова открыл окно и впустил в комнату холодный утренний воздух, отчего свет в лампах затрепыхался. Затем, воспользовавшись её отсутствием, осмотрел кровать, вытряхнул покрывало и постельное белье, критически оглядел подушки из гусиного пуха и взбил их — никто, кроме него, этого не сделает. Прихрамывая, он подошёл к столу и убрал остатки еды, оставив миску с гранатами. Пусть мальчик-слуга позже принесёт ещё еды: сейчас хватит и этого. Ему следовало бы переодеться. Рената может пожелать искупаться. Для него была отведена ванная комната, которой он редко пользовался (красивая до неприличия, на его вкус: холодная вода и мыло барилла*, которое сгодилось бы любому), но затем подумал, что будет не так уж трудно вызвать мальчика, чтобы разжечь огонь — вероятно, Рената привыкла к более изысканным вещам, чем стоять полуодетой в продуваемой сквозняками комнате, натирая своё тело мылом. Соло подошёл к двери и открыл её. Пинно всё ещё стоял на страже, но появился ещё один стражник, который обменивался с ним несколькими словами, они оба повернулись для поклона, удивлённые его внезапным появлением: — Милорд кардинал? — Леди Рената проснулась. Прошу тебя, найди мальчика, чтобы разжечь огонь для её ванны. Это наш новый стражник, Пинно? — Да, Ваше Высокопреосвященство, — сказал страж, кивая на второго. — Джио будет стоять на страже, пока я сплю: я доверяю ему, как родному брату. — Новый стражник был почти такой же темнокожий, как Пинно, с узкой челюстью, а когда тот улыбнулся, Соло увидел щель между его хорошими передними зубами. — Для меня большая честь, сэр, — сказал он мягким и тихим голосом, — охранять леди. Не послать ли мне за служанками, чтобы они помогли ей принять ванну? Соло колебался. Рената была в состоянии стоять, но мыться — это совсем другой вопрос: следовало бы послать за служанкой, но кто знает, какие служанки нашёптывают Папе или его доверенным кардиналам, а какие молчат? Биби могла быть его первой кандидатурой, но ей по-прежнему запрещалось приходить к Ренате, пока Папа оставался в уединении, следовательно, более подходящего помощника, чем он, не найдётся. При мысли об омывании тела Ренаты, Соло почувствовал, как в его чреслах шевельнулось дикое желание, и изо всех сил пытался сохранить спокойное лицо. — Думаю, что нет, милый Джио: нет служанок, которым можно доверять. Она искупается сама. Отправь кого-нибудь за едой: она, скорее всего, голодна после одного только бульона. — Да, Ваше Высокопреосвященство: я займусь этим лично перед пересменкой, — поклялся Пинно и поклонился. Соло кивнул ему, снова закрыл дверь, вернулся к ванной комнате и открыл дверь. Здесь было пыльно, он открыл окно, впустил холодный воздух и зажёг лампы: ему бы надо здесь убраться, раз уж комната будет использоваться.

⚜⚜⚜

Когда Рената вышла из уборной, наконец-то освежившись и успокоившись (пол уборной был усыпан лавандой, и ей там понравилось больше, чем в своей), то с интересом оглядела комнату. На полках стояли разнообразные книги: должно быть, он привёз их из своего городского дома и поставил здесь. Она всматривалась в названия: книги философов, богословов, великих людей, историков, даже нескольких поэтов. Некоторые имена были незнакомы, но большинство походили на старых друзей — она хорошо знала эти заголовки, от которых нахлынули воспоминания: об Остии, о море, о кружащихся чайках и изумрудно-зелёном море. О, она бы отдала что угодно, лишь бы снова оказаться там, в фамильной вилле, со своей дорогой Розой и кухаркой, садовниками и управляющим, мальчиками с городских улиц и фруктовыми деревьями! Рената тяжело вздохнула: мечтания ни к чему хорошему не приведут. Здесь, в Святом престоле, она ничем не отличалась от пленницы, и так будет продолжаться до тех пор, пока дедушка не изменит решение, что, скорее всего, не произойдёт до самого Судного дня. Мимоходом она подумала о том, чтобы вылезти из окна, обернулась, и её взгляд упал на стол. Острый, жуткого вида нож лежал на ореховой древесине рядом с двумя странными круглыми штучками: она взяла их, рассмотрела стороны и обнаружила, что они очень похожи на монеты — нет, дошло до неё, когда она сложила их вместе — две половинки одной монеты, фальшивой монеты. Кто мог изготовить такую вещь и для чего? Возможно, это была какая-то старая игра кардинала Соло... но, снова взглянув на нож с некоторой тревогой, она подумала, что, возможно, и нет. Рената толкнула тяжёлую дверь, морщась от боли в плечах и спине, и вернулась в спальню. На столе стояла миска с гранатами, постель была убрана, а в комнате стало легче дышать. Она взяла один из гранатов, вскрыла его ножом со стола, выковыряла руками драгоценные зёрнышки и съела. Сок был сладким и вкусным, но в животе заурчало, хотелось не только фруктов. Дверь, которую никогда раньше не открывали, была слегка растворена, а внутри — свет и пар, и запах... роз? Она наморщила носик и шагнула дальше, открывая дверь шире и заглядывая внутрь. Внутри был Кардинал Соло в запылённой одежде, сутана висела на стуле, и — вот это чудо! — огромная медная ванна, застеленная льняными простынями, наполнялась горячей водой из крана в стене. Она сразу же подумала о собственном теле, грязи, запахе пота и страхе, который лип к ней, как паутина, и пожалела, что надела его ночную сорочку, которую теперь запачкала. Соло деловито складывал полотенца, проверял воду в ванне, расставлял и переставлял расчёски, мыло и флаконы на ближайшем столике. Она заметила, что он закатал свою грязную рубашку по локти, бледные и мускулистые, и сильно вспотел: мокрая ткань налипла к телу, обрисовывая линии костей и мышц. Рената тихо вздохнула и постучала в дверь. Он резко вскочил на ноги с места, где стоял на коленях, закрывая кран: — А, — сказал он, увидев её. — Леди. Вы… я, — Соло беспомощно обвёл рукой комнату. — Я подумал, что вы захотите искупаться, — сказал он. — Да, хотела бы, — уверила она его и увидела, как его губы дрогнули в каком-то нечитаемом выражении. — Если поможете мне начать, милорд кардинал, я... я сама искупаюсь. — Не то чтобы ей не нужна помощь: спина и руки болели так сильно, что она была уверена, что вообще не сможет их поднять, однако мысль о том, что она окажется совершенно без одежды в ванне перед мужчиной, даже если он кардинал, немного пугала. — Конечно, — сказал он очень быстро. — Поднимите подол, когда опуститесь в ванну, и я сниму рубашку через голову, тогда приличия будут соблюдены. — Рената чуть не рассмеялась: приличия! Приличия, когда он видел её самые скрытые места и прикасался к ним руками? Но она сосредоточенно кивнула и взяла его за руку, забираясь в ванну с болью и придерживая подол свободной рукой, как прачка в Тибре. Он снял её целиком с неё, когда она погрузилась по подбородок в горячую воду, тяжело вдохнув, когда жар впился в её саднящую спину. Его шаги стихли, и дверь почти полностью закрылась. Рената и без слов знала, что если она позовёт, то он сразу же придёт. Она тихонько выдохнула, наблюдая, как от её выдоха пар заплясал над поверхностью воды. Здесь было мыло и кусок ткани, что она и взяла, приступая к медленному, болезненному процессу омовения нижней части тела. Вода благоухала розами — интересно, где он нашёл масло? Оказалось, что поднимать руки — слишком трудно. Она запрокинула голову назад, чтобы намочить волосы, и обнаружила, что не в состоянии вымыть ни плечи, ни подмышки. Мытьё головы было равносильно полёту на луну: несмотря на успокаивающее тепло, каждое движение плеч и мышц, покрытых синяками и ссадинами, вызывало слёзы на глазах. Мне его позвать? Она закрыла глаза, вздыхая от боли: — О, Господь, — сказала она, стиснув зубы, — исцеляющий больных и немощных, чудо не помешало бы... ох... сейчас, если Ты слушаешь. — Слёзы сильнее потекли по щекам, когда она снова попыталась дотянуться до куска мыла, её спину ломило, и она закричала от боли, закусывая губу, когда мыло выскользнуло из её рук и выпало из лотка в воду. Дверь медленно открылась, и Рената застонала, инстинктивно прикрыв грудь обеими руками, и снова вскрикнула, когда движение причинило ей боль. — Простите, я не хотела кричать, — выдавила она, не в силах даже взглянуть в его сторону. — Всё в порядке, — спокойно сказал Соло. — Вам стоит только попросить, и я помогу вам, леди. — Я уронила мыло, — смущённо прошептала она. — Не могу его найти. Не могу пошевелиться: всё болит, волосы нужно помыть, как и верхнюю половину тела. Простите меня, Ваше Высокопреосвященство. — Вам не нужно моё прощение. Вы не согрешили. — Она услышала, как он опустился на колени с тихим стоном боли, запустил руку в ванну и взбаламутил воду, пока нащупывал мыло. — Вот, — сказал он и положил обратно в лоток. — Я вымою ваши волосы, и плечи, и руки. Рената повернула голову, чтобы посмотреть на него, опасаясь, не начнёт ли он разглядывать её обнажённое тело под водой, но он только вглядывался в её лицо с выражением такой нежности и заботы, что она почувствовала вину просто за то, что вообще подумала о нём такое. Вину! Когда он перевернул меня через колено не более шести часов назад! Она не должна об этом думать. — Как Христос омыл ноги апостолам, так и вы омоете меня, — мимоходом сказала она. Соло взял кусок ткани. В его широкой ладони он выглядел очень маленьким. — Это будет честью, — пробормотал он и начал бережно тереть её плечи. Рената почувствовала, как расслабляется от его прикосновений: у него были очень сильные и заботливые руки, немного неуклюжие, но уверенные и твёрдые, омывающие её. Он ополоснул её вторую руку: его голая ладонь осторожно придерживала её запястье, затем локоть, потом он поднял её руки, чтобы вымыть подмышки. Она покраснела, когда он стал тереть голую кожу: дедушка настоял, чтобы она убрала волосы перед злополучными помолвками, как подобает придворной леди, и благодаря смеси жира, горчицы и можжевельника она была безволосой, как ребёнок. Он, казалось, ничего не заметил или даже не задумывался, педантично удерживая взгляд поверх её ключиц. В комнате было тепло, так тепло, что пот бисером скатывался по её шее. Рената чувствовала себя очень утомлённой, когда он с тихим стоном опустился на колени позади и промыл ей шею: спина всё ещё болела, но уже было легче. — А что бы вы посоветовали мне для спины? — Прошептала она, чтобы поддержать разговор. — Только холодный компресс, — последовал ответ, когда осторожная рука легонько промывала следы полос на спине. Она поморщилась, но прикусила язык: она не должна кричать. — Края ран срослись, и синяк, такой болезненный, скоро заживёт: вы молода и быстро поправляетесь. Быстрее, чем я. — Во всём, что касается порки, я буду следовать вашим советам, — сказала она беззаботно, опуская волосы в ванну, когда он потянулся за щелочным мылом. — Когда вы были на коленях, мне показалось или я услышала, что вас что-то беспокоит? Соло молчал, и она неловко поёрзала, но забылась, когда его руки стали намыливать её волосы. Ох, как божественно: руки настолько большие, что её голова почти помещалась в них, а он с величайшей осторожностью промывал каждый локон и прядь; она издала довольный стон и в следующий миг покраснела, вспомнив, что издала почти такой же стон после того, как он этими же руками, довёл её до экстаза. Соло ничего не сказал, она закрыла глаза, позволяя ему делать с её головой всё, что ему хочется, затем открыла их, когда он встал за кувшином. — Теперь вас надо ополоснуть, — сказал он, она откинула голову назад, как часто делала с Биби, чтобы он вылил воду из ванны на её длинные волосы, смывая мыльную пену. — И миндальное масло, если оно у вас есть, — быстро добавила она: он был мужчиной и не знал таких вещей. — Для блеска волос. — А, — сказал он и взял с полки флакон. — Да. Я и сам иногда им пользуюсь. Она удивлённо подняла брови: значит, всё-таки у кардинала был хотя бы один маленький каприз! — Тогда я встану и пересяду, чтобы вы могли нанести его; я не могу поднять руки, чтобы справиться самой, иначе я не стала бы вас беспокоить. — Да, давайте, — сказал он, она быстро поднялась, вода стекала с тела, и она обхватила руками грудь и задрожала от неожиданно холодного воздуха. Соло завернул её в полотенце, отводя глаза в сторону, помог выйти и усадил на табурет: сначала расчесал все её длинные волосы, а затем распределил по ним масло. Она пыталась унять биение своего бедного сердца: в полотенце было тепло, а спина всё ещё беспокоила. Соло провёл пальцами вдоль её волос, вероятно, чтобы убедиться, что масло распределилось равномерно, но она ощутила дрожь его пальцев, когда они дошли до кончиков, опускавшихся до талии. — Вам больно, сэр? — Рискнула спросить Рената. — Немного, — ответил он. — Ну вот, причёска готова, ваши волосы убраны, хотя и не сравнить с работой ваших служанок. Простите меня. Она встала и повернулась посмотреть на него, когда он встал, и даже бесстрастность на его лице не смогла скрыть тень боли. — У вас травма, — тут же сказала она, — а я заставила вас помогать мне, как слугу. — Ничего страшного, — настаивал он, сильно побледнев. — Абсолютно. Вы должны вернуться в постель: это за вами нужно ухаживать. Я здоров. — Конечно, нет, — сказала она, вытирая лоб уголком полотенца. — Говорю вам, я помогу, как раньше. Позвольте мне раздобыть одежду, а потом я позабочусь о вас так же, как вы обо мне. — В этом нет необходимости, — возразил он, но его слова не были услышаны, так как Рената прошла к двери, вернулась в спальню и открыла его гардероб. Найдя ещё одну ночную сорочку, она быстро натянула её через голову и повернулась как раз в тот момент, когда он входил в комнату — снова в сутане — его щёки горели то ли от жары, то ли от неловкости. — Леди, повторяю вам, я не нуждаюсь в уходе. — О, слова, слова; вы их произносите, но это неправда. Подойдите и сядьте, чтобы я могла посмотреть ваши раны; я уверена, что это ваших рук дело, но я всё равно позабочусь о них. — Она указала на стул у огня, который уже превратился в тлеющие угли, и Соло сел, не в силах больше спорить, затем она взяла немного растопки и полено из корзины у камина и раздула угли обратно в весёлое пламя. — Теперь я буду играть в лекаря: какие у вас жалобы? — Спросила она, опускаясь на колени и выжидающе глядя на него. Он вздохнул, смотря на огонь, а не на неё: — Мои колени, леди, в первую очередь, а потом спина. — Ах, тогда сначала покажите мне колени, — приказала она, он послушно поднял подол сутаны и закатал исподние брюки, под которыми показались голые ноги, а затем бледные, крепкие колени в алых и фиолетовых пятнах. Рената почувствовала укол жалости и протянула руку, слегка касаясь отметин. — О, — сказала она, мягко и тихо, — мне так жаль. — Это моё покаяние, — сказал он, как будто так можно было оправдать всё это. Рената встала и подошла к чаше у окна: вода уже была холодная. Она обмакнула салфетку и вернулась к кардиналу, села у его ног и бережно прижала холодную ткань к его коленям. — Вот, — сказала она, когда на его лице появилось некоторое облегчение, — вы сказали, холодный компресс от синяков. Какая же мы пара дураков: одна выпорота, а другой бичует себя, так что обоим приходится помогать друг другу справляться со страданиями. Соло выглядел уязвлённым, и Рената со стыдом прикусила язык: ей не следовало говорить такие вещи, нельзя насмехаться над его покаянием. — Да, — сказал он, — полагаю, я поступил глупо, ослабив свою плоть в то время, когда моё тело должно служить для вашей защиты, леди. Вы правы. Поэтому я отмечу все свои грехи и покаюсь позже. — Надеюсь, вы не нагрешите слишком много, — сказала она, снизу вверх глядя на него, — иначе их огромной суммой вы себя убьёте, Ваше Высокопреосвященство. Он посмотрел на неё сверху вниз с каким-то странным выражением, написанным на его длинном мрачном лице: — Боль — это дар, приближающий нас к Богу, напоминающий нам о том, как страдал Христос. — И всё же я не слышала, чтобы другие кардиналы делали такое, а если и делают, то не до такой степени, что они едва могут стоять, — возразила она. — Я не такой, как другие кардиналы, — грозно сказал он. Рената улыбнулась: — Нет? Нет, вы не такой. Ах, если хотите, это грех: что, если не гордость, может быть, от вашего собственного благочестия, и боже мой! теперь вам придётся каяться больше! — Соло вздрогнул на своём месте, глядя на неё ошарашенными тёмными глазами. У него был такой вид, словно она ударила его в самое сердце, и она сразу же почувствовала себя ужасно виноватой: она задела какое-то особое место, уязвимое, как синяк. — Простите, Ваше Высокопреосвященство, я не хотела быть такой жестокой, это была всего лишь шутка. — Разве? — Спросил он, задыхаясь от неразберихи эмоций. — Нет, вы не хотели и при этом своими словами вонзили мне нож в сердце. Господь всемогущий, дитя. Иногда мне кажется, что вы, действительно, ангел, посланный явить мне истину. — Я не ангел, — сказала она, покраснев. — Дайте посмотреть вашу спину. — Соло вздохнул, но наклонился вперёд. Он вытащил одну руку, потом другую из рукавов сутаны, а затем крепко сжал челюсти. Его мышцы задрожали, когда он снимал рубашку, которая всё ещё была мокрой от пота и пара, и слезла, как вторая кожа, обнажив верхнюю часть его тела. Рената отвела взгляд, неожиданно застеснявшись его: она не могла понять почему, но этот раз, когда она видит его полуголым, отличался. Она вскочила на ноги, заглянула ему через плечо и сочувственно вздохнула: его покрытые шрамами плечи и спина казались гобеленом, выполненным из тёмно-фиолетовых синяков, расцветающих под алыми ссадинами, но самым плохим было то, что наложенные ею швы из шёлковых ниток лопнули в четырёх местах, а рана, хоть и закрылась, но кровоточила в местах разрывов ниток. — О, сэр, — выдохнула она, забывшись и коснувшись его шеи за неимением других мест. — Мне очень жаль. — Это... терпимо, — грубо сказал он, мышцы его спины напряглись. — Холодного компресса будет достаточно. — У вас лопнули швы, — сказала она, вздыхая и снова подходя к чаше. — И это после того, как я так старалась, а вы обещали не повторять. Он вздохнул: — Простите. Я запомню этот грех и покаюсь, как только оправлюсь и исцелюсь, леди. — Даже не думайте, — упрекнула его Рената, возвращаясь с маленьким полотенцем, единственным, что ей удалось найти, чтобы длины хватило покрыть его спину, от плеча до плеча. — Наклонитесь вниз. — Он повиновался, а она разложила холодную ткань, отчего он с шипением задышал. — Я также могу вытащить оставшиеся нитки, прошло уже несколько недель. Подождите минутку, я сейчас найду... у вас тут есть маленькие ножницы? — Да, — ответил он, — вон там, на столе: я держу швейный набор для починки сутан. В ящике стола. Рената подошла к столу и выдвинула ящик. Схватив маленький кожаный мешочек, она вернулась, открыла его и нашла чудесные маленькие ножнички, острые и прекрасно сделанные, без каких-либо легкомысленных гравюр или украшений. — Не дёргайтесь, — посоветовала она ему, наклоняясь и отворачивая полотно. — Я буду неподвижен, как лёд, леди, — сказал он. Рената быстро расправилась со стежками, обрезая каждую нить и вытягивая из кожи. Надо отдать должное, Соло не издал ни звука, но когда она закончила и вернула холодную ткань на его спину, он слабо застонал. — Интересно, когда это вы успели заслужить такое ужасное наказание, — задумчиво произнесла она, встав и легонько поворошив огонь. Он повернул голову к ней, и она увидела его глаза, чёрные и затравленные, мерцающие в свете пламени: — Всякий грех есть грех, — коротко сказал он, — но некоторые грехи не должны осквернять уши невинных. — Невинных! — Воскликнула Рената, присаживаясь на корточки. Его ночная рубашка была так велика, что норовила сползти с плеч. — Вряд ли меня можно считать невинной, сэр, или вы забыли? — Нет, — сказал он, — а вы должны забыть. Это не может… вы не можете… — И он замер, глядя на огонь. Ах, так вот оно что: он, действительно, думал об этом. Рената собралась с духом. — Когда вы... когда вы предписали мне покаяние… — Вы должны простить меня за это, — быстро сказал он, склонив голову. — Это было... это было опрометчиво, поспешно и совершенно непростительно с моей стороны, потому что теперь вас воспламеняет вожделение исключительно к телу, а не к душе; ваши чистые чувства, которые Бог предполагал для вашего мужа, развращены. — Мне… Мне не было неприятно, — призналась она с пылающими щеками. — Я питаю… Я питаю к вам, кардинал, самые разнообразные чувства, как в душе, так и в теле, и не могу сказать, что они настолько развращённые, даже если они не абсолютно чисты. Соло издал какой-то сдавленный звук и прикрыл глаза дрожащей рукой. Рената отвела взгляд из уважения к его личным эмоциям. — Вам не было неприятно, — повторил он, опуская руку с таким усталым и старым видом, что она почувствовала укол раскаяния за свои слова. — Понимаю. Леди, вы не первая молодая женщина, которая испытывает подобные чувства к мужчине в сутане, к тому, кто не может ответить вам взаимностью. Поэтому я призываю вас найти другой выход для таких эмоций и чувств: молитесь и обуздывайте их, чтобы они были дарованы вашему мужу, кем бы он ни был, или... или после того, как вы возьмёте мужа и исполните свой долг по отношению к нему, я знаю, что в Риме у знатных женщин часто принято делить постель с другим мужчиной, несмотря на то, что это прелюбодеяние; но, Бога ради, леди, поступите лучше так и не обращайте на меня своего взгляда, не желайте меня. Она опустила голову, глаза наполнились слезами: никогда прежде она не испытывала к мужчине таких чувств, никогда прежде не признавалась в них и никогда не испытывала такой жгучей обиды от того, что была отвергнута. — Другим мужчиной? — Спросила она. — Я для дедушки не более чем клочок земли или карта в его большой игре. Я решила взять под контроль то единственное, что он ценил во мне, чтобы хоть как-то управлять своей жизнью, и теперь я не выйду замуж. Что же ждёт меня в будущем, кардинал, если я не выйду замуж за какого-нибудь важного человека ради блага моего дедушки? — Вы можете уйти в монастырь, — сказал он. Рената подняла на него полный возмущения взгляд. — Монастырь! Если бы вы предложили мне такой вариант до того, как прикоснулись ко мне, я, возможно, и согласилась бы, не зная, потерей каких удовольствий чреват сей выбор: теперь я скорее умру, чем сделаю такое. — Рената, — пробормотал он, снова прикрывая глаза. — Я согрешил, сотворив с вами это. Видит Бог, я пытался прикоснуться к вам без всякой похоти, но дьявол сильнее меня. Вы не желаете меня, леди. Вы не можете желать такого человека, как я — человека, который забрал жизни людей, не сделавших ничего плохого, чьи руки обагрены невинной кровью. Скорее всего, вы возжелали то, что сами вообразили обо мне, как это часто случается со всё ещё мечтающей молодостью. — Уверена, что вы тоже мечтаете, — сказала она, выпрямляясь. Кровь прилила к её щекам, ей стало стыдно за свои собственные чувства, и чувство огромной безнадёжности затопило её: он не понимал, а если бы и понимал, то не стал бы… не смог бы дать ей той любви, которой она желала. Всё будущее предстало перед ней, мрачное и унылое: без настоящей любви, без привязанности, без достойной хоть чего-то жизни. — Если таков ваш ответ, то я не буду больше продолжать разговоры о ваших чувствах, так как знаю, что мужчины не имеют обыкновения распространяться о них. — Она подошла к столу и, взяв вторую половинку граната, вложила в его ладони. — Съешьте это, оно придаст вам сил, — сказала она и, отодвинувшись от кардинала, повернулась к окну. Кардинал сидел в кресле у камина и смотрел на фрукт в его руках, будто сверкающий драгоценными камнями.

⚜⚜⚜

Отдохнувший после десяти часов сна Пинно вернулся к покоям кардинала Соло. Джио всё ещё стоял на страже, и это была приятная глазу картина: город был в новинку для этого молодого человека, всего лишь два месяца здесь, а после нескольких бесед стало ясно, что тот — его соотечественник из далёкой империи Мали. — Ас-салам алейкум, — яростно прошептал Джио, и Пинно чуть не заплакал, снова услышав эти прекрасные слова из уст приезжего. Пинно был продан в Рим через Португалию, о чём он и поведал Джио, однако второй страж, казалось, не стремился рассказать собственную историю, и Пинно относился с пониманием: тот часто бывал среди охраны самого Папы, и было бы глупо потерять такое положение из-за неосмотрительных сплетен о вере. — Надеюсь, ты не спишь на ходу, — шутливо сказал он, подходя к двери. Джио улыбнулся, продемонстрировал щель между передними зубами, и покачал головой. — Нет, брат, я только жду тебя. Леди уже приняла ванну, а кардинал час назад попросил ещё еды: по-моему, она уснула. Пинно кивнул: — Хорошо. У меня есть новости. Служанку Бамбину снова допрашивают: кто-то думает, что видел её за разговором с каким-то кардиналом, которому Его Святейшество не доверяет. Бедная женщина. Джио понимающе хмыкнул: — Значит, она всем нравится, эта служанка? — Очень даже, по крайней мере, большинству стражей: она приносит нам сплетни и никогда не бывает заносчивой, хотя знакома со всеми лордами и леди. Я расскажу, как познакомился с ней: я увидел, как дож Венеции Паво ди Дамероне целовался с ней в алькове, и он спросил меня, не могу ли я незаметно провести их в его покои. — Пинно изобразил картину жестом. — Такой большой коридор, кто-то обязательно бы их обнаружил! Но я проводил их до прохода в стене, построенного давным-давно: наш капитан показал мне дорогу и потребовал поклясться, что я буду использовать его только для благих дел. Ну, он дал мне серебряный дукат, а Биби поцеловала меня в щёку, вот так мне и отплатили. — Разве это благо — поощрять мужчину и женщину в таких греховных деяниях? — Спросил Джио, приподняв одну бровь. — В общем-то, нет, — признался Пинно, — но она мне нравится, и он мне тоже нравится: он всегда улыбается и не бывает жестоким или невнимательным по отношению к прислуге или стражникам. Я слышал, как все эти кардиналы, и священники, и епископы говорят, что посмотреть на женщину, не являющуюся женой, с вожделением равносильно греху блуда и прелюбодеяния. Поэтому, когда ди Дамероне обратил свой взгляд на нашу Бамбину, он согрешил так же ужасно, как если бы овладел ею в тот же миг, ведь так? — Аллах а'лам, — встревоженно сказал Джио. — Значит, я ничему не потакал, — сказал Пинно. — Грех был уже совершён, независимо от моего участия в этом деле, а я получил поцелуй и дукат в придачу. Пусть Господь рассудит. — Он благочестиво посмотрел вверх. Джио закатил глаза, но рассмеялся, тряся головой. — Ах, ты, умыл руки! Я пойду спать. Если услышу ещё какие-нибудь новости, сразу же сообщу.

⚜⚜⚜

Пинно неусыпно стоял у двери. Он был уверен, что почти весь дворец спит: было уже три часа ночи, и он слышал, как где-то прозвонил колокол, обозначая этот час. Несколько человек проследовали мимо, с подозрением поглядывая на него: слугам, служанкам и мальчикам-слугам, было уже хорошо известно, что кардинал Соло защищает маленькую principessa, а вот кардиналам и знати — нет, и что Пинно отлично владеет мечом и копьём. Ему казалось, что ситуация достигла опасной грани: если Папа обнаружит её убежище, то в любой момент против него может выступить легион его товарищей из стражи, выломать дверь и притащить девушку обратно к её святому дедушке. Тогда ему придётся выбирать, а если выбор будет неверный, отмыться будет нелегко. Ему нравилась леди Рената, насколько позволительно стражнику любить знатную женщину: Биби всегда отзывалась о ней только самыми ласковыми словами, иногда с досадой, как будто она была кем-то вроде няньки темпераментного ребёнка, а не служанкой для леди, но Рената всегда очень старалась угодить своему вспыльчивому старому дедушке. Всё шло из рук вон плохо для неё, а слуги болтали за дверями. Он не доверял кардиналу Соло, так как был наслышан о том, как тот поступил с евреями в Генуе (и с некоторыми маврами, если верить всем слухам), до тех пор, пока Папа не вынудил того наложить руку на женщину при всём дворе, и когда он увидел осунувшееся, измождённое лицо, то сразу понял, что праведник волнуется за Ренату, возможно, даже больше, чем подобает кардиналу. Рука Пинно потянулась к ножу. Он отмыл его после того, как Рената исполосовала им лицо кардинала Соло в приступе ужаса и страха, но иногда ему всё ещё казалось, что он чувствует запах крови на стали. «Дай мне сил, Аллах, — мрачно подумал он, — если мне снова придётся очищать нож». Дальше размышлять ему было некогда: приближались шаги, он тотчас выпрямился, сжимая копье.… но это была всего лишь обыкновенная служанка, и он хотел, было, сказать ей, чтобы она убиралась, но она подошла прямо к нему без доли страха. — Ты Пинно? — Спросила она. Он увидел хорошенькие пухлые щёчки, лицо, такой необычной формы для Рима, но очень милое, глаза, как два миндаля, весёлый ротик в полуулыбке. Он почувствовал, как его язык задеревенел, как будто он не умел говорить или забыл, как это делается. — Да, — наконец ответил он, не узнавая свой голос. Вот, ещё один человек в неродной стране, как и он. — Кто вы, леди? Она улыбнулась: — Я не леди, милый Пинно. Я пришла с посланием от друга, который хочет оказать помощь в трудную минуту леди Ренате ди Палатине. Скажи ей, что завтра ночью, в полночь, она должна поспешить на кухню, незаметно, и тогда она будет вызволена отсюда. Ты понял? — В следующую полночь, — сказал Пинно, и тут до него дошло: значит, леди всё-таки освободят! — И как же подтвердить, что это послание от друга, а не от врага или союзника Папы? Женщина кивнула: — Скажи ей, что передаёт старая-добрая служанка Роза и напоминает ей, как она выиграла в кости в Остии два флорина и отдала их попрошайке без ноги. Скажи ей так, Пинно. — Хорошо, — сказал Пинно, очарованный рассказом о principessa. — Безногий попрошайка, игральные кости, два флорина. Нет ли у тебя новостей о её служанке Бамбине? — Насколько я слышала, всё ещё на допросе, но есть надежда, что её скоро отпустят, — сказала Роза. — Мне надо идти, — что она и сделала, её кожаная обувь постукивала по мраморному полу коридора, а Пинно смотрел ей вслед.

⚜⚜⚜

Кардинал Соло очнулся от беспокойной дрёмы, лёжа на животе в скромной привычной постели на полу своих покоев. Было темно, луна стояла высокая и полная, бледный серебристый свет лился сквозь открытое окно. Было холодно. Огонь потух. В окне виднелся силуэт женщины в ночной рубашке, тёмные локоны рассыпались по спине. «Реи», — сказал он, поднимаясь. Он был полностью одет: совесть не позволяла ему раздеваться в комнате, где спала женщина, и он спал на пуговицах сутаны. Почему она на окне? Они находились на высоте пяти этажей: она могла упасть, могла сломать себе шею. Она повернулась и посмотрела на него, бесформенная фигура в темноте: — Прости меня, — прошептала она. Лунный свет просвечивал сквозь её ночную рубашку. Когда она облепила её ноги от порыва ветра, очерчивая формы её тела, он не почувствовал вожделения, только какой-то тревожный страх. — Я тут подумала. — О чём вы подумали, леди? — Соло с трудом поднялся на ноги: колени, как и спина, всё ещё болели. — Слезайте с окна. Это опасно. — Опасно, — повторила она, словно замечтавшись. — Безопасно. Что для меня безопасно, кардинал? Я никогда не буду в безопасности, ни с кем. Даже если я поеду в Португалию, или во Францию, или... или даже в Египет, не будет мне спасения от него. Умри он сегодня, я бы не получила свободу, потому что я запуталась в его паутине, в паутине двора, интриг, политики — нет, кардинал. В окне… на окне я в меньшей опасности, чем на земле. Соло не понравилось, как это прозвучало. — Вы сорвётесь, леди. Идите сюда. — Он протянул руку, но она даже не пошевелилась в его сторону, он посмотрел на ладонь в лунном свете: бледная, толстая, уродливая. «Она не притронется ко мне», — подумал он, и эта мысль сильно задела его. — Реи, — повторил он. — Молю тебя. Возьми мою руку. — Но, — продолжала она, словно не услышав его, — но если умру я, то на самом деле стану свободной. Холодный ужас подступил к горлу, будто желчь. — Лишить себя жизни — тяжкий грех, непростительный, ты проведёшь вечность в аду. Она скорее умрёт, чем возьмёт мою руку? — Что есть ад, кардинал, разве не эта комната? Что есть мучения, разве не та жизнь, которая мне предназначена? — Её голос дрожал. Он должен выхватить её из окна, сделать это быстро: любой неверный шаг или движение — и она упадёт. — Нет, сэр. Я думаю, что могу сказать, что это место мне нравится больше, кстати, не могу вспомнить, кто в Библии лишал себя жизни, кроме Иуды, который повесился после предательства нашего Господа, и поскольку в Евангелиях не говорится, где он проводит вечность, будь то чистилище, ад или рай, я всё же склоняюсь к тому, что место в мучениях обеспечили ему его прижизненные грехи, а не способ, которым он ушёл из жизни. Кардинал, я прошу вас отпустить мне грехи. — Нет, — он услышал свой голос, словно со дна колодца. — Ты потеряла голову, Рената, а теперь немедленно вылезай из окна. — Если ты не отпустишь мне грехи, то я, действительно, проведу вечность в мучениях, — сказала она и вдруг поднялась, перекрывая собой окно, как призрак дурного знамения, пока ночная рубашка трепетала на зимнем воздухе. Сердце Соло ушло в пятки. — Тогда я пойду навстречу своей судьбе: да благословит тебя Бог. Одна рука инстинктивно оторвалась от оконной рамы для того, чтобы перекреститься, и Соло воспользовался своим шансом. Пока она стояла, он вскочил на подоконник, глубиной в фут, схватил её за руку, которой она осеняла себя, и, развернув её, прижал одной рукой к груди как можно крепче, а второй стащил её с подоконника и захлопнул окно. — Успокойся, — рявкнул он, когда она тщетно пыталась вырваться. — Успокойся! — Нет! — Завопила она, извиваясь и брыкаясь. — Нет, умоляю, отпусти! — Я скорее привяжу тебя к столбикам кровати! — Крикнул он, и она навалилась на него всем весом в попытках высвободиться. Оба рухнули на кровать, он придавил её собой, подмяв под себя. Он был гораздо тяжелее и сильнее, она боролась с ним, и била его, и кричала, пока не выдохлась — она просто лежала под ним неподвижно и плакала. — А теперь, — сказал он, тяжело дыша, — ты прислушаешься к голосу разума или мне привязать твои ноги к кровати? — Делай, что хочешь, — глухо сказала она, пока слёзы пропитывали шёлковое покрывало. — Мне всё равно. Соло встал и быстро подбежал к окнам. Не сводя с неё глаз, он их все закрыл и занавесил, затем подошёл к камину, развёл огонь. Рената не шевелилась, не смотрела ни на него, да и вообще ни на что в комнате: она только лежала неподвижно, как труп, и только плакала, отчего её грудь поднималась и опускалась. Когда пламя ярко вспыхнуло и в комнате снова стало тепло, Соло встал и подошёл к кровати: — Пойдём, — сказал он, протягивая руку. — Ты, без сомнений, замёрзла. Она не двинулась, только посмотрела на него с таким отчаянием, что у него сжалось сердце. — Я не могу встать, — сказала она обессиленно. — Мне холодно, и холод меня удерживает: у меня больше нет сердца, и я не хочу жить. — Тогда я принесу тепло к тебе, — сказал он, подошёл к камину, нагрел сутану, вернулся к кровати и, обнимая, улёгся рядом с ней. Рената вздохнула, а затем — какое чудо! — повернулась к нему, просунув руки между их телами. — Ты тёплый, — прошептала она, и слёзы потекли потоком. В одно движение она прижалась к нему, вцепилась в сутану, зарылась лицом в воротничок и зарыдала. — Прости, прости меня за всё, — всхлипнула она, Соло обнимал её, гладил по волосам, как ребёнка. — Отчаиваться не грех, — прошептал он ей в волосы. — Тише, дитя моё. Ты в безопасности. Клянусь. — Разве? — Воскликнула она, оторвавшись от него, и выпрямилась, глаза горят. Соло тоже сел, удивлённый внезапной переменой настроения. — Когда у тебя в комнате фальшивая монета с полостью, в которую как раз вмещается письмо, кто же тогда тебе пишет? Может быть, ты тайный друг моего дедушки? — Должно быть, он изменился в лице, так как она набросилась на него, как кошка на добычу. — А, понятно: это обоюдное двуличие. Мне было приказано говорить ложь на Исповедях, а тебе — сблизиться со мной? Притвориться, что чувствуешь ко мне желание, заставить меня сочувствовать тебе? Соло пришёл в ужас. На что он должен ответить в первую очередь? — Монета досталась не от твоего дедушки, леди. Она от моей матери, — только и смог он сказать. — Твоей матери! Твоей матери! Значит, ты был с ней на связи, вдавался в подробности моих Исповедей ради какой-то интриги, не так ли? — Рената была в ярости: лицо побагровело, на глазах выступили слезы. — Что ты ей рассказал? Он едва дышал: — Я бы никогда не нарушил тайну Исповеди. — Да ну? Ты же нарушил её, когда рассказал Папе о грехах ди Дамероне! Ах ты, гад! Лжец! — Рената в ярости ударила его по лицу, отчего на неоцарапанной щеке остался алый румянец, и что-то в груди Соло пошло трещинами, нечто маленькое и хрупкое, что только недавно начало обретать форму. — Всё это — какая-то игра, в которую ты играешь с матерью, с моим дедушкой, со мной… — Нет, — сказал он онемевшими губами. — Нет. С тобой — никогда, Реи. Рената снова зарыдала, ему хотелось успокоить её, сказать, что он никогда не злоупотреблял её доверием, но ведь это было бы враньём? Он закрыл глаза, чувствуя тошноту, она снова вздохнула: — Ты притворялся, что тебе есть дело до меня, и всё это было фальшью, — прошептала она. — Нет, — сказал он, качая головой: как он мог заставить её поверить ему? — Клянусь Пресвятой Девой, всеми святыми и кровью Христа, это не было фальшью, дитя моё. — Послушай меня. Моя мать велела мне охранять тебя, защищать ценой собственной жизни, если... — Меня не интересует, что твоя мать тебе велела, — отрезала она, соскальзывая с кровати и вставая на ноги. — Я поступила, как дура, доверившись хоть кому-то в этом городе. Теперь я понимаю. Епископы и кардиналы нарушают свои священные обеты, Исповедь воспринимается игрой за власть, а в сердце этого места царит величайшая порочность. Я допустила, чтобы пышность и великолепие вскружили мне голову, но теперь я вижу истину — всё это ложь ради власти. — Она вытерла глаза. — Как глубоко проникла гниль, кардинал Соло? Есть хоть один монах или брат, которому можно доверять? Неужели вся Святая Мать церковь лживая? — И опять слёзы потекли по её щекам. — Сам Господь на небесах или где-нибудь в другом месте — он вообще существует? Когда я читаю молитвы, кто меня слышит? Соло опустился на колени у её ног на ковёр и склонил голову. Он не знал, что ещё сделать. — Своими поступками и грехами я привёл тебя к ереси. — Он не допускал даже малейшей возможности, что она может быть права: ведь это гнусная ересь высшего сорта. — Прошу простить меня. — Ох, успокойся, — сердито сказала она сквозь слёзы. — После грехов твоих в Генуе ты истязал себя, пока их тяжесть не сломила тебя. Я не хочу слышать о ереси из твоих уст, я думаю, что самый простой в мире человек в какой-нибудь далёкой стране, даже никогда в жизни не слышавший о церкви, живущий обычной жизнью, и то праведнее, чем ты. Соло не дышал. Вина и стыд грозили удушить его до смерти. — Ты сердишься, — выдавил он, всё ещё не поднимая головы. — Это хорошо. Гнев лучше отчаяния, — она открыла рот, но стук в дверь остановил её, Соло встал. — Оставайся здесь, — тихо сказал он. Рената сидела неподвижно, не смея ослушаться, а он схватил свой нож, прижимая его к боку, и пошёл открывать дверь. Там стоял Пинно: — Сэр, — тихо сказал он. — Мне велено сообщить вам, что в следующую полночь леди Рената должна отправиться на кухню, спешно и тихо. — От кого сообщение? — Спросил Соло, опуская руку с ножом. Пинно улыбнулся: — Старая-добрая служанка Роза, лица красивее я никогда раньше не видел, кардинал. — Ты сказал «Роза»? — Прошептала Рената, которая незаметно подкралась и теперь выглянула из-под руки Соло, отчего он чуть не подпрыгнул. — Моя Роза? Ты уверен? — Да, леди. Она велела напомнить вам о том, как вы играли в Остии в кости, выиграли два флорина и отдали их хромому нищему. — Роза, — твёрдо произнесла Рената, — никто, кроме меня, не знает об этой истории, потому что я поклялась хранить её в тайне. — Прямо на глазах у Соло выражение на её лице сменилось на восторг и радость, и он почувствовал укол досады от того, что ни его слова, ни усилия не смогли бы вызвать у девушки такие эмоции. — Говоришь, в следующую полночь? Сколько сейчас времени, Пинно? — Три часа ночи, — сказал он. — И это не всё. Я могу провести вас сквозь стены, чтобы вы точно остались незамеченной: я знаю старые проходы во дворце, которыми пользуются только те, кто знает о них. — Ты хороший человек, раз предлагаешь такую помощь, — сказал Соло. — Однако леди Ренате нужна одежда: у меня в гардеробе нет ни платьев, ни камиз, и она не может выйти голой зимой. Пинно кивнул: — Я попробую найти что-нибудь у прислуги. Спокойной ночи, Ваше Высокопреосвященство. — Он закрыл дверь, и Соло потянулся, чтобы снова запереть вход. — Меня вызволят, — сказала Рената с удивлением, словно не верила своим ушам. Она шла по коридору, руки её дрожали. — За всем этим стоит моя мать, — сказал Соло, следуя за ней. — В послании в монете мне наказывали защищать тебя любой ценой. Я думаю, что несмотря на то, что ситуация на грани, даже у неё ты можешь чувствовать себя в безопасности. Рената посмотрела на него: — И опять, — сказала она с горечью, — это слово «безопасность» означает, я полагаю, что люди чуть менее ужасные, чем дедушка, будут держать меня в позолоченной клетке. — То есть, ты предпочитаешь оставаться здесь, в покоях лицемера и грешника? Её глаза вспыхнули огнём: — Только если лицемер и грешник согласится приютить бедную глупую девушку с ересью в её никчёмной голове: надо полагать, она — великое обременение на его благочестии. — Это не... — начал Соло и в отчаянии оборвал себя. — Я не хотел тебя оскорбить. Я не буду просить у тебя прощения, так как ты не в милосердном настроении. Рената высоко подняла голову и не удостоила его комментарий ответом. — Я возвращаюсь спать. Разбуди меня к завтраку, будь так добр. — Она развернулась обратно в спальню, оставив дверь приоткрытой, он услышал тихий шорох, когда кровать прогнулась под тяжестью её веса. В одиночестве бремя грехов становилось невыносимым. Помилуй, помилуй. Соло прошёл в свой кабинет, к алтарю, и опустился на колени, радуясь боли и моля о помощи святого Иуду*. Он обещал Ренате не совершать покаяния, пока она не окажется в безопасности, так что он не мог очистить свою плоть от грехов, пока что. О, святой Иуда, близкий родственнику из святынь Матерью Божьей, большой Апостол и мученик, славный чудеса, что помогаешь своим почитателям, верующим в Твое успешное покровительство пред Богом в тяжёлых особых обстоятельствах...* Мысли его блуждали. Сомнение схватило его горло. Слышал ли его святой Иуда? Он открыл глаза и с ужасом посмотрел на икону на алтаре, рядом с распятием и своими чётками. …Помоги мне сейчас в моей неотложной нужде и исполни мою искреннюю просьбу. Он должен был слушать: хоть кто-то должен был, для него наступило испытание верой, плата за сомнение. Соло стал молиться с двойным усердием, но продолжал терять концентрацию. Боль, ему нужна боль, чтобы сосредоточиться, умертвить плоть. Он не ослабит своё тело, не прольёт крови, тогда он не нарушит клятву, данную Ренате. Соло потянулся за чётками и намотал их на ладонь, сжав так сильно, что оставил кровоподтёк, чтобы получить облегчение. Он прочитал себе под нос Аве Марию, отсчитав двадцать раз на чётках. Когда он закончил, на его ладони и пальцах появились с десяток маленьких круглых красных отметин, как пуговицы на сутане, но ум его был ясен и решителен, а сомнения покинули его. Соло встал и перекрестился, отложив чётки. Он поспит часок-другой здесь, на полу, проснётся и снова помолится, а завтра утром разбудит Ренату. *Барилла - натуральная сода из золы водорослей. *Апостол Иуда Фаддей *Текст молитвы из молитвенника