Snow Without Winter | Снег без зимы

— Говорят, что кардинал Соло предстал перед Папой и самым праведным образом подверг его порицанию, — сказала леди Фалена, стоя за большим столом в палаццо Органа. — Говорят также, что Папа заставил его раздеться догола из опасения, что он мог тайно пронести какое-нибудь оружие. — Палатине труслив и всегда любил насмешки и издёвки, чтобы казаться значительнее, — сказала леди д'Органа со своего места во главе стола. — Меня не удивляет, что он так обошёлся с кардиналом. Какие новости о девочке? — Всё ещё надёжно укрыта, леди, — сказала Роза. — Последнее, что я слышала — два часа назад — она цела и невредима и всё ещё пребывает в покоях кардинала. Он оберегает её. — Хорошо, — сказала леди д'Органа. — А Папа? По-прежнему вообще о ней не думает? Он не узнает, где она? — Скорее всего, нет, — сказала Роза. — Я думаю, мадам, что сейчас его гораздо больше волнуют слухи о войне и своих кардиналах, чем внучка. Он пытался вынудить Соло нарушить тайну Исповеди перед своими доверенными кардиналами, а теперь боится, что они тоже обратятся против него. Какие новости о флоте в Неаполе? Скиокко шагнул вперёд. — Герцогиня Стретта уехала сразу же и уже спешит туда, но доберётся до места не раньше вечера, леди. Она взяла самую быструю лошадь из тех, что были. Я написал ди Дамероне, как вы и приказали, и, вероятно, мы услышим вести от него не раньше, чем через несколько недель. — В глазах сondottiero* была полная решительность. — Если понадобится, я поеду лично. Леди д'Органа кивнула. — Наверняка через несколько недель придётся. Девочку нужно немедленно увезти, в целости и сохранности, и без всяких мужчин. Мы должны благополучно вывезти её из Рима. Я думаю, Флоренция — отличный выбор: у герцогини Стретты прекрасная вилла в сельской местности, под хорошей охраной. Я останавливалась там раньше. Мы могли бы отправить девочку с моей печатью и письмом, чтобы уберечь её от войны. — Значит, мне подать сигнал, чтобы её уводили? — Спросила Роза. — Да, в полночь, как и было условлено: смена караула снаружи в три часа ночи, и чем меньше глаз вокруг, тем лучше. Каделла? — Служанка вышла вперёд, делая реверанс. — Ты пойдёшь с Розой: компания глупеньких служанок не вызовет никаких подозрений. И принеси ей, ради Бога, какую-нибудь одежду, бедная девочка, вероятно, там утопает в старых сутанах моего сына, и это не подойдёт для маскировки.

⚜⚜⚜

Рената чинно сидела, не отрывая глаз от игральной доски. Соло появился из своего кабинета, когда она забавлялась тем, что шпильками для волос открывала замки на окнах (старый трюк, которому давным-давно научила её Роза в Остии) — бледный, но суровый, как будто готовность к чему-то поселилась в нём, — и вежливо спросил, не хочет ли она сыграть в шахматы. Она слишком боялась спросить, не нарушил ли он своё обещание и не совершил ли покаяние, умерщвляя плоть, но, судя по тому, как он сидел на своем месте, это нельзя было исключить. Поэтому они просидели так два часа в его кабинете за маленьким столиком у окна и не произнесли почти ни слова, за исключением того момента, когда он поправил её ход. — Нет, — сказал он, вырывая её из задумчивости, когда она начала двигать ладью, — только слоны [англ. bishop – епископ] ходят по диагонали. — Ох, — сказала она, убирая фигуру и хмурясь. Сложная игра, эти шахматы. Ей она нравилась, но требовалось поработать, чтобы запомнить, что могут и не могут делать фигуры. Вместо ладьи Рената выбрала слона и поставила его вперёд, к ферзю Соло. — Вот так. — Да, — сказал он и нахмурился: слон заманил его ферзя в ловушку у края доски в окружении её пешки и коня, он не мог пойти ферзём. — Хм, — он походил королём, и она сделала последний ход конём, чтобы окружить его и поймать в ловушку. — Ха! Это... я победила? — И правда, — сказал он. — Что значит, что наш счёт... четыре победы за мной и одна за тобой. — Ой, молчи, — сказала Рената, наморщив носик. — Почему бы ферзю не съесть слонов и не прийти на помощь королю? — Потому что игра так не работает, — сказал он с возмутительным спокойствием. — Но в реальной жизни ферзь [прим.: англ. Queen – королева] может так сделать, — она нахмурилась, глядя на доску. — Разве не логичнее, если бы ферзь не делал всех тех же ходов, что и король, но мог бы выйти из своего собственного шаха и съесть одну из атакующих короля фигур. — Хмм. И мы принесли бы в жертву ферзя, единственного на твоей доске, ради фигуры короля. Мрачноватая жертва, я думаю. — Вовсе нет, потому что ферзь не настолько важный, как король, — с горечью сказала Рената. — Возможно, он пойдёт в расход ради чего-то другого на доске. — Рената, — сказал Соло усталым голосом и потянулся бледной рукой к её ладони, но в последний момент остановился и положил руку на стол ладонью вниз. — Тогда слону придётся спасать ферзя, — пробормотал он, и Рената поняла, что он говорит не об игре. Она вздохнула. — Да, тогда ферзя заблокирует слон, и он не сможет делать ходы. — Рената украдкой взглянула на Соло. Его вид был непроницаемым. Она снова опустила глаза, чувствуя горечь. — Значит, всю доску надо сжечь, ничего хорошего из этого не выйдет, — она вытянула руку и с грохотом смахнула фигуры. — Я очень надеюсь, — тихо сказал он, — что ты не чувствуешь себя так, будто я поставил тебя в затруднительное положение... — его щёки покраснели, и он на мгновение запнулся. — Я... то есть ты не чувствуешь себя здесь, как в ловушке, в обществе человека, который борется с грешными мыслями о тебе. Я не прикоснусь к тебе, так как это будет против твоей воли и воли Божьей. — Против моей воли, — недоверчиво повторила она. — Против — моей воли? Ты что, оглох? — Она встала, чуть не опрокинув доску, щёки ее горели. — Я призналась тебе, что желаю тебя! Я... я сказала, что мне не так уж не понравилось то, как ты со мной обращался, когда перевернул меня через колено и отшлёпал, как капризного ребенка, по моей... во имя всего святого, неужели все мужчины такие слепые? Боже мой! — Слепые? — Спросил он, тупо глядя на неё. — Ты... ты... я думал, что ты пошла на это, чтобы поиграть, чтобы позлить меня. — Я поцеловала тебя! — Воскликнула она. — Я никогда в жизни не целовалась с мужчиной так; неужели ты счёл меня неискренней или лгуньей, когда я говорила, что желаю тебя? — Господи помилуй, — сказал он, поражённый. — Нет, леди. Нет, ты не желаешь меня, ты желаешь большего: чувств, эмоций и экстаза, которые проникли в твою душу и пронзили в самое сердце в ту ночь, когда я оказал тебе услугу, вина на мне. Я не должен был прикасаться больше ни к каким местам, кроме того, о котором ты попросила. Я позволил дьяволу направлять меня, мои руки, мои слова и мысли, и за это я покаялся. — Я не желаю экстаза, — выдохнула она, чувствуя, как вся её душа сжалась от смущения. — То есть... Мне бы хотелось повторить, но я хочу тебя, кардинал. — Но... ты не можешь хотеть меня, — сказал он, и в его голосе сквозило недоумение. — Я... я на десять лет старше тебя... Я убивал мужчин, женщин, мучил их со всей имеющейся у меня силой. Я дал обет безбрачия, святые обеты, обеты, которые я принёс, когда ты была ребёнком. — И ты был ребёнком, когда принёс их, — сказала она. — Ты говорил, семнадцать. Ты был моложе меня нынешней и понятия не имел, в чём клялся. Как это может быть справедливо? Как это может быть правильно? Неужели человека с завязанными глазами можно заставить поклясться, что он никогда не будет стоять под солнцем, если он никогда не видел его: его тепло, красоту, час, когда весь мир превращается в золото? Что это за жестокость? Он пристально смотрел на неё. Рената не могла отвести от него взгляда: орлиный нос, длинные ресницы над глубоко посаженными добрыми глазами, полные губы и слабый подбородок, высокие скулы и родинки, рассыпанные по его коже, как звёзды. — Реи, — сказал он, его голос превратился в тихий шёпот, в молитву. — Реи, я не могу. Мы не можем. Я могу быть твоим верным другом, доверенным кардиналом, советником, доверенным лицом, но я не могу быть ни твоим любовником, ни мужем. Мужем. Она закрыла глаза, и в памяти возник образ, мечта, которую с нежностью выстраивала для себя в последние дни: они вдвоём, муж и жена, живут вместе в прекрасном маленьком каменном доме в Остии, у моря, где она могла бы слушать чаек, вдыхать солёный воздух и ощущать чистый бриз. «У нас были бы цветы в саду, — в отчаянии подумала она. — Фиалки и крокусы, розы и астры». Он любил бы возиться с садом, молчаливо общаться с Богом, работая руками. Она пряла бы шерсть, пасла кур и коз, и они были бы так далеко от Рима, что никто никогда не нашёл бы их снова. «И дети, дюжина детей, детей с его ушами, глазами и улыбкой…» Рената поняла, что плачет. — Пожалуйста, — всхлипнула она, пытаясь разглядеть его сквозь слёзы. «Пожалуйста, дай мне каменный дом, розы, кур, коз, детей, море, песок, небо; притворись, что сделаешь это, даже если на самом деле не можешь. Пожалуйста». — Реи, — прошептал он, стул сдвинулся, дерево царапнуло камень, и он нежно обнял её, словно забыл, как это делать. — Тише, дитя. — Ты поцеловал меня, — всхлипнула она, и его руки остановились. — Ты поцеловал меня, ты прижался своими губами к моим, и я-я... пожалуйста, я только хочу... Я только хочу любить, любить человека нежесткого. А ты, со своими ошибками, ты не жесток, не по-настоящему, не так, как он — почему ты не позволяешь мне любить тебя? — Рената едва могла дышать от этой несправедливости, она пыталась полюбить деда, но её отвергали, она получала только насмешки, а теперь она хотела любить Соло, но совсем по-другому, и её снова отвергли. Она никогда не испытывала такой боли, даже от порки. — Господи, — сказал он таким тоном, словно его мучили, — помоги мне, Господи. Реи, если бы я был обычным мужчиной, а ты обычной женщиной, я бы позволил тебе делать со мной всё, что ты пожелаешь. Я бы дал вырвать само сердце из моей груди. Но я не обычный мужчина, нет, и ты тоже не простая женщина. Она развернулась, чтобы видеть его лицо. — Твои клятвы важнее меня, так же как власть для моего дедушки всегда была важнее меня, — сдаваясь, она скрестила руки на груди и отступила, безмолвный гнев наполнял её тело: воистину, все мужчины были одинаковые. — Теперь мне ясно, что никогда не смогу стать важнее, чем жажда власти, или благочестие, или гордыня мужчины, ибо я только лишь женщина. — Произнеся эти слова вслух, она почувствовала, как боль усилилась. Сердце сжималось от боли, а она пыталась сдержать слёзы, в горле встал ком. Она не смотрела на него. Добавить было нечего — он ясно дал это понять. — Прости, что я так о тебе думаю, кардинал Соло. Я постараюсь сделать всё возможное, чтобы не повторить этот грех, я неправа, и я сожалею. — Только лишь женщина, — сказал Соло, и она не смогла понять, что значил его тон или в чём смысл, поэтому открыла глаза. Он смотрел на неё всё с тем же непроницаемым выражением лица. — Только лишь женщина. Клянусь Богом и всеми ангелами, Рената. Твои упрямство и уловки принесут мир и благодать; благодаря твоей невинности и милому характеру ты стала любимицей всего Рима, так что твой дедушка вдруг оказался без союзников. Твои действия привели к войне, за которую весь христианский мир будет благодарить тебя в грядущие годы, а ты думаешь, что ты всего лишь женщина? Она не могла придумать, что ответить. — Я… — Иди сюда, — сказал он мрачным и жестким тоном. — Я бы хотел поцеловать тебя снова, грех это или нет. Иди, пока я не передумал. — Полтора шага, и он схватил её, прижал к себе и стал целовать. Он не был нежным или мягким, его зубы вонзились в её губу, его нос упёрся в её щёку, его руки были неуклюжими, но это никак не помешало жарче разгораться огню, вспыхнувшему в её животе. — Ты. — Выдохнул он между поцелуями, украденными в грубой атаке её губ. — Никогда. Не. Будешь. Слушать. Этого старика. Снова. О твоей ценности. Она. Выше рубинов. Она не могла больше этого выносить. — Беньямино, — всхлипнула она, приникая к его щекам, прижимаясь к нему теснее и покрывая поцелуями каждый сантиметр его лица, до которого только могла дотянуться. — Умоляю, не останавливайся. Когда она снова завладела его ртом, он издал мучительный горловой стон, затем заговорил, когда она отпустила его, его глаза были полузакрыты: — Воистину, я всего лишь обычный человек, и... и обеты можно преступить, если покаяться... если покаяться… Рената качала головой, пока он прокладывал путь вниз по её щеке, подбородку, горлу. Он упал на колени, продолжая спускаться к её груди; он схватил её руки и осыпал их поцелуями. — Так стоишь на коленях? Значит, я твоё покаяние? — Я, — выдавил он и закрыл глаза. Она увидела, как ногти его пальцев впились в ладонь, а когда он снова открыл глаза, в них чётко читалась ясность. — Если я не... пролью своё семя, то это не... не будет истинным прелюбодеянием. — Не будет? — Спросила она, и в животе у неё затрепетали ужас и восторг. Её пальцы коснулись его лба, и она сделала то, о чём мечтала неделями: провела рукой по тёмным, как чернила, локонам, мягким, как шёлк. Глаза Соло на короткий миг закатились, белки проступили под дрожащими веками, и он подался к её прикосновению, приоткрыв пухлый рот. Сердце Ренаты дрогнуло при виде этого зрелища, в животе закрутилось удовольствие: она довела его до такого одним прикосновением руки. — Не будет, — ответил Соло, когда снова смог заговорить. Его пальцы впивались в ткань её ночной рубашки. — Нет, не будет, если я аргументирую тем... что в основе греха лежит пустое расточение семени, если читать богословские труды. Рената с трудом удержалась от смеха: он бы стоял на коленях у её ног и, при возможности, провёл бы второй Никейский собор. — Очень хорошо, это не грех. Поцелуй меня ещё раз, умоляю тебя, — сказала она нетерпеливо. Что он и сделал, снова вставая на ноги, и поцеловал с такой силой, что она шагнула назад, цепляясь за него, пока её зад не наткнулся на нечто твёрдое. Алтарь, подумала она с какой-то отдаленной паникой от такого кощунства. Кардиналу Соло, казалось, было всё равно. Его руки искали пуговицы на сутане. Она потянулась, нащупывая их, пока её губы пробовали его губы, расстегнула сутану, обнажая его грудь, живот и дальше вниз. — Ох, — выдохнула она, внезапно ужаснувшись, когда убрала руку от странного предмета, на который наткнулась под чёрной шерстью. — А... это... это то, что ты имел в виду, когда говорил о предмете, более подходящем для совокупления? — Да, — сказал он с напряжением в голосе. Она осмелилась взглянуть на него. Щёки его покраснели, сутана наполовину расстёгнута, а глаза влажные. Он выглядел так, словно вот-вот расклеится по швам. Она снова сделала попытку дотронуться до него через ткань, но он покачал головой, наклонился и остановил её руку. — Нет, ты не должна трогать меня там. Я должен... я должен оставаться хозяином своей плоти. — Мне показалось, что ты говорил, будто у большинства мужчин длина всего лишь с ладонь, — слабо произнесла она, пока Соло покрывал горячими поцелуями её шею, спускаясь к плечу. От одной мысли, что мужской плоти так много, у неё подкашивались колени — наверняка это была какая-то ошибка. Она положила руки ему на грудь: он был широким, крепким и очень тёплым. — У меня и есть с ладонь, — хрипло сказал он, — мою ладонь. Не твою. Господи помилуй, какая ты мягкая. Позволь мне снова увидеть твоё бедро, позволь мне коснуться тебя там. — Да, — выдавила из себя Рената и приподняла подол ночной рубашки, открывая ему себя, раскрасневшуюся и ждущую. В порыве вдохновения она взобралась на алтарь, раздвинув колени. — Давай, — сказала она, чувствуя, как сильно бьётся её сердце. — Давай, ты должен делать со мной всё, что тебе понравится. Соло застонал и упал на колени, покрывая поцелуями её лодыжку, бедро. — Я хочу снова оказать тебе услугу, — прошептал он, горячо и близко у её кожи. Рената вздрогнула. — Ты позволишь мне? — Да, — выдохнула она, и он приблизился ртом к её самым сокровенным местам и поцеловал её там, между ног. Рената ахнула, прижала руку ко рту, а второй рукой опёрлась на алтарь, когда его язык и губы проникли глубже. Она подняла колени и положила ноги на его широкие плечи, её рука стискивала складки одолженной ночной рубашки. — О-о, Бен, Беньямино, это... Это... — «Где он этому научился?» — Размышляла она, когда он лизал, гладил, целовал её там, как будто целовал её рот, с сильной, настойчивой мягкостью, которая то прибывала, то откатывалась, как волны у берега. Одна его рука крепко сжала её бедро, и она прижималась своими бёдрами, обхватывая его голову, повинуясь какому-то инстинкту, чтобы удерживать его как можно ближе-ближе… удерживать… Огромный поток удовольствия накрыл её, потопил, заставил пошатнуться. Она вскрикнула в мольбе, в удовлетворении, в радости и задрожала, когда это чувство охватило её и унесло прочь. Она смутно слышала Соло, чувствовала, как он застонал, чувствовала, как его руки обхватывали её ноги. Она отпустила его, когда её тело обмякло и стало податливым. Он встал, его лицо стало суровым и мрачным, рука, которая так нежно ласкала её бедро, крепко сжалась в твёрдый, бледный кулак. Это было неправильно. Он не должен выглядеть так, будто идёт на заупокойную мессу. — Беньямино? — Спросила она, слабая и дрожащая, пытаясь сесть как следует. — Я... — Он скривился, обнажив неровные зубы. — Всё нормально. — Он разжал пальцы и посмотрел на свою руку, и она увидела маленькие красные отметины-полумесяцы на ладони там, куда он вонзил свои ногти, сдерживая удовольствие. — Боже, помоги мне, — пробормотал он. — И слава Господу, я не согрешил, не вошёл в тебя и не пролил своего семени. — Я бы хотела, чтобы ты... — И Рената сильно закусила нижнюю губу, стыдясь собственной распущенности: ей хотелось прикоснуться к нему там, увидеть его. — Я... оно... сильно болит? — Не сильно, — ответил Соло. — Только... только, когда не изливаешь семя, тогда становится больно, и ноет очень долго, но потом исчезает. — Ах, — сказала она, на мгновение забыв о своем стыде. — И нет никаких способов облегчить боль? — Нет, — коротко ответил он. — Ты же знаешь, Реи. Если пролить своё семя не в утробу жены, то это грех. Это был грех Онана. Я дал обет безбрачия. У меня не может быть жены, поэтому я вообще не могу проливать своё семя. Рената не утратила мужества, даже в ночной рубашке, задранной до пояса. — Я читала труды Фомы Аквинского. Ты тоже веришь, что пролить семя во сне, — это не грех? Соло покраснел: — Я верю, что само по себе это не есть грех, так как это деяние не было совершено сознательно, с целью, но может оставаться признаком некоего неосознаваемого греха. Я сам... — Тут он покраснел ещё больше и отвернулся, уши его горели. — Ах, — сказала она, внезапно смутившись за него. — Нет, я не буду продолжать, прости. Я-я... — Она соскользнула с алтаря, поправляя ночную рубашку. — Я устала и пойду спать; я не знаю, как долго мне придётся сегодня идти. — Мудрое решение, — серьёзно сказал он, лихорадочный румянец покинул его лицо, когда он успокоился и застегнул пуговицы на сутане. — Я спрошу, — сказала она, поспешив вперёд него к двери, — где, во имя всего святого, ты научился делать такие вещи ртом. Уверена, что доминиканские монахи такому не учат. Соло придержал для неё дверь и слегка поклонился. — Я только... я хотел поцеловать тебя там, — сказал он, закрывая за ней дверь. — Мне приятно, что тебе понравилось, я всего лишь твой слуга. — Ты должен мне снова такой кардинальский поцелуй, — сказала она, чувствуя, как её лицо вспыхивает. — Конечно, если тебе это приятно. Под его левым глазом дёрнулся мускул. — Мне было бы приятно угодить тебе. Я занесу все эти грехи в перечень, который составил для предстоящего покаяния... потом. — Пойдём в спальню, — предложила Рената, задыхаясь. — Это бы мне очень угодило, и всё равно нам нужно на что-то потратить несколько часов ожидания. Соло застыл на пороге, и она увидела, как на его лице проявились паника, тысячи бурлящих эмоций. Она ждала, затаив дыхание, дожидаясь его ответа. «Пожалуйста, — мысленно умоляла она его, — пожалуйста, позволь мне любить тебя». — Я дам тебе поспать, леди, — тихо сказал он, и сердце её упало. — Когда ты проснешься, мы поговорим о чём-нибудь другом. — Я не устала, — сказала она, кусая щёку. — Я... это был обман, кардинал, прости. Я-я пыталась заманить тебя в комнату. Мне, действительно, до смерти надоело спать и ходить туда-сюда. Хочу бегать или ездить верхом; я хочу... что-нибудь делать. Если её слова и подействовали на него, он этого не показал. — Понимаю. Но ты ещё не исцелилась. Тебе надо поспать. — Но… — Не искушай меня, — сказал Соло низким, хриплым голосом, шагая вперёд. — Умоляю тебя, Реи, не делай этого. С каждым мгновением, проведённым рядом с тобой, моя решимость слабеет всё больше: никакие молитвы или порки не остановят меня, ибо она течёт из меня, как кровь. Я не возьму тебя в постель. — Какой грех хуже, — возразила Рената, — грех прелюбодеяния, грех онанизма или грех преступить обет безбрачия? Соло покачал головой, тёмные пряди волос прилипли ко лбу. — Всё не так просто. Я не проливал своего семени и не касался своей плоти во избежание греха в течение десяти лет. Клянусь перед Богом — это истина. Я не могу погнаться за удовольствием, чтобы уничтожить десятилетие… — Чего? — Спросила она, уже сердясь. — Десятилетие безгрешности? Ты не можешь быть безгрешным, раз делал все те вещи, о которых ты мне рассказывал. Разве отсутствие плотских грехов смягчает твои чудовищные грехи, когда ты преследовал, пытал или убивал? Вернуло ли это всех тех, убитых тобой? — Соло побледнел, его глаза контрастировали чёрным цветом на белом, как полотно, лице, рассечённом заживающей раной, от её руки. Он не ответил. Она продолжала напирать, не в силах остановиться: она нащупала доводы и не успокоится, пока он не даст ей удовлетворительного ответа. — Почему ты так цепляешься за это? Ты, правда, веришь, что Господь так высоко ценит твой целибат, когда ты замучил столько людей, изгнал их из своих домов, выполняя все приказы дуки ди Фумосо? Обеспечит ли нерушимый обет целибата тебе место в Раю? — Остановись, — сказал он едва шевелящимися губами. — Вот ещё. Милостью Господа распятый вор может покаяться и быть со Христом в час своей смерти. Неужели ты думаешь, что Он увидит твою душу, взвесит грехи и добродетели и даст тебе в Раю какой-нибудь венец за несломленные обеты? — Я сказал, остановись! — Рявкнул Соло, глаза его увлажнились, и он бросился к ней, хватая её за руку. У Ренаты перехватило дыхание, когда он придавил её к стене, прижался грудью к её груди, просунул свое огромное бедро между её ног, положил руку ей на грудь. Его рука лежала на её груди, и она чувствовала, как он дрожит, а из его глаз потекли слёзы. — Ты не будешь насмехаться надо мной только из-за одного ненарушенного обета, пока я был человеком Божиим, — прошипел он сквозь зубы, и она ощутила сокрушительную боль и сожаление, что так сильно его задела, что и её собственные глаза наполнились слезами. — Я цепляюсь за это, леди? Действительно: как человек цепляется за скалу в буре бушующих морей, так и я цепляюсь за это, без этого я был бы полностью потерян, проклят… — Нет, — выдавила она, качая головой. — Нет. Ты будешь прощён. Зачем тогда существует Божья милость, если не для этого? — Без этого обета я не могу называть себя человеком Божьим, — сказал он, с трудом произнося слова сквозь слёзы. — Без этой клятвы, ненарушенной, у меня нет... нет… — Гордости, — сказала она, и он посмотрел на неё с таким опустошённым и сокрушенным выражением лица, что ей захотелось утешить его, обнять, погладить по волосам, сказать, что всё будет хорошо, но теперь он, конечно, никогда ей этого не позволит. — Прости меня. В конце концов, я устала. Пойду спать. Доброго дня, кардинал. Он отпустил её. Она выскользнула из его объятий, вежливо присела в реверансе, пряча своё лицо, и скрылась в спальне, закрыв за собой дверь.

⚜⚜⚜

Соло смотрел ей вслед, сердце его упало, слёзы жгли глаза, а дыхание было прерывистым. Гордость. Гордость. Он поплёлся обратно в кабинет, едва способный на связные мысли. «Она сердится, говорит не то, что хотела. Я не в гордыне — это грех. Я не горжусь своими обетами: они мучают меня, они мучают меня…» Но был ли ему дарован покой от боли, причинённой своей грешной плоти… Не грех? Или это всё-таки грех? Голова шла кругом, казалось, что всё утратило смысл в том свете, в котором она всё представила. Соло опустился на колени и увидел мокрый след на алтаре, где он целовал её сокровенные места, пока она не закричала, как животное. Он протянул руку и коснулся этого места, поднес пальцы к губам, попробовал на вкус. На вкус она была насыщенной, сладкой, мускусной; она была как бархат на его языке, когда её жар топил его, её тело пело для него. И всё же всё это блаженство было грешным, это дьявол придал этому греху такой хороший и прекрасный вид... Гордиться за боль, причинённую самому себе, должно быть грехом; истинная гордость должна исходить от того, что ты сносишь боль от чужой руки. Принимать обет и гордиться тем, что не нарушаешь его, — это грех… Но обеты были частью пути священника, он не мог избежать их, и всё же... Всё же были причины, по которым он стал священником в семнадцать лет. Соло склонил голову и дал волю слезам. Семнадцать лет, едва ли ребёнок. Он проявлял склонность к богословию, а отец так настаивал, чтобы он поскорее женился, чтобы семья расширилась. Соло вообще не интересовался женитьбой, предпочитая общение с книгами, а мать считала его просто прилежным учеником, что, несомненно, так и было, но его не волновали проблемы, связанные с наследованием такого состояния. Он умолял, чтобы ему позволили вступить в святой орден. Отец бушевал, как бык, но мать мягко сказала, что у неё могут родиться другие сыновья, а его дядя всё равно стоит раньше в очереди на наследство: «Отпусти его, Джованни». Итак, он отправился к доминиканцам и там счастливо принёс свои обеты. Ему казалось, что он смог спастись от отцовских ожиданий, и очень гордился своей святостью, гордился, что стал самостоятельным. «Спастись. Спастись в моей слепоте, закрывая глаза на любовь, на счастливый брак, на радости супружеского ложа, практически без причин, кроме детской нерешительности, страха и упрямого сердца». Он навлёк всё это на себя и так глубоко увяз в этих ужасных обстоятельствах: дядя Лука вскоре умер бездетным, у него не родилось ни братьев, ни сестёр, так что семья придёт в упадок... и всё из-за его собственной гордости. «Гордость!» — проревел он в пустую комнату. Стены, казалось, отзывались эхом, дразня его собственным голосом. «Гордость, всё ради гордости!» Он не знал, что чувствует: злость на самого себя, злость на несправедливость, горе от несбывшегося будущего. «Я мог бы быть принцем, а она, возможно, стала бы моей женой — союз между двумя враждующими домами ради мира». Он подумал о Ренате в золотых шелках, стоящей на коленях рядом с ним во время свадебной церемонии, её губы двигались, читая по-латыни, они украдкой бы посмотрели друг на друга. Он думал о Ренате, называющей его своим Беньямино, а он её — своей Реи, когда они делили бы брачное ложе. Он видел возможности, бесконечные, славные и потерянные навсегда: Реи вынашивает их детей, Реи ведет их хозяйство с бесконечным добродушием, голова Реи лежит у него на груди ночью, поцелуи Реи по утрам, его мать с дюжиной внуков, которых она любит и балует, полный цветов сад. Дом, семья — та, где нет тайн, та, где любовь властвует над жадностью и грехом. Соло схватил распятие, упавшее на алтарь, и швырнул его в угол: раздался звон, и посыпались искры из камня. Ему было всё равно, что это, скорее всего, богохульство. Весь мир превратился в странную, яркую грань агонии того, чему не суждено было сбыться. «Чёрт возьми!» — крикнул он своему отражению в оконном стекле. Оно было расплывчатым, бесформенным, как сквозь тёмное зеркало. «Чёрт возьми, чёрт возьми тебя и твою гордыню, твои грехи; грязь в твоей душе, как и кровь, не может быть смыта. Провались ты в Ад!» Никакое покаяние не могло его исправить. Он понимал это, даже когда его пальцы сомкнулись вокруг кожаной плети, тем не менее он жаждал сладкого успокоения от боли, от знания, что он хоть как-то искупает грехи и может это прочувствовать. Но он обещал, он обещал. «Я не могу умерщвлять плоть своей рукой, — в оцепенении подумал он, — я попрошу её». Соло широко распахнул дверь и увидел Ренату, стоящую перед открытой дверью спальни. Она выглядела удивлённой. До него вдруг дошло, что, во-первых, она должна была услышать его крик, во-вторых, он, вероятно, выглядел, как безумный, и, в-третьих, он держал в руках кожаную плеть. Удивительно, что она не убежала, опасаясь за свою жизнь. Во рту у него так пересохло, что он едва мог говорить. — Я прошу тебя исполнить моё наказание для покаяния, — прохрипел он. — Сорок ударов. По груди. У Ренаты отвисла челюсть: — Кардинал, ты не серьёзно. — Я серьёзно. Более, чем когда-либо. Если не по груди, то можно по любому другому месту. Я обещал больше не трогать спину, чтобы не ослаблять своё тело, чтобы я смог защищать тебя, но ты делай, как пожелаешь. Я должен очиститься. Рената медленно шагнула вперёд, словно он был псом, готовым наброситься на неё и разорвать на куски. Она взяла плеть, осмотрела её: это была часть конской упряжи, хорошей ширины, её вес не поранит кожу, но синяки останутся. — Тогда вставай на колени, — сказала она неуверенно. Он повиновался. — И... сними сутану, я не хочу забыть, куда я тебя ударила, — добавила она, и он расстегнул её пальцами, которые вдруг показались слишком толстыми и неуклюжими. Ткань собралась вокруг его талии в лужу чёрного. Она снова посмотрела на плеть с некоторой опаской. — Сорок ударов. Хорошо. Она выставила ногу вперёд и взмахнула плетью. Боль вспыхнула ярким, обжигающим всплеском вдоль его плеча и груди. Он покачнулся на коленях, чувствуя головокружение. Он был благодарен — да, это было истинное облегчение, искупление, это было… Она ударила его ещё раз — с другой стороны, в третий раз — поперёк груди, в четвёртый — по животу, в пятый — по пояснице, в шестой — опять живот. К своему ужасу, Соло обнаружил, что чем больше было ударов, тем сильнее его плоть отзывалась на дикие поцелуи кожаной плети, увеличивалась, твердела. Он был не в состоянии остановить это, не мог сказать ни слова. Щёлк. Кожа полоснула по бедру, удар был едва ощутим, заглушенный складками шерстяной ткани. — Нет, — выдохнул он, в сумасшествии, — нет, по голой коже. Щёлк! Просвистела кожаная плеть от нового удара в грудь. Щёлк! Край задел его правый сосок, и жгучая, ужасная вспышка похоти опалила его тело. «Я проклят, я развращённая душа. Боже, помилуй меня, Богородица, помилуй меня». Из его глаз потекли слёзы. Щёлк! Щёлк! Соло был так твёрд, что он не мог уже терпеть. «Что со мной происходит?» Он не запомнил, сколько ударов ему осталось, и на мгновение ослепительно подумал, что это кара Господня за то, что он перевернул Ренату через колено. Она нашла это сексуально возбуждающим, и теперь он, в свою очередь, был обречен навсегда остаться со своей похотью, даже проходя через священное покаяние. Щёлк! Щёлк! Щёлк! — Двадцать, — сказала она, словно прочитав его мысли. Он молил Бога, чтобы она не увидела их все. — Я продолжаю. У тебя будут синяки. — Хорошо, — выдохнул он, хриплым и сломленным голосом. Его плоть пульсировала, трепетала, упиралась в грубую шерсть сутаны. Ещё десять ударов, и он задрожал на лезвии ножа, обливаясь потом, несмотря на холод в комнате. Он поднял голову, разыскивая её сквозь туман агонии и блаженства, и нашёл: она смотрела на него в ужасе, широко раскрыв глаза. Почему она остановилась? Он не мог смириться с тем, что она остановится: из-за его удовольствия или из-за его боли — он не знал. Он умрёт, если она остановится; он рассыплется на куски, если она продолжит. — Не... не останавливайся, Реи, умоляю тебя. Она нанесла удар, слишком высоко, коснувшись раны на его щеке. Его тело растворилось в абсолютном блаженстве, раскалённом добела, сверкающем, прожигающем его кости и низвергающем его в ничто, абсолютное ничто. Его семя изливалось под сутаной горячими, влажными всплесками: он чувствовал это, и его это совсем не волновало. Слёзы текли по его лицу, когда он рухнул на четвереньки, хватая ртом воздух, и застонал, как зверь. Всё, что имело значение, — это пронзительное облегчение, которое проткнуло его, как нож, и пошатнуло. «Я умираю? Увижу ли я теперь Бога?» Всё это не прекращалось целую вечность, и ему казалось, что он больше никогда не сдвинется с места. Наконец оно схлынуло, а он продолжал лежать на полу, обмякший и дрожащий. Его разум был пуст, без единой мысли, словно ясное летнее небо. Пот холодил лоб, пока он задыхался от грубого влажного дыхания. — Господи, — донёсся откуда-то издалека испуганный голос Ренаты. — Я убила его. — Её руки коснулись его щеки, лба, пригладили волосы — она была восхитительно мягкой и нежной. — Беньямино, Беньямино, прошу тебя, поговори со мной. — Реи, — пробормотал он, поднимая голову, когда смог подобрать слова. — О… Реи, ты окончательно погубила меня. — Ты не ранен? Ты закричал. — Её руки ощупывали, искали порезы на коже, касались влажной от слёз раны на его лице. — Было же совсем мало. Неужели это настолько больно? Я позабочусь о ране. Подойди, встань, я отведу тебя к… — Я не могу встать, — с трудом выговорил Соло. — Нет... пока. Я-я... — Он не мог произнести это, не мог заставить себя произнести. — Я должен… Умыться, — сказал он вместо этого, чувствуя, как сильное чувство унижения переполняет его разум. Он не мог смотреть на неё. — Ох, — сказала Рената изменившимся голосом, — ох... я-я принесу тебе воды и кусок ткани. — Она встала и подошла к чаше с водой в спальне, а Соло изо всех сил старался привести свои мысли в хоть какое-то подобие порядка. Он пролил своё семя, но не своей рукой, он это не контролировал, следовательно, это не являлось грехом. «Но ты велел ей это сделать… Даже не осознавая, к какому концу это тебя приведёт». Он прикусил щёку. Знал ли он? «Нет, я не знал, не знал, и если бы знал, что это так на меня подействует, то не посмел бы попросить. Я бы не стал. Видит Бог, я бы не стал просить». Она вернулась с влажной тканью и протянула ему, скромно отводя взгляд. — Тогда умойся. Приберечь ли мне оставшиеся удары на другой раз или забыть о них? — Боже, — прохрипел Соло, поднимая сутану дрожащими слабыми руками. Его плоть была красной и всё ещё набухшей, шерстяная ткань с внутренней стороны была покрыта густыми белыми пятнами. Придётся отстирывать. — Забудь о них, прошу тебя. Ничего хорошего из этого покаяния не выйдет, теперь я это вижу. Прости меня. — За что? — Спросила Рената, всё ещё стоя к нему спиной. — За то, — «За то, что опозорился и излился, как шестнадцатилетний мальчишка, за то, что вожделел тебя, за все мои грехи, за твои», — за... за мою вспышку, — сказал он и поднялся на ноги. Его ноги стали ватные, и он запнулся, затем встал. — И за то, что я втянул тебя в моё покаяние. Оно должно быть личным, между мной и Богом, и, должно быть, эти удары по моей плоти были слишком болезненны для твоей души. — Я била тебя не сильно, не по-настоящему, — сказала она, поворачиваясь к нему. Нос у неё порозовел. — Удар по лицу был ошибкой. Я не знала, я не понимала, что удовольствие можно получить через боль. Хотя… разве не то же самое произошло с моим собственным телом в тот день, когда ты меня наказал? — Я и сам не знал, — сказал Соло. У него началась нестерпимая головная боль, и он стал тереть пальцами виски. День не благоволил ему, он уже давно ничего не ел и не пил. — Ты меня извинишь, signorina? Мне нужно отдохнуть. Рената удивилась, но кивнула. — Да, конечно, ты, должно быть, без сил. Ступай в свою комнату. Я развлекусь перечитыванием всех твоих книг. — Она слегка улыбнулась и шагнула к нему, и на какой-то жуткий миг ему показалось, что она собирается поцеловать его в губы… но её губы коснулись его оцарапанной щеки, как раз возле уродливой раны. — Отдохни хорошенько, — прошептала она и, не сказав больше ни слова, проскользнула в дверь его кабинета.

⚜⚜⚜

— Сейчас, — тихо сказала Роза Каделле, когда они вошли в кухню с улицы. — Опусти голову и смейся со мной, тогда они нас даже не увидят. Каделла следовала указаниям. Взгляд стражника скользнул мимо них: две девчонки в потрёпанной одежде кухарок с узелками в руках, подхихикивающие над чем-то заурядным? Нет, это не стоит внимания ватиканской гвардии, которая живёт, чтобы служить и защищать Папу от орд неверующих. Женщины проскользнули в маслобойню, сложили свои узелки в прохладный погреб и поспешили мимо стола, на котором служанки делали масло, лихорадочно сбивая его. — И что теперь? — Прошептала Каделла. — Теперь мы получим сообщение для нашего друга Пинно, — сказала Роза, проскальзывая в нишу и снимая свой поношенный плащ и фартук. Под ним на ней была тонкая камиза и платье, какие могла бы позволить себе дочь торговца. Каделла вытащила сетку для волос из мешочка на поясе и быстро заколола под неё чёрные локоны Розы в прическу. Когда она закончила, женщина выглядела так, как будто её место было во дворце, возможно, в качестве гостьи, или чьей-то дочери, или племянницы. — Жди здесь и изображай судомойку. Я пойду его искать. — Эй, ты! — Крикнула женщина, Каделла обернулась. Её сердце бешено заколотилось, когда она увидела большие сильные руки и красное лицо приближающейся поварихи. Неужели их уже поймали? — Что ты делаешь с этой леди? — О, — сказала Роза очень мило, — моя сетка для волос развязалась, и эта служанка была так добра, что помогла мне её поправить. Вы, должно быть, счастливы здесь с Деллой, которая так усердно трудится на вашей кухне! Другая женщина остановилась в смущении. — О да, она очень любезна, signorina, — сказала она. — Делла, пойди размешай суп, чтобы он не подгорел. — Да, — застенчиво сказала Каделла и убежала, даже не оглянувшись посмотреть, как Роза учтиво вышла из тёплой кухни на лестницу.

⚜⚜⚜

Оставив Каделлу на кухне, Роза отправилась на опасную прогулку по Апостольскому дворцу в поисках покоев кардинала Соло. Она знала, что они находятся в западном крыле здания, но кухня располагалась на противоположной стороне. Чудо, что его еду не приносили всегда холодной. Возможно, ему было всё равно. «Моя дорогая Реи, — думала она, шагая с поднятым подбородком и скромно сложенными руками, — что они с тобой сделали?» Ей было восемь лет, когда её отправили прислуживать к маленькой шестилетней Ренате ди Палатине в Остию, и с тех пор они были неразлучны. Что бы ни случилось с Реи, Роза всё исправит; какой бы ужасный поворот ни ждал Розу, Реи справится. Приезд в город был не той переменой, которой она желала, но что ещё хуже, что её прогнали люди, которые теперь распоряжались каждой минутой дня леди. Они говорили ей, что она недостаточно модная, не подходит для служанки. Но Роза не была дурочкой: она знала, что эти люди видят в ней только странное восточное лицо, лицо не того цвета, не той формы, чтобы прислуживать самой знатной принцессе в христианском мире. И вот она была выброшена, Бамбина заняла её место. Но, несмотря на это, она не держала зла на Бамбину; бедная женщина только делала то, что ей было приказано. «Но, чёрт меня побери, — сердито думала она, — если я позволю им забрать Реи!» Коридоры были длинными, и она не раз поворачивала не в ту сторону. Роза внимательно смотрела вокруг, вглядывалась и вскоре нашла лестницу, которая привела её на пятый этаж величественного здания, где жили все кардиналы. Она ускорила шаги. Солнце всё ещё стояло высоко, но уже перевалило за свой зенит: у неё было около двенадцати часов. А вот и оно! Конец коридора, поворот, колонны, дверь, Пинно! Она споткнулась и обрадовалась его улыбке. — Друг Пинно, — тихо сказала она, — как дела у леди? — Она внутри, — сказал Пинно. — С ним. Я имею в виду с кардиналом. Сегодня утром его вызвали к Папе, которого пристыдили перед всеми его приближёнными кардиналами. Это было хорошо: старик, без сомнения, будет зализывать свои раны. У них будет немного времени. — А где Бамбина? — Биби освободили после её рассказа кардиналам и самому Папе. Я не знаю, где она сейчас, но слышал, что её забрали из дворца. Я не знаю, кто. Роза кивнула: — Хорошо, тогда у неё всё в порядке. У меня на кухне переодетая служанка, и я умоляю тебя, как только наступит полночь, поскорее отвести леди на кухню. Я бы предпочла раньше, но я не уверена, кто, где и когда ходит. — В этом нет необходимости. Я знаю, как проходить сквозь стены, леди. Она чуть не рассмеялась. — Я не леди! Ты, что, можешь превратить стены в туман или облако? Ты какой-то великий колдун? — Нет, я о том... — и ей показалось, что Пинно покраснел, он опустил глаза и потёр нос. — Нет, леди, в стенах есть проходы, построенные давным-давно. Я пользовался ими раньше, могу и сейчас. Мы пройдём только на третий этаж, а там воспользуемся потайными ступеньками, если надо, то до самой кухни. Там вы можете вызволить леди, как будет удобно. Роза ахнула в восторге. Это всё меняло: они могли бы забрать Ренату раньше и ждать на кухне полночной смены караула. — Ты колдун, Пинно. Я бы поцеловала тебя в щёку, если бы на тебе не было шлема. Это, казалось, его очень смутило. — Я-я могу снять его, если ты.. — Брр, — сказала она, ухмыляясь. — Когда она будет в безопасности, ты получишь поцелуй. Скажи ей, что мы принесём одежду. Она должна прийти с тобой за два часа до полуночи. Стража сменяется в полночь, как обычно, раз в три часа. И мы вызволим её из дворца при первой возможности. *командующий