Snow Without Winter | Снег без зимы

Папа Сизинний Шестой, епископ Римский, викарий Христа, преемник князя Апостолов, глава вселенской церкви, примас Италии, архиепископ Римской провинции, суверен Ватикана и раб рабов Божьих восседал в своих личных покоях, кипя от злости на пришедшего к нему кардинала. — Что вы хотите нам сказать? — Прорычал он. — Флот? Какой флот? — Известие от кузена из Неаполя, — сказал удивлённый кардинал. — Ваше Святейшество, ходят слухи, что флот направляется из Неаполя, чтобы брать Тибр. — Тибр! — Закричал Папа. — И где же ваш кузен услышал такие слухи, кардинал? В публичном доме? — Нет, Ваше Святейшество, он сказал, что услышал от кого-то в доках. — Вон! — Рявкнул Папа и швырнул кубком в спешащего кардинала. Он задел его голову, а вино испачкало цукетто. — Где этот проклятый Оргольо? Где? — Здесь, Ваше Святейшество, — сказал кардинал с поклоном. — Разве мы не уплатили долг Неаполю? — Потребовал объяснений Папа. — Нет, не уплатили, — признал он. — Кто за это отвечает? — Кричал Сизинний, поднимаясь со своего места. — Нет, не говори нам: мы вспомним. Захватывающий Тибр флот — что за нелепая сказка. Мы не верим ни единому его слову. Неаполь никогда не осмелится. Где та служанка, которую вы допрашивали, Оргольо? — Он снова сел. — Освобождена, — сказал кардинал. — Она сказала правду. Ваша внучка… — Наша внучка, да, источник всего этого хаоса, — усмехнулся Сизинний. — Да-да, что там про неё? — Кажется, Ваше Святейшество… — Оргольо оглядел кардиналов и выступил вперёд, чтобы прошептать Папе на ухо: — Она, действительно, невинна перед Богом. Их допросили по отдельности, они обе рассказали одну и ту же историю: что она была девственницей до осмотра при дворе; что приходила женщина для того, чтобы удостовериться в этом факте; что наличие девственности было подтверждено; и что она, сама того не желая, выехала на прогулку на лошадях с дукой ди Фумосо, и у неё было небольшое кровотечение, но она не понимала причин, пока её не осмотрели. Сизинний побагровел и отвесил оплеуху по лицу Оргольо. Кардинал пошатнулся, на щеке у него ярко вспыхнул красный след от массивных колец, он выпрямился. — Осмотрели! — Проревел Папа. — Кто же был свидетелем с её стороны, кроме какой-то глупой служанки и некой женщины с улицы? — Служанка заявила, Ваше Святейшество, что при осмотре присутствовал кардинал. Бельё со следами крови было предъявлено двору. — Что за кардинал? — Спросил Папа. — Почему это бельё не показали нам? — Кардинал Беньямино Соло, Ваше Святейшество. Она попросила его присутствовать. Служанка говорит, что девочка очень боялась таинства брачной ночи и желала духовного утешения. Что же касается белья, то Ваше Святейшество уединились, и никто не хотел... гневить вас. — Глаза Папы сузились, затем расширились, как будто он вдруг о чём-то вспомнил. — Кардинал Соло, — холодно произнёс он. — И правда. И где сейчас этот кардинал? Оргольо нахмурился: — Насколько мне известно, Ваше Святейшество, он во дворце. — А наша внучка? — Прорычал Сизинний. — Я допросил её несколько дней назад. Меня удовлетворили её ответы, я оставил её в камере. — Оргольо выглядел встревоженным. — Чётких команд, что делать с девочкой... не было. Никто к ней не ходил. Папа, казалось, посчитал это смешным. — Камера! Камера для нашей внучки, принцессы Рима. Как уместно: она, действительно, впала в немилость. Ну что ж, ступайте и приведите Соло: мы допросим его лично. — Оргольо шагнул прочь, но тут ди Палатине резко выпрямился. — Стойте! Мы хотим, чтобы его привели раздетым — мы не доверяем ему, настолько, что могли бы вышвырнуть его, с этой его матерью-смутьянкой. Он может прятать яд, нож — что угодно. Ты, страж! Страж у двери тут же выступил вперёд и поклонился по пояс. — Ваше Святейшество, — сказал он. — Имя? — Спросил Папа. — Джио, Ваше Святейшество. — Приведи его сейчас же, и сделай, как мы сказали: он должен быть раздет. — Голый, Ваше Святейшество? — Широко распахнутые глаза стражника стали ещё шире, пока он смотрел на Папу. — Как новорождённый младенец, — сказал Сизинний Шестой, яростно глядя на беднягу. — А теперь давай, иди, пока мы не потеряли терпение и не высекли тебя.

⚜⚜⚜

— Что у нас сегодня на завтрак? — Спросила Рената, приподнимая крышку серебряного блюда. — Хлеб с мёдом, крутые яйца, солёная рыба, сушёные яблоки и свежее молоко. — Соло отошёл от окна и поставил перед ней тарелку. — Я возьму только рыбу и немного хлеба. Остальное можешь забрать себе. — Глупости, — сказала она, усаживаясь в кресло. — Тебе надо есть побольше: кто знает, что принесёт этот день? — Ладно, — сказал он, взял одно яйцо и сел. Она украдкой взглянула на него поверх чашки: он был в свежей чёрной сутане, волосы расчёсаны, холодный и усталый, с тёмными кругами под глазами, как будто после плохого сна. Рената упрекнула себя: ей не следовало так необдуманно вести себя прошлой ночью, и при свете дня все эти поступки вдруг показались очень глупыми. Очень вероятно, что он провёл без сна всю ночь, сторожа её. Теперь, однако, он смотрел на яйцо, приподняв уголок рта — почти улыбка. — Когда я был маленьким мальчиком, то воровал яйца кур в поместье моей матери, — сказал он мимоходом, и она представила его мальчиком: юным, без бремени грехов на лице, улыбающимся. — О, как она выпорола меня, когда узнала. Я не понимал, что яйца не мои, что их нельзя брать: это еда крестьян и работников поместья. Она приказала мне подойти к каждой двери, к каждому обобранному работнику и попросить прощения. — Похоже, твоя мать держала тебя в ежовых рукавицах, — сказала Рената, разбивая своё яйцо и снимая скорлупу. — Меня никогда не били менторы, даже за такие вещи, как взлом дверных замков: они оставляли это на усмотрение дедушки. — Qui parcit virgae suae odit filium, suum qui autem diligit illum instanter erudit [1], — сказал Соло. — Нет, она была доброй, только очень занятой. Я часто чувствовал… — Его голос затих, и он мельком посмотрел на неё, как будто не знал, кто именно только что говорил. — Хм... Ешь. Сегодня вечером тебя ждёт дорога. Раздался резкий, настойчивый стук в дверь, и Соло застыл. Рената повернулась и поморщилась от боли в спине, которая снова дала о себе знать: — Что там… — Сиди здесь, — тихо сказал он, встал, позабыв про яйцо на столе. Рената подумала, что, вероятно, ей лучше спрятаться: кровать большая, и она могла бы укрыться под ней. Но Соло прошёл в маленькую гостиную и открыл дверь в коридор. Она услышала низкий тревожный голос. Затем наступила тишина, и она уже была готова выбежать на поиски Соло, когда он вернулся в спальню с очень растерянным видом. Рядом с ним стоял стражник, который был Ренате не знаком. Она тут же подскочила в испуге, но Соло вскинул руку, словно благословляя. — Нет-нет, это Джио, он друг Пинно и не желает тебе зла. — Миледи, — сказал Джио и опустился на колени, прижимая руку к груди. Когда он поднялся, Рената очень удивилась мягким чертам его лица. — Папа вызывает вас в свои покои для допроса, Ваше Высокопреосвященство. — И меня? — Спросила Рената, отпрянув. Джио покачал головой. — Нет, леди. Все считают, что вы по-прежнему в темнице, где и оставил вас Оргольо. — Я, должно быть, такая мелкая букашка для этих мужчин, — с горечью сказала Рената, — что никому нет дела, жива ли я или уже мертва; я поражена, что никто до сих пор не раскрыл, где я. — Мужчины не видят то, о чём не думают, — сказал Джио, встретившись взглядом с Ренатой: на какой-то миг ей показалось, что в этих глазах кроется какая-то тайна, но она не успела её разгадать, так как стражник повернулся к Соло. — Вы придёте, Ваше Высокопреосвященство? — Приду, — сказал он решительно и побледнел. — Леди. Ты остаёшься здесь. Если всё пойдёт не так, я оставляю тебя в руках Джио и Пинно: ты должен провести её на кухню и спрятать там до полуночи. — Вы спокойно можете доверить нам её жизнь, — сказал Джио и кивнул. — Пойдёмте, друг кардинал. Вас ждёт испытание. Рената бросилась вперёд и взяла его за руку. — Бояться не нужно, — сказала она настойчиво. — Умоляю. Он вынюхивает ложь, как охотничья собака чует кровь. Соло поднёс её руку к губам и поцеловал: — Я не планирую умирать сегодня, леди. Я не буду бояться. Наш Господь со мной и с тобой... — Он запнулся, отвёл взгляд, отпустил её руку и вышел вместе с Джио.

⚜⚜⚜

Оргольо стоял рядом с большим креслом на возвышении на другом конце зала. На кресле восседал Папа, как будто решил спрятаться. «Как крыса», — с отвращением подумал тот. Когда-то он считал себя одним из самых ярых сторонников ди Палатине, но после того случая при дворе он был в полной растерянности. По крайней мере, Папа всё ещё видел его среди тех, на кого можно положиться, поэтому дозволял ему проходить в свои личные покои. Двери открылись, вошёл стражник Джио в сопровождении кардинала Соло. Стражник был мертвенно-бледным, когда отступил в сторону и поклонился Папе — тот не двигался, только смотрел на Соло со змеиным, выжидающим видом. Оргольо готов был поклясться, что мужчина сейчас зашипит. — Разденьте его, как мы приказывали, — потребовал Сизинний. — Нам не нравится этот человек, ему нельзя доверять. Джио повернулся к кардиналу. Короткий обмен взглядами, и Соло махнул рукой. — Не стоит утруждать стража, — сказал он громко, так, чтобы все в комнате услышали. — Я разденусь сам. — Мы отдали приказ, — прорычал Папа с подозрительным взглядом. — Разденьте его, сейчас же. Стражник кивнул и снова повернулся с каменным лицом. Ловкие смуглые пальцы расстегнули пуговицы и сняли сутану с Соло, он остался в тонкой батистовой рубашке, тёмных свободных брюках, чулках и в обуви. Джио протянул руку и стянул рубашку через голову кардинала. Сизинний разгневался: — Мы не приказывали обходиться с кардиналом, как с куклой, Джио. Стражник неуверенно оглянулся и сдёрнул брюки. Папа усмехнулся, увидев выражение лица Соло, и откинулся на спинку сидения, пока Джио грубо снимал обувь, сдирал чулки, затем двинул, для верности, копьём по бедру и, наконец, сорвал льняные панталоны — и вот, кардинал Беньямино Соло, стоял голый точно, как и в тот день, когда он появился на свет, и смотрел прямо на Папу. Он ничуть не смутился, даже когда Джио отступил и отвёл глаза. Оргольо оглядел его: тело ещё молодое, крепко сложенное, широк в груди и талии; бледная кожа усеяна синяками и шрамами, старыми и новыми, самыми свежими были синяки на спине и заживающий порез на лице. Несколько кардиналов пробормотали, что «этот человек расплачивается за покаяние телом, а не кошельком». — Мне подойти и преклонить колени, Ваше Святейшество? — Спросил он. Сизинний подался вперёд, сверкая глазами. — Да. — Он протянул руку, Соло зашагал по мраморному полу. У него была странная походка: какая-то неуклюжая, косолапая, но от этого не менее завораживающая. Опустившись на холодном полу на колени, он поцеловал кольцо Папы, затем встал и отступил назад, глядя на Папу ничего не выражающим, открытым взглядом. — Чем могу служить, Ваше Святейшество? — Спросил он. — Расскажите нам, для начала, что вы видели в ту ночь, когда нашу внучку осматривала некая женщина с улицы, — сказал Папа. — Конечно, — спокойно сказал Соло, — и я клянусь своей бессмертной душой, что всё, что я скажу, будет правдой. В тот день леди Рената подошла к моему столу в казначействе Ватикана: она была взволнована и испугана из-за объявления о проверке её девственности. Мы поговорили в моём кабинете, так как дело было… очень личное. На её месте мне бы не хотелось обсуждать такие вещи в присутствии других мужчин в казначействе. — Да, а потом? — Спросил Папа. Оргольо старался не смотреть: ему было неловко от наготы, даже если бы Соло и не был похож на, так сказать, варвара в представлении греков [2]. — И каков же был характер вашего разговора? — Я задал ей несколько вопросов, пытаясь разузнать, чего она так боится. Она призналась мне, что не понимает, что такое девственность и что представляет собой осмотр. Я объяснил ей всё, как мог, и тогда она сказала… стало ясно, что она вообще не понимает, что такое блуд и что такое брачное ложе, имея только детские представления об этом вопросе. — И вы ей рассказали? — Рявкнул ди Палатине. — Вы развратили нашу внучку знаниями о плотском, кардинал Соло? Соло поднял голову, в его глазах появилось какое-то странное выражение. — Не желая посылать девятнадцатилетнюю девушку на брачное ложе без малейшего представления о том, что её ждёт, да, я рассказал ей, сухо и прямо. Она не поверила мне, Ваше Святейшество, и решила, что я насмехаюсь над ней. Кардиналы зароптали. Оргольо взглянул на Папу, который выглядел так, будто находится на грани инсульта. — А потом? — Спросил он. — Потом она начала вспоминать разные разговоры: безвинные беседы с придворными леди, прислугой и так далее — она поняла наконец, что имелось в виду. Она вспомнила, как они рассказывали о знатных девушках, потерявших девственность из-за верховой езды или от других видов активности, а затем очень забеспокоилась, что могла лишиться девственности, даже не подозревая об этом, и, если с ней такое произошло, выразила желание не огорчать этим фактом Ваше Святейшество. Все взоры обратились к Папе. Он сидел, кипя от злости. — Действительно, — выплюнул он наконец, — помнится, девчонка мимоходом упоминала что-то в этом роде. А как же женщина? Соло продолжал: — Леди Рената рассказала мне, что прислуга знает одну женщину, повитуху, хорошо разбирающуюся в тайнах женского тела, и я поклялся, что немедленно её разыщу, если это облегчит её тревогу перед осмотром. В тот же вечер я отправился на поиски, одевшись в простую одежду, и нашёл её на одной из римских улиц, где она торговала травами и припарками. Я тайно привёл её в Апостольский дворец и проводил в покои леди. Служанка Бамбина была свидетельницей. Описать ли мне осмотр? — Расскажите, что там обнаружила та карга, — холодно сказал Сизинний. — Девственность, — спокойно ответил Соло, — в целости и сохранности. Леди Рената вздохнула с облегчением и поблагодарила её за работу. Повитухе заплатили дукат, и Бамбина увела её. — Под глазом мужчины дёрнулся мускул, настолько быстро, что Оргольо подумал, что ему показалось. — После этого я благословил леди, пожелал ей крепкого сна и удалился. — И вы клянётесь, что всё сказанное вами, — правда? — Клянусь, — сказал Соло. — Клянусь своей душой, святой матерью-церковью, кровью Христа, Пресвятой Богородицей, — он перекрестился, наступила оглушительная тишина. Все присутствовавшие кардиналы пытались удержаться от взглядов на Папу. Старик оглядывался вокруг себя, словно загнанное животное. Его поймали: все свидетели рассказывали одну и ту же версию, все детали совпадали, а он, викарий Христа, несправедливо избил свою собственную плоть и кровь в гневе перед всем двором. Оргольо подумал, что почти уверен в том, что последует дальше: ди Палатине никогда в жизни не признавал своей неправоты. Несомненно, он будет искать ложных показаний. — Понимаем, — сказал Папа. — А вы уверены, что она не совершала блуда? — Да, — бесстрастно ответил Соло. — До меня не доходило ни единого слуха, её поведение не в чем упрекнуть; любой человек здесь может засвидетельствовать этот факт. Папа встал, но Оргольо никак не отреагировал на его взгляд, ему было всё равно. — Известно, — сказал он таким холодным, как зимний мороз, голосом, — что ей нравился Паво ди Дамероне, и ей было приятно его общество. Соло покачал головой. Оргольо привиделось, или его челюсти сжались от какого-то сдерживаемого чувства? — Скажу вам, Ваше Святейшество, она не блудила с этим человеком. Она никогда даже не прикасалась к нему несмотря на то, что, возможно, и нравился ей. — Нет? Что, даже ни один стражник ей не приглянулся? — Папа подошёл ближе. Соло не двигался. — Конечно, нет, Ваше Святейшество. У неё доброе сердце, она любит говорить со всеми служанками, стражниками, мальчиками-слугами: это едва ли можно назвать блудом. — И она никогда не исповедовалась вам, что посмотрела на мужчину с вожделением на сердце? — Спросил Папа, сощурив глаза. — Никогда — кардиналу Соло, её самому доверенному исповеднику? — Ваше Святейшество, — сказал Соло усталым голосом, словно объяснял какой-то простой катехизис невнимательному четырёхлетнему ребёнку. — Я не могу нарушать тайну Исповеди, это мой абсолютный долг перед Богом, впрочем, как и каждого здесь присутствующего. Папа побагровел, а кардиналы одобрительно зашептались, бросая друг на друга стыдливые взгляды. — Мы спрашиваем вас под клятвой! Неужели вы собираетесь дерзить Папе, викарию Христа? Глаза Соло оживились. — Папа просит меня согрешить. Должен ли я выполнять? Папа требует, чтобы я нарушил обет, сообщил ложные сведения: должен ли я выполнять? Сизинний стоял в бешенстве. — Бог потребовал, чтобы Авраам принёс в жертву своего сына Исаака: разве это не грех? И всё же Авраам… — Авраам не совершил того деяния, — отрезал Соло и, казалось, что он стал выше ростом, даже будучи раздетым. Голый мужчина в комнате, набитой кардиналами, должен выглядеть нелепо, но Оргольо казалось, что он похож на Давида, убившего Голиафа. — Авраам действовал из желания повиноваться, и ангел Божий остановил его руку до того, как дело было сделано. Когда же вы остановите мою руку от греха попрания тайны Исповеди, Святейшество? Когда я открою рот? После того, как мелкие прегрешения женщины, вроде зависти к платьям и сомнений в будущем, открылись перед всем Апостольским двором? Когда?! Последний крик прозвенел по комнате, как колокол, воцарилась полная тишина. Сизинний, раскрасневшийся от ярости, схватил трость, замахнулся и со всей силой обрушил удар на лицо Соло. Но удар так никогда и не достиг своей цели — вытянутая рука Соло остановила трость с таким громким треском, что все мужчины в комнате подпрыгнули, и Соло с лёгкостью выхватил её из пальцев старика. Никто не шевелился. Никто не осмеливался даже вздохнуть, потревожить воздух этой роскошной комнаты и разыгравшуюся перед ними картину. — Это, — сказал он, выставляя трость напоказ, — ах, вот это. — Его тёмные глаза метнулись к лицу Папы, и несколько человек инстинктивно отпрянули от этого чёрного, холодного вида. — Не бейте нас, — сказал Папа, и вдруг он сжался до жалкого старика, хрупкого и трясущегося. — О, добрый кардинал, это был грех, грех замахнуться на вас, грех гнева: мы стары-стары и слабы. Соло поднял трость, и мужчина отшатнулся, однако кардинал переломил пополам изящную ореховую древесину о своё колено так легко, будто она была сделана из бальзы. — Вы больше никогда никого не будете бить, — сказал он голосом холодным и чёрным, как из самого Ада, и отбросил обе половинки трости в сторону. — Et dederunt mihi in testimonium, — сказал он, оглядывая собравшийся двор. — Vos testes mei omnes [3]. — Он указал на свои интимные органы, пожав плечами, отчего все засмеялись. — Я вернусь в свои покои и помолюсь за вашу душу, Ваше Святейшество. Вы встревожены и, несомненно, захотите помолиться. Я нахожу, что покаяние через умерщвление плоти действует как великий бальзам на душу. Папа продолжал щуриться холодными, как лёд, глазами: — Уходите, — прорычал он. — Уходите и больше не смейте показываться при нашем дворе. Соло поклонился, подобрал свою разодранную одежду и вышел вместе со стражником Джио, чьё лицо оставалось неподвижным и безмолвным, как камень.

⚜⚜⚜

— О, signore, мне так жаль, простите меня, — снова и снова повторял Джио. Покинув покои Папы, он пребывал в состоянии крайнего возбуждения, и никакие слова Соло не могли его успокоить. — Я уже сто раз сказал, что ты прощён, друг Джио. Не надо так волноваться из-за меня. — Соло пытался просунуть руки в рукава сутаны, но голова кружилась от паники и ликования: он посмел перечить Папе, он бросил трость, он перечил Папе. Он даже не думал, что способен на такое, и всё же... ведь он способствовал противостоянию ди Фумосо, когда помог Ренате избавиться от того, что тот так от неё желал. Никто не может служить двум хозяевам. Ужас от всего этого, смешанный с радостью, грозил задушить его. Он не испытывал ничего похожего уже много лет — лет десять, а то и больше. Что бы сделал ди Палатине? Он не хотел даже думать об этом. — Только вот, только, — выдохнул Джио, и когда они приблизились к его покоям, Соло повернулся и посмотрел ему прямо в лицо, и именно тогда он понял, как обвели вокруг пальца его и весь Апостольский дворец. — Ты не мужчина, — сказал Соло, шок от этого вывел его из помешательства. Полный рот, широко раскрытые глаза, узкий подбородок — всё сразу стало ясно. Он, нет, она, — потому что это явно была женщина, как он мог быть таким слепым — в изумлении посмотрела на Соло. — Я… Он продолжал идти, глядя только прямо перед собой. — Всё, мир. Я не зачту это за грех, Бог знает, что у тебя на сердце и почему ты решила отказаться от женской одежды, чтобы жить жизнью мужчины. С открытым ртом она ускорилась, чтобы догнать его. — Вы не расскажете? — Прошептала она. Соло покачал головой: — Нет, и... ох, сейчас я понимаю твой шок. Мне очень жаль, signorina, что тебе пришлось силой раздевать меня и смотреть на меня без одежды. Могу поздравить, сохранить лицо в подобной ситуации — большое достижение. По-моему, Оргольо чувствовал себя гораздо хуже тебя. Она невольно улыбнулась: — Я видела вещи, которые шокировали бы немало мужчин, кардинал. Возвращайтесь в свои комнаты и успокойте леди Ренату: уверена, она очень волнуется о вас. Я тут пройдусь тихонько, послушаю, что говорят. Раз у меня теперь две личины, я могу выбирать, в которой мне сегодня быть разумнее. — Кстати, как зовут твою женскую личину? — Спросил Соло, шагая вперёд. — Джанна, — тихо сказала она. — Боже мой, — задумчиво произнёс Соло. — Разве это не арабское слово, на языке мавров? — Да, — последовал ответ в обороняющемся тоне, — и я очень прошу не расспрашивать меня о моей мавританской вере. Ещё год назад Соло упрямо настоял бы на обращении в христианство или, как минимум, споре. Теперь, с этой победой, укрывавшей его как плащ, он не мог всего этого сделать: разве не он только что перечил Папе, викарию Христа? Неужели он обрёк себя на отлучение? Ему было всё равно. — Я не собираюсь давить на тебя, Джанна. Иди и делай, что должна. — Благодарю вас, сэр, — сказала Джанна, и они подошли к двери, к Пинно, который всё ещё стоял на своём посту. Его лицо потеплело, когда они подошли ближе. — Как поживаете, Ваше Высокопреосвященство? — Спросил он. Джанна ответила за Соло, который был занят застёгиванием сутаны. — Мне пришлось его раздеть, а ещё он посрамил Папу за то, что тот натворил в присутствии кардиналов. Никогда такого не видела, Пинно. Уверен, что Его Святейшество уже строит планы, как избавиться от него. С глухим стуком и скрипом Рената отперла засов главной двери и открыла её. Она всё ещё была в ночной рубашке Соло, держала распятие из его передней наготове, как оружие, вид у неё был яростный. Однако, когда она увидела их, то остановилась и опустила распятие с облегчением на лице. Соло подумал, как она прекрасна. — Кардинал? — Воскликнула она. — Ты собиралась избить меня моим собственным распятием, леди? — Спросил он, чувствуя, как расплывается в улыбке. Она покраснела. — Я подумала, что это какой-нибудь другой стражник или кардинал. Как там прошло с моим дедушкой? И почему ты без обуви? — Я посрамил его, — сказал он и почувствовал прилив энергии от восторга и изумления на её лице. — Он принудил меня раздеться перед небольшой группой доверенных лиц, и я думаю... Я думаю, что их симпатии склонятся на нашу сторону, а не на его, леди. — В порыве радости он схватил её за руки. — Я сломал его трость. Наш стражник Джио был свидетелем. — Не может быть, — выдохнула она, вне себя от радости и ужаса. — Чистая правда, леди, — сказала Джанна, широко улыбаясь. — Он высказал ему прямо в лицо, а когда Папа попросил его нарушить тайну Исповеди, чтобы раскрыть ваши секреты, он отказался. — Глаза Ренаты распахнулись и заблестели, она посмотрела на него, и в голове Соло пронеслась мысль, что он мог бы умереть счастливым, зная, что доставил ей столько радости. — Да, — сказал он, — сломал об колено, бросил на пол и сказал ему, чтобы он никогда больше не смел бить ни меня, ни ещё кого-нибудь. — Глаза Ренаты наполнились слезами, она улыбнулась ему такой блаженной улыбкой, что Соло решил, что его сердце вот-вот разорвётся. Он подхватил её за талию, поднял и покружил, как это делают мужчины в танце. Она в чистом счастье вцепилась в его плечи. — Ты сделал это! Сделал! О-о, я могла бы поцеловать тебя, — выдохнула она и покраснела с головы до пят. Когда он поставил её на ноги, она, запинаясь, сказала: — Это... я… Джанна кашлянула: — Я пойду и поищу для вас одежду, леди. Мы можем спрятать вас на кухне, в конце концов, Папа может дойти и до вас. — На кухне, — сказала Рената, с трудом поворачиваясь к Джанне. — Да. Пожалуйста, Джио. И держи ухо востро, чтобы мы могли быть в курсе его замыслов. — Да, леди, — сказала Джанна, и они с Пинно вышли из комнаты. Соло выпустил из рук талию Ренаты и запер дверь. Он очень горько пожалел, что ему пришлось отпустить её, но она робко отошла, назад, к двери спальни, и Соло почувствовал, как досада переполняет его грудь. Она оговорилась. Она не хочет, чтобы я прикасался к ней, и не хочет целовать меня. За неё говорила радость, только радость, а не истина.… но разве он не должен быть доволен, что девушка не чувствует к нему вожделения? — Не надо стыдиться своих слов, леди, — тихо сказал он, соблюдая дистанцию между ними. — Ты говорила на эмоциях. — Он ведь не навредил тебе? — Спросила она, поворачивая голову. Её голос звучал странно. — Нет, — Соло остановился на полпути к двери в неуверенности. — Ты плачешь? — Нет, — сказала Рената, шмыгая носом. — Да. — Она обернулась, и он увидел её глаза, влажные от слёз. — Ох, я даже не знаю, что чувствовать, что говорить, что делать. Не могу поверить, что кто-то выступил против моего дедушки. Я... я злюсь, потому что ему никогда не говорили ничего наперекор, даже я сама не выступала. И всё же... Я думаю, что после твоего поступка, он отомстит тебе. Он гордый, старый и... И я думала, что люблю его, но теперь вижу, что нет. Он не давал ни единого шанса любить его, кардинал. Даже когда я была ребёнком и приносила ему цветы, называя его Нонно. — Ты же выступила против него, — напомнил он, подходя ближе. — Когда отказалась отдать ди Фумосо свою девственность, разве это нельзя назвать противостоянием Папе? Рената моргнула. — Хм. Я не думала об этом в таком смысле. Да, наверное, можно и так сказать. — Её щеки сильно покраснели. — Это грех, кардинал? Неповиновение Папе? — Нет, — тихо сказал Соло. — Нет, противостоять такому человеку не грех, и я больше не верю, что это Бог избрал его, это сделали люди, и он обманным путём занял своё место. — Руки его дрожали: сказать такое было сродни ереси, измене, предательству… — Хорошо, — твёрдо сказала Рената. — Бог не может говорить его устами, не тогда... — но голос её дрогнул, и она опустила глаза. — А вдруг может, — прошептала она с сомнением в голосе. — Вдруг Бог открыл ему мой грех, грех обмана, когда я потребовала, чтобы ты помог мне опозорить ди Фумосо. — Её блестящие от слёз глаза снова смотрели на его лицо, а щёки побелели, как бумага. — Значит, я заслужила свою порку. — Нет, — сказал Соло и, подойдя ближе, обнял её за плечи. — Нет, Рената. Обман этого человека не грех. — Конечно же, грех... — Слёзы текли по её лицу, быстрые и горячие. Она смотрела на него, сжав губы. Соло не мог этого вынести: он обхватил её лицо ладонями и погладил по щекам, вытер слёзы большими пальцами. Он бы прижался лбом к её лбу, но был слишком высоким, поэтому решил действовать разговорами. — Нет, Рената. Ш-ш-ш. Послушай меня. Помнишь Ветхий Завет, Книгу Судей? Аод, сын Геры, из колена Вениаминова. Его послали к нечестивому Моавитскому царю под предлогом подношения даров. Он испросил себе тайную аудиенцию у царя, сказав, что имеет тайное послание от Бога, и, вынув меч с правого бедра, нанёс смертельный удар, затем он сбежал, и… — И в стране наступил мир на восемьдесят лет, — выдавила из себя Рената, качая головой, проливая ещё больше слёз. — Но, кардинал… — Вот, — сказал Соло срывающимся голосом, поглаживая её по щеке, виску, по волосам, безумно, отчаянно желая утешить её, — вот, ты видишь, это не грех, ибо Библия говорит, что мир настал в результате обмана, и, как писал святой Матвей, блаженны миротворцы. — Реи, моё милое дитя, нельзя считать, что ты заслужила такое обращение. Вовсе нет, нет, и каждый удар по твоему невинному телу разрывал мою душу в клочья. О, Реи! — Он обнял её, прижал к груди. Она, всхлипывая, прижималась щекой к его пуговицам. Слёзы потекли из его глаз на её волосы, ужалив рану на лице, но он ничего не чувствовал: ни ран на собственной спине, ни боли. Он держал Ренату в своих объятиях, всё остальное было неважно. Её рыдания затихали, чего он ужасно боялся, так как это означало, что ему придётся снова отпустить её. — Я думаю, — прошептала она хриплым голосом, — что скорее всего я всю жизнь обманывалась, думая, что цель всего моего существования сводится к подчинению и угождению воле дедушки, я... я хотела угодить ему, потому что угодить ему всё равно, что угодить Богу. Сейчас… я не знаю, что мне делать, куда идти, где моё место в жизни. — И кому ты должна угождать? — Спросил Соло, глядя на неё сверху вниз. Она отступила назад и вытерла лицо. Она грустно усмехнулась: — И это тоже. Или, кардинал, в Священном Писании: один говорит — одно, другой – другое, и так продолжается, пока голова не пойдёт кругом. Или, когда я читаю Писание на латыни, то смысл, кажется, отличается от того, как трактуют его другие люди. Я, конечно, не священник, не епископ, не кардинал, чтобы обладать великим духовным пониманием, но мне кажется, что Бог, который знает, когда воробей упадёт на землю, мог бы разъяснить свой замысел, чтобы всем людям было понятно, что Он от них хочет. Вот таким образом я, оказывается, уже и не знаю, как лучше угодить Богу. Своему пониманию я не доверяю, так как смотрю сквозь мутное стекло, но и учёным людям нельзя доверять, так как у них такие же недостатки, просто потому что они тоже люди. Соло еле удержался от улыбки: — И вправду, — сказал он, наклоняясь, чтобы поднять тяжёлое распятие. — Тогда я принесу свою Вульгату [4], мы вместе откроем её и вместе обсудим первый же стих, на который упадёт наш взгляд, чтобы понять, есть ли в нём какой-нибудь тайный смысл. Она прижала ладони ко рту: — О, да, пожалуйста! Это ведь не ересь, да? — Даже если допустить, что ересь, то пусть нас судит Бог, а не твой святой старый дед-чернослив, — сказал кардинал Соло, и Рената громко рассмеялась, прикрывая рот в шоке от своей невоспитанности, затем она последовала за ним в комнату, где были его кабинет и алтарь. Он положил распятие на место, взял Библию, открыл, просунул палец между страниц и указал на одну из выпавших. — Quam pulchrae sunt mammae. — Он поперхнулся. Рената склонилась над его плечом и закончила стих вслух: — Tuae soror mea sponsa pulchriora ubera tua vino et odor unguentorum tuorum super omnia aromata. Хорошо. — Её щёки порозовели, как и кончик носа. — А. Песнь Песней, я вижу. Он закрыл глаза, жар залил его лицо: — Прошу меня простить. — О, нет, никакого прощения. Переведи мне, кардинал, или ты мне откажешь? — Он открыл глаза, и да, она смотрела прямо на него, в её глазах плясало озорство, несмотря на смущение. Она, бесспорно, собралась убить его с помощью унижения. — Как ты пожелаешь. О, как любезны ласки твои, сестра моя, невеста, о, как много ласки твои лучше вина, и благовоние мастей твоих лучше всех ароматов. — Интересно, Бог послал ему это в наказание за то, что он осмелился высказаться против Своего викария. Рената оглядела его с весьма необычным выражением лица. — Нет-нет, — сказала она, — ты всё неправильно сказал. Ты должен читать стих подобающе, как будто говоришь своей возлюбленной, а не таким тоном, будто ты на заупокойной мессе. Разве Соломон написал песнь не для своей невесты? — У меня... — Она явно дразнила его. — У меня нет невесты, Рената, и никогда не будет. Это было определено в тот день, когда я принёс свои обеты. Рената покачала головой. Такое оправдание она не приняла. — Ты мог бы просто притвориться, не вижу проблем. Если бы у тебя была невеста, как бы ты прочитал ей эти строки? В горле у Соло как будто что-то застряло, во рту пересохло. — Тогда я выполню твоё приказание, — произнёс Соло. Он облизнул губы языком, его сердце бешено застучало. Он шагнул ближе к Ренате, остававшейся на месте. — О, как... любезны, — прошептал он тихо и таинственно, смакуя каждое слово, её глаза впились в него, словно их притягивала некая невидимая сила, — ласки твои, — и он приблизился настолько, что увидел, как мурашки бегут по её шее, — сестра моя, невеста. — Его рука дерзнула приблизиться к упомянутой части тела, к ткани ночной рубашки. Рената вздрогнула, поспешно отдёрнув голову и обнажив красивую шею и следовавшую ниже — линию плеч, но не сдвинулась, давая понять, что он не зашёл слишком далеко. Осмелев, он наклонился и позволил своему рту замереть прямо над её кожей, не прикасаясь, и тихо вздохнул. — О, как много ласки твои лучше вина, — продолжал он, мягко и тихо, и позволил костяшкам своих пальцев скользнуть вверх по её шее, до подбородка. Она покраснела, ей стало тепло, слишком тепло. — И благовоние мастей твоих… — Губы Соло были так близко у её щеки: если бы он наклонился и поцеловал её, что бы она сделала? Что бы сделал он? Он ограничился лёгким касанием губами её щеки, настолько лёгким, что можно было бы притвориться, что ничего не было. — …лучше всех ароматов. — От неё не пахло туберозой, только чистым бельём и миндальным маслом. Но это не имело никакого значения. — Ах, — пробормотала она, не двигаясь, — да, вот… как-то так... Соло не мог дышать. Он чувствовал себя в ловушке, его нос практически зарылся в её волосы. — Неужели мы так и продолжим исполнять оставшуюся часть Песни Песней? — Спросил он, его голос стал низким и грубым, охрипшим от желания. Рената переступила с ноги на ногу и повернулась, затем… Её рот. Её губы были мягкими, безумно мягкими, такими восхитительно сладкими, гладкими и тёплыми; её рот был прижат к его губам, её губы на его губах, её дрожащая маленькая ручка потянула его руку к её груди. Соло ощутил в своей ладони вес груди, дерзкой и упругой, затвердевший сосок под тканью рубашки, гладкость и жар. Он застонал ей в рот, его губы двигались сами по себе, а его плоть, откликаясь, набухла до полной, ноющей жизни под сутаной. «Сотовый мёд каплет из уст твоих, невеста», — думал он по-идиотски, пальцы его дрожали, как у старика, — «мёд и молоко под языком твоим». Соло приоткрыл рот, намереваясь что-нибудь cказать — что угодно — но его язык нашёл её губу, грязно скользнул по мягкой плоти, почти поставив его на колени. Затем она ответила ему тем же, проведя языком по его рту, зубами прикусив его губу. Поступай с другими так, как хочешь, чтобы поступали с тобой. Его плоть желала её, горела по ней, нуждалась в ней: «…ибо лучше вступить в брак, нежели разжигаться». — Остановись, — выдохнул он, его голова стала проясняться, когда он оторвался от её губ. Слёзы текли по его щекам, он снова ощущал боль, жжение, агонию, пока её руки сжимали его плечи. — Остановись, молю тебя, Реи, я не могу вынести этого, не могу. — Ох, — выдохнула она, глаза её горели, а щёки раскраснелись. Губы красные и влажные, и он не имел права смотреть на них и не будет. — О, я-я... мне очень жаль, умоляю тебя, прости меня, — на её глазах снова выступили слёзы. По его вине, его вине: она была так счастлива, а теперь снова плачет из-за него. Соло отпустил её и отшатнулся. В животе у него всё сжалось в узел, голова болела, глаза горели, тело изнывало. Он не мог сдержать слёз, слёз стыда, боли, горя. — Ты понимаешь, что ты со мной сделала? — Прохрипел он, проводя рукой по неоцарапанной стороне лица. — Господи помилуй, Рената. Я никогда не прикасался к женщине, и ты врываешься в мою жизнь как будто... ангел, или дьявол, не знаю кто. Но я никогда столько не каялся за грехи похоти, как в последние месяцы. Святой Боже, помилуй меня. Иисус Христос, помилуй меня. — Колени Соло подогнулись, и он рухнул на пол, задыхаясь потоком молитв и рыдая, уткнувшись лицом в ладони. — Господи помилуй, Христос помилуй, Богородица помилуй, святой Иуда помилуй. Рената закрыла лицо руками и выбежала из комнаты. Он не мог сдвинуться с места, не мог пойти за ней. Грехи давили на него всей тяжестью, словно сделанные из железа, он не двигался, стоя на коленях в мольбах на твёрдом мраморном полу. 1. Кто жалеет розги своей, тот ненавидит сына; а кто любит, тот с детства наказывает его. 2. В представлении греков цивилизованные мужчины обладали скромными размерами 3. И дали они мне свидетеля, вы свидетель всего меня (небольшая игра слов про тестикулы) 4. Латинский перевод Священного Писания