Snow Without Winter | Снег без зимы

Рената со вздохом отложила книгу кардинала Соло — «Метаморфозы». Было уже немного за полдень, и бледный зимний солнечный свет струился через окно кабинета, падая на пол. Она скучала по своим прекрасным меховым накидкам, которые скорее всего ещё находились в её гардеробе в другой половине дворца, но какой смысл желать невозможного? Льняная ночная рубашка согревала достаточно хорошо. Кроме того, она закрыла окна. Она размышляла о том, что же делает Соло. «Да поможет Господь ему уснуть», — подумала она. Его агонизирующее состояние не доставляло ей никакого удовольствия, но, когда он вручил ей кожаную плеть и стал умолять, чтобы она выпорола его, было… Нет, она не должна думать об этом. Рената закрыла глаза, её щёки вспыхнули, она молилась о том, что не будет думать об этом… Тщетно. Ей это понравилось: не так, как тогда, когда он перевернул её на колени и отшлёпал. Стоять над мужчиной, обладать властью над его плотью, ранить его, если бы ей захотелось — это была власть другого рода. Сила, которую она никогда раньше не ощущала, оттого не менее пьянящая. Должно быть, он счёл это приятным, иначе не излил бы своё семя… Рената сглотнула. «Я не знала, что мужчины могут изливаться без прикосновений, что любой мужчина может быть таким нежным и чувствительным». Её бёдра инстинктивно сжались под ночной рубашкой; она почувствовала, как по плоти разливалось тепло. Она всё ещё видела перед глазами каждую чёрточку его лица на последнем ударе: его глаза расширились, а зрачки стали огромными, чёрными, как ночь. Он отшатнулся и вскрикнул, она подумала, что от боли, но теперь поняла, что это был экстаз — облегчение, которое она так хорошо знала сама (и насколько сильнее он должен был чувствовать его, после стольких лет?). Потом он подался вперёд на руки (пальцы царапали пол, широкие костяшки побелели) и застонал, словно сама смерть пришла за ним. Она всё ещё видела перед глазами его лицо: вместо мрачного и торжественного, свободное, юное и полное блаженства. Слёзы текли по его щекам, полные губы раскрылись, он хватал ртом воздух… «Остановись», — подумала она, быстро вставая и шагая по комнате. «Остановись. Он сказал, что не может быть твоим возлюбленным, он сам так сказал». Нет, он не может, она будет довольствоваться всем тем, чем могла бы стать для него, даже если он не позволит ей любить его. Её собственные резкие слова звенели в голове, она вздохнула, на самом деле не желая быть такой жестокой. «Я должна пойти в спальню и извиниться», — подумала она, подходя к двери. Но она остановилась: а что, если он спит? Рената забарабанила пальцами по бедру. «Тогда я только тихонько загляну, чтобы не разбудить его». Она толкнула дверь и шагнула внутрь спальни. Дверь быстро закрылась, она положила руку на щеколду и осторожно повернула её. Он лежал на боку на полу, на тонком тюфяке из мешковины, спиной к двери. Рената разглядела бледные кончики его пальцев под боком и поняла, что он, должно быть, обнимал себя во сне. «Он всегда так спит?» Его спина поднималась и опускалась в плавном ритме, и тогда она поняла, что он крепко спит. Одному Богу известно, почему она молча прокралась в комнату. Ей очень хотелось увидеть его лицо во сне, не обременённое жизненными невзгодами и грехами, от которых, как она знала, он страдал. Тихо, так тихо, не издав ни звука, Рената подошла к нему и посмотрела ему в лицо. Соло выглядел совершенно умиротворённым: его лицо стало мягким и спокойным, как у спящего ребёнка. Одна рука прижималась к грубой ткани его самодельного матраса, под подбородком, другой он обхватил собственное тело. Рената захотела нагнуться и поцеловать его, но удержалась — нет, нельзя. Пряди тёмных волос закрывали его глаза во сне. Она заметила, что при дневном свете, пробивавшемся сквозь неплотно завешенное окно, они не абсолютно чёрные, как она думала до этого, а тёмно-каштановые, с рыжеватым оттенком, искрящимся на солнце. «Он прекрасен», — подумала она с каким-то странным страхом и аккуратно убрала волосы с его лба. Локоны были мягкими, как шёлк... Его глаза распахнулись от прикосновения. Соло перехватил её за запястье с гортанным криком ужаса, и прежде, чем она успела заговорить или издать хоть какой-то звук, он швырнул её вниз и перекатился наверх, подминая под себя. Глаза дикие, грудь вздымалась, он удерживал её за запястья. — О, — задохнулась Рената, глядя на него. — Нет-нет, я не хотела ничего плохого... Прости. Соло, казалось, пришел в себя, моргая. — Господь Всемогущий! Рената? Он был близко. Его бедро и колено упирались в очень интимное место, и странное, но приятное чувство пронзило её живот. Она смущённо поёрзала. — Да. Я только... пришла посмотреть, не нужно ли тебе ещё... ещё воды, и взглянуть, как ты спишь: я не хотела тебя будить. — Господи, его бедро было размером будто с её талию: она продолжила изображать борьбу, чтобы снова прижаться к нему. Чувство наслаждения возникло снова, и она изо всех сил старалась сохранить спокойное выражение лица, чтобы не выдать себя. Соло глубоко вздохнул и отпустил её. Рената отодвинулась от его бедра и села, вся красная. — Тебе не следует прикасаться к спящему мужчине, дитя. — Ты что, принял меня за убийцу? — Нет. Я думал, что ты какая-то сущность, посланная, чтобы искушать меня во сне. — Он провёл рукой по волосам, встал и прошёл к столу у окна. — Воды достаточно. — Да, — растерянно ответила Рената. — Знаю. Я уже видела. Он повернулся к столу, держа кувшин, и посмотрел на неё, переворачивая его вверх дном. Из кувшина не вылилось ни капли: он был пуст, а Соло поймал её на лжи. — Неужели? — Сухо спросил он. Она смущённо отвела взгляд. — Я собиралась вот-вот заглянуть. — Ну ещё бы, — сказал он, возвращая кувшин на место. — Должно быть, ты искала меня по какой-то другой причине: что бы это ни было, ты не хочешь говорить. — Я хотела сказать, что сожалею о своих словах: это было жестоко, и я на самом деле так не считаю. Прости меня. Соло долго смотрел на неё. — Значит, ты прощена. Я знаю, что ты говорила в пылу гнева. Ego te absolvo. — Головная боль прошла? — Спросила Рената, вставая. В её голове закрутились мысли о внезапных возможностях. Это мощное бедро… возможно, она могла бы… она могла бы… — Прошла. Что… — Мне нужна... у-услуга, — сказала она, хорошо осознавая, что покраснела до ушей. — И пока ты не сказал «нет», тебе не нужно будет пользоваться ни руками, ни ртом, ни своей мужской частью тела. — Хм, — сказал он, бесстрастно глядя на неё. — Я уже сменил сутану. Если это похоже на то, что я опять пролью... — Не должно, — быстро сказала она. — Мне нужно всего лишь, всего лишь твоё бедро. — «Пожалуйста, — хотела сказать она, — пожалуйста, только дай мне его, и я буду счастлива». — Моё... бедро, — сказал Соло так, словно не поверил ей. — Правда? — Да. Смотри, я тебе покажу. — Она взяла его за руку и усадила на кровать; он сел, позволил ей раздвинуть его колени и взобраться на них. Вот это чудо: он уже позволяет ей свободно пользоваться его телом! — Вот так, — поспешила сказать она и оседлала его широкое бедро, как если бы это была лошадь. — И... — Рената села на него и немного двинула тазом вперёд — и вот! Это было то приятное чувство, которое она испытала на тюфяке. — Ох, — выдохнула она, в ужасе прикрывая рот рукой, когда кровь прилила к её щекам. — Я… — Тебе, правда, так сильно нравится? — Спросил он, странно глядя на неё. — Да, — прошептала она. — Если это грех, то я об этом не знаю, да и всё равно. — Ты говорила… — и его большие руки легонько обхватили её за талию для поддержки. — Ты говорила, что не знаешь, чего сама хочешь, сомневалась, что тебе нравится, и всю жизнь делала то, что велят мужчины. — Говорила, — выдохнула она, снова потираясь о него: о, он был такой твёрдый, такой широкий, она не могла остановиться. Его руки были тёплыми и осторожно удерживали её, чтобы она не упала. — Говорила, говорила. — Тогда... — Соло сглотнул, его глаза закрылись, и он заговорил голосом, таким же грубым и тёмным, как его сутана. — Тогда делай, что хочешь, что тебе угодно: этот мужчина ничего тебе не приказывает. Рената почувствовала себя так, словно с этими словами перед ней открылась какая-то дверь: она вцепилась в его широкие плечи, в сутану, прижалась головой к его шее, закрыла глаза и тёрлась снова и снова. Она намокла: Соло приподнял подол её ночной рубашки и сжал его в кулаке. Когда её нежная плоть коснулась шерсти сутаны, она издала гортанный короткий крик: ткань была грубой и царапалась. Удовольствие слишком быстро перешло в боль. — Беньямино, — простонала она, не открывая глаз, — ах, не так… — Вот, так будет лучше, — прошептал он и выпустил ткань. Он приподнял её на руках, она встала на колени верхом над ним. Он откинул свою сутану в сторону. Она снова опустилась на его голое бедро, и они оба издали приглушённые задыхающиеся звуки, когда плоть соприкоснулась с плотью. — Ах, — пробормотал он, зарываясь лицом в её волосы, его пальцы дрожали на её спине поверх рубашки. — Ах… ты очень… — О, — сказала она, стиснув зубы, сильнее вцепляясь в сутану. Она чувствовала себя так, словно пришпоривала лошадь, заставляя её скакать галопом. Её бёдра сами по себе двигались в своём ритме, желая окончательной разрядки. Это происходило слишком быстро; она хотела двигаться больше, но её дыхание стало тяжёлым, и разрядка приближалась к ней, на неё, как… — Посмотри на меня, — грубо сказал он, рукой охватывая её лицо и запуская пальцы в волосы. — Смотри на меня, Рей, дитя моё, позволь мне смотреть на тебя. Она заставила себя открыть глаза и нашла его лицо. Рука Соло была горячей и дрожащей, его глаза смотрели на неё: «тёплые и красивые, зеленовато-карие, а не чёрные, как я думала, нет», — бёдра Ренаты сжались вокруг его ноги, и она зарыдала от оргазма. Её тело дрожало, напряжённое, как натянутая верёвка. Она выкрикнула его имя, и он закрыл её открытый рот своей большой ладонью, с тревогой зашипев, что кто-то может услышать — ей следует молчать. Она крепко зажмурилась, вдыхая через нос, пока весь этот восхитительный экстаз не растворился из её тела, оставив её ослабленной, усталой и податливой. Из его плеча вышла отличная подушка: Рената рухнула вперёд и прижалась к нему, тяжело дыша. — Я-я… — Ш-ш-ш, — тихо сказал он, его руки спустились на её плечи, всё ещё чувствительную спину, талию. — Моя Реи. Такой подарок от тебя. — От меня? — Выдавила она, поднимая голову с его плеча. — Для тебя? И что это за подарок? — Твоё позволение увидеть тебя в таком состоянии, — пробормотал он, нежно поглаживая её волосы кончиками пальцев. — Боже мой, как я мог допустить такие мысли! Может, это и грех, но видеть такое, — он потряс головой. — Нет. Я не думаю, что там, где есть такая красота, может быть грех. Она покачала головой, сонно улыбаясь. — Тогда я тоже должна поблагодарить тебя, не так ли? Лицо Соло снова превратилось в неподвижную маску чопорности, он уронил руки. — Нет, — сказал он. — Нет, это было... это было безобразно, порождение того, о чём я не должен был просить тебя. — Вовсе нет, — смело ответила Рената, потянувшись к его щеке. — Нет. Видеть тебя таким... Меня поразило, что тело мужчины может быть таким чувствительным. Я бы хотела снова увидеть, если ты… — Рената, — сказал он усталым голосом и потянулся рукой, чтобы прижаться к её ладони. Его глаза закрылись, как при молитве, он отвернулся. — Ты должна понять… — Я знаю, — быстро сказала она, пристыженная. — Ты дал клятвы и не можешь просто отбросить их ради кого бы то ни было. Я не стану предъявлять тебе за это счёт, так как знаю, что это предмет твоей великой гордости, и я-я благодарна тебе за то, что ты позволяешь мне так свободно пользоваться своим телом. — Это потому, — сказал он, и пальцы его второй руки скользнули между её бедер, оставляя влагу на его собственных, — что я верю, что ты не пересечёшь черту, которую я обозначил на нашей доске, и будешь ходить только по предписанным правилам. — Нет, — сказала она, прикусив губу, пока его пальцы нежно гладили и ласкали её плоть, в той крошечной части, что налилась кровью и доставляла ей такое удовольствие. — Нет, я-я не буду. Я не вынуждаю тебя… о, левее, прошу тебя... Здесь-здесь, ах! — Она радостно извивалась, а он смотрел на её лицо, прислушиваясь к её дыханию и голосу с такой сосредоточенностью, что, казалось, пытался изучить другой язык. Когда она снова приблизилась к своему пику, дрожь, пот и напряжение овладели её телом. Соло держал её за затылок, глядя с отчаянным голодом в глазах, а она задыхалась воздухом между ними от экстаза. Рот открылся, а глаза увлажнились. — Ну вот, — тихо сказал он, когда она со вздохом опустилась на его грудь, — вот оно, я всегда буду это помнить. — И, без сомнения, это будет испытанием в моменты искушений, — задыхаясь, проговорила Рената, прижимаясь щекой к его плечу. Он прочистил горло: — Действительно, но… как может человек говорить, что он искушается, если он ничего не знает о грехах удовольствия? Воистину, искушение не имеет силы, когда человек находится в неведении… — Соло на мгновение запнулся, но продолжил. — Если человек всю свою жизнь питается только хлебом и водой, а его искушает какой-нибудь демон чревоугодия, рассказывающий ему: «Вот лучшие вина, лучшее мясо, сладости, фрукты!» — то, как человек узнает, чего он лишился, если никогда не пробовал? Он засмеётся, отвернется и будет продолжать оставаться в своём невежестве. Но если бы к человеку, который прожил великолепную жизнь в роскоши, в богатстве, который вкушал подобную пищу и вино, а затем перешёл к пресной жизни на хлебе и воде, с такими же словами обратился демон, тогда он, выдержав эти искушения и осознав, какое удовольствие он отвергает — этого человека можно было бы назвать более святым и стойким, не так ли? Рената откинула голову назад, в её животе затрепетало странное чувство. — Правда. Воистину, человек, который всю жизнь имел только хлеб и воду, находится в грехе невежества и никогда не может познать истинного смысла отказа от такого искушения, как человек, который знаком с роскошью и чревоугодием. — Да, — выдохнул Соло, и в его глазах появился свет, которого она никогда раньше не видела. — Да, именно это я и хотел сказать. Нечто осязаемое повисло между ними, нечто, что можно было разрезать лезвием. Рената смотрела на кардинала, а Соло — на principessa, и ни один из них не смел произнести ни слова. Рената поняла, что губы у неё совсем пересохли, а в груди колотится сердце — значит, теперь он показал, что желает её, ведь так? Разве не этого она хотела? Почему же тогда ей казалось, что птицы летают у неё в животе и в панике бьются крыльями в её внутренностях? — Ну, — быстро проговорила она, соскальзывая с его колен, — если ты за такое короткое время смог придумать довод, то, конечно, стоит поразмыслить ещё немного, чтобы быть уверенным в своей правоте. — Реи, — хрипло сказал он, когда она встала с кровати. Его ладони сжались в кулаки, потом распластались на коленях, широкая голая нога нелепо выделялась своей бледностью на фоне шёлкового покрывала. — Я сказал то, что думал… — Я в этом не сомневаюсь, — сказала она, в животе снова и снова всё переворачивалось, как будто она проглотила живую рыбу. — Только вот... Дело в том, что в пылу страсти можно думать об одних вещах, а когда остываешь, то они покажутся глупыми. Ты должен ещё раз подумать над своими доводами. Соло просто долго смотрел на неё. — Ты дразнишь меня, как никто другой, — сказал он наконец. — Господь Всемогущий, женщина. Я молил тебя о милости, я исповедовался в своих грехах, я покаялся, чуть не убив себя, я позволил тебе… — Я всё это знаю, я знаю, только... только... — Она не могла посмотреть на него из-за чувства вины, из-за смущения в его кротких глазах. — О, ладно, хорошо. Просто я-я-я полагаю, что внезапно поняла, что боюсь... ну... ты понимаешь, кардинал, что когда ты думаешь о том, чтобы сделать что-то, то всё хорошо, но если по-настоящему это сделать... — Ты боишься, — сказал он, и на его лице отразилось понимание. Он опустил глаза и прикрыл бедро сутаной. — Хм. Я понимаю. Воистину, твой дедушка несправедливо наказал тебя: более застенчивой и скромной девицы, я думаю, не найти во всём христианском мире. — И ты это говоришь после того, как я использовала твоё тело самым наглым способом, — возразила она, не в силах смотреть на него. — И после того, как я воспользовался своими руками и ртом — да, так и говорю, — казалось, он изо всех сил пытался привести свои мысли в порядок для нормальной речи. — Если ты боишься, леди, я не сделаю ничего без твоего приказания. Я твой покорный слуга. Если ты меня о чём-то попросишь, и это будет в моей власти, то я это сделаю. — Хорошо, тогда я удовлетворена, — сказала она. Со стороны огромной двери в коридоре внезапно раздались четыре знакомых стука от Пинно, и Соло, соскочив с кровати, поспешил туда, снял засов и приоткрыл её. — Пинно? — Он спросил. — Да, Ваше Высокопреосвященство. Мне велено сказать леди, что она должна выйти за два часа до полуночи. План изменился. — Изменился? — Спросила Рената, протискиваясь в щель. Пинно отвёл взгляд от неё в одной ночной рубашке, свисающей с обнажённого плеча, с открытой шеей, и смутился. — Почему он изменился? Неужели мой дедушка что-то узнал? — Нет, леди, стража сменяется в полночь, значит, они должны вас забрать, — Пинно, не моргая, смотрел на стену перед собой. — Мне также велели передать, что перед вашим уходом вам принесут одежду. Вам не придется одалживать ночные вещи у доброго кардинала. — О, хорошо, — сказала Рената, глядя вниз. — Ах! Да поможет мне Бог, Пинно, мне очень жаль. Кое-кто забывается, когда уже несколько дней не одевался подобающе. Я должна уйти: моё поведение оскорбительно. — Она поспешила обратно, а Соло продолжал высовывать голову. — Ты хороший человек, Пинно, — мягко сказал он. — Папа заслуживает кого-то похуже, чем ты. — Благодарю вас, — сказал Пинно, и глаза его блеснули добродушием. — Джио придёт сегодня вечером, чтобы сменить меня, а потом я вернусь в десять часов, чтобы помочь с побегом. — Кажется, я уже не молюсь, друг, — мрачно сказал Соло. — Ты можешь помолиться, если хочешь: я думаю, что не смогу выжать из своего тела больше ни слова молитвы.

⚜⚜⚜

Каделла металась по кухне в вихре из муки, соуса, хлеба, сыра, оливок, помидоров, зелени и корнеплодов: никогда в жизни она не управлялась так хорошо, хотя когда-то в детстве помогала в качестве кухарки. Боже милостивый, они выжимают этих поваров до последней капли! Не успевали подать блюдо одному кардиналу, как тут же требовалось следующему, причём другое: повара, казалось, готовы были рвать на себе волосы. Однако, оказавшись здесь, она смогла рассмотреть, где находятся двери во двор, куда подъезжали телеги с провизией: там была длинная прогулочная тропа через мощёный двор, а затем ворота в стенах под охраной стражи. Она отмечала, сколько их, как двигаются, и, что могла, запоминала — это может пригодиться позже. В хаосе стряпни к обеду Каделла под видом того, что идёт в чулан, прокралась в сторонку и проверила свёртки. Да, простая коричневая гамурра*, которая будет надета поверх простой льняной сорочки, шерстяные чулки, добротные башмаки, плащ с капюшоном и штучки для причёски: булавки, нитки, чепец. Каделла надеялась, что эта леди Рената не из тех, кто много возится: на что-нибудь модное времени не будет. — Делла! Возвращайся к плите, девчонка: соус к гусю сам себя не перемешает! — Она бросилась назад, аж в ушах засвистело. — Если обед Орсини испорчен, он должен благодарить тебя!

⚜⚜⚜

Папа сидел один в своём огромном кресле, задумчиво вглядываясь в пустую комнату. Его кардиналы входили один за другим: некоторые с благочестивыми словами, некоторые совсем не многословны. Его охватил гнев: как они смеют так говорить со своим Святым Отцом? Он поставит на место армии, ад, гнев и гибель... Но чем дольше он сидел в звенящей тишине, тем больше размышлял. Его союзники в основном пришли через ди Фумосо, и с отъездом этого человека обратно в Геную всякая надежда на армию была потеряна. Правда, у него оставались дальние родственники в Венеции, но им нельзя было доверять: он сам выбрал Ренату из множества внуков, внучатых племянниц и племянников, и посмотрите, куда это его привело! Нет, им нельзя было доверять: то есть тому, что осталось от их рода после последней чумы и череды отравлений до неё. Так он, ди Палатине, и сидел, освежив в памяти своё первое воспоминание о Ренате: ей было два или три года, она была одета в платье, которое одновременно было и велико, и мало ей. Она сделала свой маленький реверанс, на что её мать и отец смотрели с ужасом в сердцах: все его незаконнорожденные дети и незаконнорожденные кузины надеялись на такую же благосклонность для своих сыновей и дочерей — стать избранниками кардинала ди Палатине, чтобы вознестись к славе и власти. Он не был дураком: они смотрели на своих детей, как на способ подняться самим. Властолюбивые, алчные, жадные: о, как ненавидел их всех ди Палатине, и ещё больше он ненавидел имена, которые они давали своим детям, имена, полные надежд, имена, которые говорили об их долгожданном будущем: Регина, Принсипи, Трионфо, Чезаре, Джойелло. То, что все они умерли, было поистине великим милосердием: ди Палатине не желал ни с кем соперничать за то, чтобы вырвать с корнем драгоценность, которую он нашёл в Ренате. Маленькая Рената (как же ему не нравилось это имя: возрождённая) сделала небольшой реверанс и смело посмотрела на него, и он увидел стальную волю в этих светло-карих глазах, даже в два года. И она сказала: «Добро пожаловать, Nonno*. Теперь я закончила. Я иду играть». Мать ударила её, отец закричал, но ди Палатине рассмеялся — рассмеялся! Слуги и даже мыши замерли, услышав этот смех. — А она умненькая, эта Рената, — сказал он, наслаждаясь надеждой, вспыхнувшей в их глазах. — Она знает, чего хочет, и не боится сказать об этом. Да, nipotina*, иди играй, найди свою служанку. Никто не давал ребёнку свободы сверх дозволенного. Авторитетов заводить также не позволялось, и вскоре она совсем забыла о своих родителях. По правде говоря, ди Палатине не мог вспомнить, кто из её родителей был его кровным родственником, а кто — нет, да и не особо это его заботило. Рената отправилась с ним в Рим, жила во дворце, которым он пользовался, когда был кардиналом, где и воспитывал, как мог, до десяти лет. Затем он отослал её из Рима: город был нездоровым, то одна, то другая зараза. И отправил её в Остию, в свою виллу. «Это было ошибкой. Я должен был держать её здесь, рядом». Солёный воздух и ветер превратили её в скучную, глупую и медлительную, а сейчас, очевидно, у него не осталось ни сильной фигуры для игры, ни ценного «драгоценного камня». Папа уставился на две половинки ореховой трости, которые всё ещё лежали на полу в том же месте, куда их бросил кардинал Соло рано утром. «Две половинки. Две. Это какой-то знак: одну целую можно легко сломать, но две вместе сломать не сможет даже очень сильный человек». Две трости: одна — это Соло, жалящий, как крапива, но при этом полезная игрушка для ведения дел с этой французской сукой, его матерью; другая — его внучка. А крапиву надо крепко держать, чтобы она не «кусалась»... Сизинний внезапно выпрямился. Когда девчонку видели в последний раз? Она была в темнице: неужели её никто не кормил? Неужели она умерла? «Дурак! Она последнее, что у тебя осталось, хоть и такое маленькое: ты должен был держать её на виду!» — Ты! — Крикнул он стражнику, проходившему мимо двери, и тот резко остановился и вытянулся, ожидая приказ. — Спускаемся в подземелья! Отведи нас туда немедленно! Мы требуем визита к нашей внучке! ⚜⚜⚜ Солнце садилось над Римом. Рената стояла у окна в кабинете Соло и смотрела, как оно спускается всё ниже и ниже, золото становилось красным, обжигая глаза даже в своём слабом зимнем виде, тени становились длиннее. «В последний раз я вижу Рим, если Бог даст». Её глаза наполнились слезами, но она не отворачивалась от окна, пока алое не превратилось в тёмно-фиолетовое, а мир снаружи не стал холодным и опустевшим. — Отойди оттуда, — сказал Соло мягко, как ягненок. Весь день он осторожничал: играл в шахматы и позволял ей побеждать, читал ей книги вслух ради забавы. Даже рассказал ей историю своего отца, капитана Джованни Соло, о его удивительном путешествии в Александрию за несколько дней и о том, как он привёз домой сокровища из древних гробниц: золотые браслеты, кольца, драгоценности. Рената слушала с интересом и любопытством — теперь она знала, что её время в золочёной клетке Апостольского дворца подходит к концу. Её переполняло желание бежать, кричать, танцевать: она должна ходить! Она вздохнула и принялась расхаживать по комнате, слегка подпрыгивая. — Что ты делаешь? — Спросил он. — Тренируюсь, из опасений, что на меня нападут и обнаружат, что я разучилась бегать, — раздражённо сказала она. — О, моим ногам нужен хорошенький забег. Я слишком молода, чтобы выносить такое неподвижное состояние несколько дней подряд. — О, да — сказал он. — Тогда бегай тут, сколько хочешь, я тебя не остановлю. Рената почувствовала себя на грани того, чтобы разозлиться, когда начала бегать по кабинету: её жестоко наказывали в детстве за то, что бегала по дому, и она не могла вспомнить, когда делала это в последний раз. Давно не тренированные мышцы ног и тела пели от восторга, когда она растягивала их, разминала: вверх по коридору, вниз по коридору и снова вверх! Её было не остановить: она была оленем, лошадью, бегуньей. В кабинет! Из кабинета! В спальню! Соло наблюдал за ней у окна с полуулыбкой на лице, а она, раскинув руки, кружилась посреди коридора и смеялась. Как свободно она чувствовала себя, передвигаясь только по собственной воле! — Я могла бы быть Менадой*, — сказала она, смеясь. — Сумасшедшей, в оленьей шкуре, размахивающая змеями — что ты об этом думаешь? Соло удивлённо покачал головой. — Я думаю, ты готова покинуть это место. Она остановилась и опустила руки. — Ты прав. Всего несколько часов, твержу я себе, и я непременно окажусь на свободе. Со стороны двери раздался такой громкий стук и грохот, как будто её снимали с петель: Соло побледнел и побежал туда, отпер засов и широко распахнул дверь. Пинно ворвался, весь дрожа, с мокрым от пота лицом: он был в обычной одежде, а не в доспехах и мундире. — Леди-леди, — задыхаясь, проговорил он, глаза на его смуглом лице расширились, — вы должны немедленно отправиться в темницу: я слышал при смене караула, что Его Святейшество идёт туда за вами. — О, Боже, — сказала Рената, и лицо её похолодело. Соло потянулся к ней, но она нетерпеливо оттолкнула его. — Нет, нет, я не лишусь чувств. Быстро: мою старую камизу, ту, что была на мне, когда я… — Сожжена, — коротко сказал Соло, — вся в крови. — Тогда я пойду голой, — резко сказала она. — Мы сделаем вид, что меня раздели. Есть ли более быстрая дорога? — Идите со мной и не задавайте вопросов, — сказал Пинно и потащил её за собой, Соло последовал за ней, мрачный и зловещий, как тень.

⚜⚜⚜

Они пробежали через проходы в стенах, войдя в потайную дверь, встроенную так хитро, что никто никогда не догадался бы, что она там была. Ренате это показалось чудом. Внутренние коридоры были холодными, затхлыми и затянутыми паутиной, но она бежала босиком, растрепывая волосы, протирая лицо и всё тело сажей со стен. — Я должна выглядеть так, словно провела там несколько дней, — объясняла она Соло, следуя за Пинно. — Ты должен забрать свою ночную рубашку и спрятать её или сжечь — что угодно, лишь бы они не смогли её найти, или они будут спрашивать, почему она в саже. — Сюда, — сказал Пинно и провёл их через арку. В камне была выложена дверь, и он со стоном толкнул её. Соло подскочил, чтобы помочь. Они смогли приоткрыть дверь настолько, чтобы протиснуться внутрь. Рената была поражена устройством потайной двери: снаружи она казалась совершенно гладкой. Они оказались в подземелье — длинном сыром коридоре с деревянными дверями, вход в который был ограждён с обеих сторон железными решетками. Горели факелы. Она вздрогнула: это место ей не нравилось. Пинно сорвал со стены связку ключей: других заключенных здесь не держали, значит, тюремщика не было. — Вот сюда, — сказал он, отпирая дверь и поторапливая её. Она вошла внутрь, повернулась, стянула через голову ночную рубашку и задрожала от холода, от её дыхания образовалось облачко пара. Она прижимала рубашку к обнажённому телу. Соло приблизился, но смотрел только на её лицо: нечто странное было в его тёмных глазах. — Поторопитесь, — настойчиво сказал Пинно, оглядывая коридор. — Они идут. Я должен её запереть. — Я вернусь за тобой, — твёрдо сказал Соло. — Обязательно. Клянусь Всемогущим Богом и Святым духом: Рената, я вернусь за тобой. — Тогда иди, — прошептала она, дрожа, и сунула ему ночную рубашку. — Иди прочь и держись подальше от его лап! — Реи, — прошептал он и поцеловал её в лоб. — Сыграй свою роль. Благослови тебя Господь. — Затем он вышел, дверь захлопнулась, и Пинно запер её; она в последний раз увидела его лицо, белое как бумага, затем услышала звон и лязг возвращаемых на место ключей, шаги затихли, и она осталась совершенно одна в темноте. Она ненавидела темноту. Её ноги покалывало от страха, и, опустившись на покрытый соломой пол, она притянула их ближе. Быстро накидала в волосы соломы и спутала их. В соломе были маленькие твёрдые штучки, она молилась, чтобы это не было крысиным помётом. А если это он, то так даже лучше, чтобы выглядеть покинутой и забытой. Она услышала шаги в коридоре и голоса, свет факелов мерцал в квадратном окошке по ту сторону от двери, слабый и далёкий. «Если я заставлю себя поверить в это, искренне, то это не ложь. — Рената легла на холодную грязную солому поверх твёрдого камня. — Я здесь уже несколько дней. Я не ела, я никого не видела, мне так холодно, я больна…» Звякнули ключи. Дверь со скрипом отворилась. Она подняла голову, внезапно ослеплённая светом факелов, и услышала вздохи и шёпот людей: стражники, кардиналы в алых одеждах, и среди них... Папа в золотом и белом. — Боже мой, — сказал кто-то. — Бедное дитя, — сказал другой. — Кто-нибудь, вытащите её, оденьте… Нет! Нет, если её вытащат, она никогда не будет свободна — план рухнет. Она должна вынудить их оставить её здесь. Но как ей добиться этого? — Оставьте меня! — Закричала она так громко и таким хриплым голосом, что несколько мужчин испуганно подпрыгнули. Она бросила пригоршню соломы, и они попятились, но Папа продолжал смотреть своими сверкающими змеиными глазами. — Идите! Принесите свет! О... «Сумасшедшая, сумасшедшая, я должна притвориться сумасшедшей». Это было нетрудно: свисавшие на лицо волосы, размазанный по щекам крысиный помёт. Она широко раскрыла глаза, глядя прямо на дедушку. — Цветы, цветы, Nonno, смотрите, я сорвала вам цветы. — Она сунула Папе горстку соломы, и тот, наконец, сделал шаг назад, а Рената принялась гоготать, перекатившись на живот. — Они забрали моё прекрасное платье, мою рубашку. Мне кажется, я вижу говорящих ангелов, о святой дедушка. О, они приходят, они говорят мне кое-что ночью. Уходите. Они не придут, если вы будете по близости, а я жажду увидеть Рай. — Ангелов? — Прошептал стражник. — Сошла с ума, — сказал кардинал. — Она совершенно сошла с ума. — Кто забрал её одежду? — Прошипел Папа. Рената провела ногтями по лицу. — Было темно, так темно. О, дедушка, я не выношу темноты, и они оставили меня здесь, оставили меня здесь… — Брызнули слёзы, настоящие слёзы, рождённые паникой. Она издала вопли рыданий, и слёзы покатились по её щекам, смешиваясь с сажей и грязью, прежде чем она, задыхаясь, упала на грудь. Во рту у неё была солома. Но она не обращала внимания. — Ангелы. Они говорят, что я хочу умереть, и что Рай будет прекрасным… как Остия. Папа покачал головой: — У неё жар. Она не сумасшедшая, её просто лихорадит. Что она ела? — Крыс, — сказала Рената и широко улыбнулась, надеясь, что на зубах у неё чёрная сажа. — О, какие они маленькие, но, если вы… поймаете их, — и она хлопнула ладонью по полу, заставив кардиналов подпрыгнуть от ужаса и отвращения, — да, заберите меня наверх. Заберите меня обратно. Я хочу рассказать всем, дедушка, об ангелах и крысах... — Она поползла к мужчинам на четвереньках, вынуждая их отходить. — Нет-нет, это... это... — Дедушка побледнел, почти слившись со своим одеянием, и, отшатнувшись, покачал головой. — Я… непредусмотрительно… Стражники и кардиналы посмотрели на него обвиняющим взглядом. — Вы оставили свою плоть и кровь сходить с ума в этой камере! — Закричал голос Оргольо, и Рената поняла, что он был кем-то вроде друга, пусть и не самого верного. — Пусть весь Рим увидит, что этот Папа делает со своей милой и кроткой внучкой, которая и собаке не причинит вреда: сошла с ума, ест крыс и разговаривает с ангелами! — Нет, — сказал ди Палатине, бледнея и крестясь, — нет, нет, держите её здесь, оставьте ей воды и... еды. Конечно. Еда. Мы не станем выставлять её напоказ перед Римом в таком виде: её следует держать взаперти. — Краем глаза Рената заметила знакомого ей стража: смуглая кожа, широко раскрытые глаза. Джио. Она молилась про себя, чтобы этот человек был в безопасности. — Принесите ей поесть. Кто-нибудь, принесите ей поесть. И приведите к нам кардинала Соло! Рената перекатилась на колени и начала выкрикивать «Отче наш», и это, наконец, привело всех в чувство: половина из них перекрестилась, а другая половина побежала как можно быстрее. Она продолжала кричать, пока не стихло последнее эхо, и даже тогда всё равно продолжала: кто знает, кто может слышать её? Лишившись голоса, она легла на пол, холод овладел ей. Господи, как же было холодно! Она не могла унять дрожь. Она подтянула колени к груди, обхватила себя руками. Где же Пинно? Кардинал Соло? Неужели их обнаружили в потайных проходах? Который час? Где же её спасители? «Пожалуйста, — взмолилась она мысленно на случай, если кто-то подслушивает у темницы, — пожалуйста, пусть они придут, и поскорее».

⚜⚜⚜

— Они ушли, — тихо сказал Пинно, прислушиваясь к щелчку двери в стене подземелья. Он держал потрескивающий факел, из-за которого лицо кардинала выглядело непрестанно меняющейся маской из тени и света. — Мы должны вытащить её отсюда. — Я слышал, как он затребовал моего присутствия, — напряженно произнёс Соло, сжав губы в тонкую линию. — Он ничего не должен заподозрить. Я собираюсь… где ближайший выход? — Леди вот-вот замёрзнет, — сказал Пинно расстроенно. — Я не могу пойти за ней, Ваше Высокопреосвященство. Ватиканский стражник, увозящий голую безумную principessa? Если меня обнаружат, то меня обвинят в домогательствах или ещё в чём-то похуже. Они приказали принести еду, так что, если она исчезнет слишком рано, они заподозрят неладное. — Будь я проклят, — прошипел Соло себе под нос. — Будь я проклят, — он ходил по комнате, потом резко повернулся. — Ты иди на кухню. Найди этих женщин и расскажи им, что случилось: они могут пройти к ней под предлогом того, что принесли еду. Они должны её вызволить и провести на кухню: там она сможет согреться. Я пойду к Папе. — Да, Ваше Высокопреосвященство, — сказал Пинно, и сердце его бешено заколотилось. — Мне передать леди послание от вас? Соло остановился на полпути, его глаза в свете факелов казались чёрными, как ночь. — Нет, — сказал он, и, если его губы задрожали, Пинно решил, что это из-за мерцания факела. — Нет. Только иди, и иди, как будто тебя преследует сам Ад.

⚜⚜⚜

Роза в одежде служанки деловито возилась с бельём в прачечной. Пар, казалось, заставил её вспотеть насквозь, но это было неважно: она потянулась к жерди, чтобы развесить чистые вещи, и тут же выронила их, когда дверь распахнулась и Пинно влетел внутрь, Каделла следом. — Пинно? — Вы обе должны немедленно отправиться в подземелье и принести леди Ренате еду и одежду. — Он вспотел, его кожа блестела в свете ламп. Роза тут же вытерла руки о фартук. — Подземелья? О чём ты? — Папа проявил инициативу и захотел увидеть её. Нам пришлось вернуть её туда ради безопасности, и чтобы он ничего не заподозрил. Кардинал как раз на пути к Его Святейшеству, был вызван. Леди сидит в своей камере, голая и замёрзшая, и вы должны немедленно увести её оттуда. — Мы не можем привести её сюда, — сказала Каделла в смятении. — Вывести из дворца мы тоже не можем, ещё слишком ранний час. — Тогда отведите её обратно в покои кардинала! Только не оставляйте её там, полузамёрзшей. — Да, ты прав, — быстро сказала Роза. — Мы принесем ей тёплого вина и горячую еду, и, Каделла, возьми одежду, которую мы принесли. Идём к ней, одеваем и отводим в покои кардинала. Пинно резко кивнул: — Я разыщу своего друга Джио. Сегодня было его дежурство у Папы, он, должно быть, знает, что тот придумал. Идите, леди.

⚜⚜⚜

Кардинал Соло вошёл в комнату, где в этот час Папа созвал двор. Он мельком взглянул на своё отражение, чтобы убедиться, что всё в чистоте, и после того, как стёр со щеки предательскую грязь, он стал выглядеть в своей сутане совершенным воплощением важности. «Нет смысла ждать», — мрачно подумал он, заставляя себя идти. Настроение у Папы было приподнятым, и он решил быть с ним настороже. Он опустился на колени у кресла, не дойдя добрых три метра: — Ваше Святейшество, — сказал он. — Соло, — рявкнул Папа. Соло приготовился, он должен действовать очень осторожно. — Наша внучка томится в камере: мы видели это своими глазами. Вы знали об этом? Соло заставил себя моргнуть, словно в удивлении: «Лгать этому человеку не грех», — напомнил он себе. — А… Я не думал об этом, Ваше Святейшество. Я знал, что вы приказали допросить её: Оргольо лично это сделал несколько дней назад и оставил там. — Почему? — Спросил Сизинний. — Почему… ибо Ваше Святейшество не отдавали иных приказаний по principessa. Папа был похож на раздувшуюся от негодования лягушку. — Вы не можете возлагать эту вину на нас. Соло заставил себя сохранить безмятежный и обыденный вид, как у молочного пудинга. — Вину? Некого винить, Ваше Святейшество. Простая ошибка. Конечно, Ваше Святейшество можно простить: вполне понятно, что можно забыть о внучках, когда главной заботой является... поддержка в Святом Престоле. Сизинний не мог понять, издевается ли над ним Соло или нет: — Вы не ходили к ней? Помогать ей? Здесь надо действовать осторожно: полуправду легче проглотить, чем ложь целиком. — Один раз. Оргольо велел мне сходить в тот день, когда допрашивал её, два или три дня назад. Я спустился. Она замерзала, ей было очень больно, её не кормили, но она была в халате; я молился вместе с ней. Пытался узнать, что с её едой: никто, казалось, не знал, что с ней надо делать. — Тогда кто украл её одежду? — Прошипел Папа. — Почему её оставили голой? Соло переступил через отвращение к тем словам, которые он собирался произнести, но он должен заставить Папу поверить, что Рената ему не нужна, и, если для этого придётся судить о её ценности по мерке Папы, то так тому и быть. — Вполне вероятно, что в отсутствие надлежащего приказа Вашего Святейшества какой-нибудь стражник решил позабавиться и забрать одежды благородной леди. — Одежды? — Спросил ди Палатине, прищурившись. — Кто бы посмел так обращаться с нашей внучкой? — Без вашей защиты, Ваше Святейшество, — Соло опустил плечи, словно сгибаясь под грузом вины. — Как вы думаете, может быть, до неё домогались? — Спросил Папа. Он позволил себе показать удивление. — Может быть. Как она выглядела во время вашего визита? — Бредит как сумасшедшая, — сказал ди Палатине каменным голосом, — как собака бешеная. — Бог, — сказал Соло, по его лицу пробежала тень, — да поможет ей Бог, и да поможет Бог всем, кто должен был её защищать. Я слышал, что невинные девушки могут лишиться рассудка от такой жестокости над телом. Бедная милая девочка. — Ярость и отвращение, которые он чувствовал внутри, играли на его лице, и он увидел, что ди Палатине этим заинтересовался. Значит, вот он, козырь. — Это было... моим долгом: я был её исповедником, её другом. — Ваш долг, — сказал ди Палатине и ухватился за эту мысль, за обвинение с этого угла, как Соло и предполагал. — Да, ваш долг: вы не выполнили его и позволили разграбить сокровищницу Рима. Соло опустился на колени, склонив голову: он должен обеспечить ей безопасность, даже если это означало, что его собственная душа будет жариться на углях. — Да. Я согрешил самым отвратительным образом. Что я должен сделать, Святой Отец, чтобы заслужить ваше прощение? Уголок рта Папы приподнялся в усмешке. — Наше прощение? Да. Вы сейчас же исчезнете с наших глаз: нам отвратительна ваша бесполезность. Идите, покайтесь за свои грехи: пятьдесят ударов плетью направят вас к истинному пути. После этого вы вернетесь к нам, и мы рассмотрим другие способы, которые могли бы сделать вас… полезным для нашего дела, и тем самым изгладят ваше прегрешение. — Клянусь Господом, Святой Отец, я всё исполню, — сказал Соло и, опустившись на колени, поцеловал большой перстень на иссохшей старой руке.

⚜⚜⚜

Ренате так холодно. Никогда в жизни ей не было так холодно: всегда был огонь, меховая накидка, чаша тёплого вина или горячего молока. «Я — ди Палатине, — с горечью думала она. — Я могу это вынести, я могу вынести всё что угодно, только бы прожить ещё один день». Ноги и руки у неё онемели, а солома, которой она пыталась прикрыться, только вызывала нестерпимый зуд. Ей казалось, будто прошли часы: где Пинно? Где кардинал Соло? Неужели Папа раскрыл их обоих и арестовал, чтобы убить? Она не могла вынести этой мысли: Соло, вздёрнутый на виселице, как какой-нибудь заурядный вор, Пинно, обезглавлен — нет! Нет, этого не может быть. Сколько же она здесь пробыла на самом деле? Движение и речь у двери разбудили её, но от холода она не могла пошевелиться. Дверь открылась, она зажмурила глаза от света факелов, съежившись от страха… но голоса были женские, и один из них был особенно мил её сердцу, милее всех. — Роза? — Прошептала она онемевшими губами, облачко пара появилось в воздухе от её дыхания. — Боже мой, — раздался голос Розы, — она ж вся замёрзла и посинела. Рената заплакала. Она ничего не могла с собой поделать: чужие руки усадили её, набросили плащ, растёрли лицо, руки и ноги. А она всё ещё плакала: то ли от страха, то ли от боли, то ли от облегчения — она не знала от чего именно. Её дорогая Роза, здесь, в Риме! Вторая женщина была ей незнакома, но у той было доброе и открытое лицо, её соломенные волосы были заплетены в косу и убраны под скромный чепец. — Мы принесли тебе тёплого вина, — быстро сказала она и поднесла чашу к губам; Рената проглотила содержимое и вздохнула с облегчением, когда тепло стало возвращаться к её телу. Она протянула руки к факелу девушки в поисках источника тепла. — Где Пинно? — Выдавила она, вытирая глаза. — Кардинал? — Пинно отправился на поиски своего друга Джио, заодно разузнать планы Папы, — сказала Роза, растирая руки, чтобы разогнать кровь. — Мы с Каделлой должны немедленно доставить вас в покои кардинала и оставить там в безопасности до десяти часов вечера. Куда он делся, одному Богу известно: Пинно сказал, что его вызвали к Папе. — Вызвали. Да, я слышала, как дедушка об этом говорил, — сказала Рената, крепко вцепившись в плащ. — Тогда я в вашей воле и пойду туда, куда вы должны меня отвести. — Пинно рассказал нам о тайных проходах, но у нас нет проводника, так что будет разумнее пройти на виду, притворившись служанкой: никто вас не заметит, а если и заметит, то «не заметит». — Каделла плотнее укутала Ренату плащом: никто не узнает, что у неё ничего под ним нет. — Мы отведём вас назад, искупаем, переоденем в служанку, и никто ни о чём не догадается. — Тогда идём, — решительно сказала Реи, сжав губы. — И да защитит нас всех Господь.

⚜⚜⚜

Соло закрыл дверь своей комнаты и, подойдя к столу, налил себе вина. Обычно он не пил, но чувствовал, что этот случай требует исключения, хотя бы для того, чтобы ненадолго унять дрожь ладоней. «Господи, помоги мне», — мрачно подумал он, осушая чашу. Он должен быть полезным для Папы, и что бы это ни подразумевало, он заранее знал, что ему это не понравится. Сизинний, вероятно, потребует, чтобы он раскрыл тайны матери, заставит его сыграть какую-нибудь злобную партию в грядущей войне — испытание для его души и сердца... Но Рената будет в безопасности, и он подумал на какой-то миг, что ради неё сможет вынести всё это. Дверь открылась. Соло резко обернулся, от неожиданного испуга схватив нож со стола — он забыл запереться на засов! Но тут же выронил его с грохотом, когда увидел тех, кто вошёл: три служанки, все три в тёплых плащах. Он моргнул и, к своему ужасу, понял, что одна из них — Рената. Она была бледна как смерть, и вся в грязи; он узнал Каделлу, служанку из дома его матери, но третья была незнакомкой... Нет, не совсем, потому что он вспомнил это лицо — в тот день, когда Рената впервые пришла к нему на исповедь, она стояла рядом с Ренатой. Казалось, это произошло тысячу лет назад. — Кардинал, — сказала незнакомка, — я Роза, я здесь от имени вашей матери вместе с Каделлой. Мы сейчас же вымоем Реи и приведем её в порядок, а когда она придёт в себя, отведём на кухню. — Беньямино, — сказала Рената, не сводя с него глаз, сильное волнение отразилось на её лице. Он не мог смотреть на неё: он обещал вернуться за ней и не вернулся. Его мучило чувство вины. — Леди, пользуйтесь моими комнатами, как своими. Я сам разведу огонь для её ванны, — сказал он, избегая взгляда Ренаты. Он чувствовал, как она не сводит с него глаз, полных смущения и обиды. — Это вы, Роза, были посланницей между мной и моей матерью? — Да, — твёрдо ответила она. — Тогда благослови вас Господь за то, что рисковали жизнью: вы, действительно, бесстрашная леди. Роза кивнула в ответ и потянула Ренату за руку. — Пойдём, Реи, мы должны вымыть вас дочиста… — Её голос затих, когда они вошли в ванную, а Соло прошёл в соседнюю комнату, чтобы разжечь огонь и согреть воды для ванны. Работа была из тяжёлых, а боль в спине помогала отогнать чувство вины, которое наверняка обрушится на его голову, как камень, если он остановится хоть на секунду. Бедная Реи — осталась одна, в темноте и холоде, вооружённая только своим умом, чтобы защититься от гнева дедушки. Соло закрыл глаза, позволив себе на мгновение погордиться тем, как она перехитрила его, но момент был омрачён и побледнел на фоне его вины за то, что так надолго оставил её в камере, и за то, что он поклялся сделать и не сделал. «Господи, помоги мне», — подумал он, вытирая лоб рукавом. Огонь в камине уже разгорелся, и он даже задумался, похожа ли эта маленькая закопчённая комната на Ад: неужели он всё-таки отправится туда за грехи прелюбодеяния… или гордыни? Он потёр слезящиеся глаза и поспешил наружу, холодный воздух коридора обмывал его кожу.

⚜⚜⚜

Рената сидела в горячей воде, подтянув колени к груди, пока Роза и Каделла отмывали её. Как бы её кожа ни порозовела, сколько бы пар ни поднимался над водой, она всё ещё чувствовала холод, где-то глубоко у сердца: кое-что не поддавалось оттаиванию. — Каким будет мой отъезд? — Спросила она, давая возможность Каделле ополоснуть её волосы. — Мы отведём вас на кухню в одежде служанки, и никто ничего не заметит, — сказала Роза. — Пинно поможет нам с тайными проходами, если нужно. Если пойдём обычным путём, то он сможет пройти вперёд и защитить. Мы должны быть на заднем дворе ровно в полночь: стража будет меняться, и нас не заметят. Оттуда мы пройдём через Рим к дому леди д'Органы, где вас ждёт карета, которая доставит вас на виллу одной дамы во Флоренции. Там вы сможете спрятаться: Папа не доберётся до вас через людей герцогини Стретты. — Ты пойдёшь со мной? — С тревогой спросила Реи. — Я совсем не знаю этих людей. — Вы должны доверять им, — сказала Роза. — Леди д'Органа — самая прекрасная женщина на этой земле, у неё острый взгляд на стратегию, она позаботится о вашей безопасности. Грядёт война, или нечто похожее на неё. Рената покачала головой и горько рассмеялась. — Для чего я понадобилась этой леди? Тоже какая-то стратегия? Дедушку не волнует, жива я или мертва. Если она думает помешать ему в чём-то, используя меня, то она очень мало его знает. — Милая Реи, — возразила Роза, — не будьте такой мрачной. Вовсе не потому, что она желает, чтобы вы были у её ноги, но из-за ваших обширных познаний о возможных действиях и задумках Папы, о его союзниках, о расположении важнейших замков и домов. Вы ведь так часто бывали рядом с ним и многое слышали? Рената от удивления раскрыла рот. Внезапно на неё нахлынули все эти многословные речи, в которых говорилось о том, какой епископ с каким кардиналом, о пороках и добродетелях каждого кардинала, о деньгах, землях и поместьях — всё стало ясным, как день. Она поняла, внезапно и глубоко осознала, что она была важна, не только из-за своего пола, положения, происхождения: она важна для этих людей, жизненно важна, так как является частью чего-то большего. — Мой Бог, — еле слышно произнесла она и закрыла рот. — Я… да. Я понимаю. — Вот, — Роза помогла ей подняться и выйти из ванны, лёд в её груди немного потрескался. — Вот видите, вы ещё станете королевой. — Королевой, — сказала Рената и сдержала смех сквозь слёзы. — Нет, дорогая Роза, я не королева, а всего лишь маленькая несчастная principessa. Я оденусь. Зима в этом году наступила быстро, на улице холодно. Льняная сорочка, простое коричневое шерстяное платье, затем — чулки и башмаки, достаточно тёплые для путешествия. Роза помогла ей с волосами: расчесала, снова заплела. Никогда больше она не будет носить ни замысловатых кос, ни завитков, ни жемчужных сеточек из золота и серебра. Простой льняной чепец — под стать любой служанке — был завязан у неё под подбородком. Она была готова: Рената ди Палатине, принцесса Рима, стала всего лишь Реи, маленькой служанкой, кухаркой, никем. Они вышли из ванной и направились в спальню. Соло стоял на коленях на твёрдом полу, закатав рукава. Он сжимал чётки бледными, напряженными руками и тихо молился по-латыни. Роза присела в реверансе вместе с Каделлой: — Ваше Высокопреосвященство, — сказала она. — Простите, что помешали. А вот и она. Сойдёт ли она за служанку? Соло сделал глубокий вдох, открыл глаза и встал. Он смотрел будто сквозь Ренату, словно её здесь не было, и ей было больно видеть, как с ней обращается её возлюбленный кардинал. «Посмотри на меня! — Ей хотелось плакать. — Посмотри на меня, разве ты не видишь меня?» Но она не могла пошевелиться, только молча стояла с комом в горле, когда он коротко кивнул. — Сойдёт. Вы обе хорошо поработали. — Ваша матушка, — начала Каделла. — Умоляю вас, — резко перебил он, — не говорите мне ничего о моей матери; скажите, что она умерла, если вам нужно что-нибудь сказать. Мне больше нельзя доверять такие вещи. — Почему? — С удивлением спросила Рената. Потом он посмотрел на неё, она задрожала под этим взглядом, наполненным страданиями и отвращением. — Я поклялся всецело служить Папе, — сказал он, и губы его дрогнули от ужасного волнения. — Я снова убедил его довериться мне: это было необходимо для того, чтобы ты покинула это место незаметно. Теперь он думает только о том, как использует меня в этой войне, а не о своей бедной безумной Ренате, запертой где-то там. Нет, не смотри на меня так. Это было необходимо. — Но он коварен, — выдохнула она, вцепившись пальцами в юбку платья, — коварен, коварен, как ди Фумосо, как ты мог? — Затем её осенила мысль, и она вдруг улыбнулась. — Ах! Я понимаю, это была всего лишь уловка, чтобы отвести его мысли от меня на тебя. Конечно, ты говорил такие слова, но ты ведь вернёшься в дом своей матери вместе с нами, когда мы уедем, не так ли? Так что ты не превратишься в его орудие в грядущей войне — это была искусная ложь. Разве не так? Соло не двигался, не говорил. — Это... это не так, кардинал? — Смутившись, повторила она. — Реи, — очень тихо сказала Роза. — Нет, — с недоумением сказала Рената, поворачиваясь к подруге. — Но вы же не можете оставить его здесь, что мы скажем его матери? — Леди д'Органа уже знает, — сказала Каделла. — Она сказала, что мы должны действовать разумно и что чем больше людей наутро исчезнет, тем больше народу Папа заподозрит в предательстве. — Я не позволю оставить его здесь, — возражала Рената, её сердце бешено колотилось. Оставить его? Оставить своего дорогого друга? Никогда! — Реи, подумайте, — взмолилась Роза, — к утру не будет только вас и двух служанок, о которых никто и не вспомнит. Да и вспомнят ли вообще? Всё будет обставлено так, будто ангелы похитили вас из камеры. — Да, — выплюнула Рената, — простые люди в это поверят, но кого, по-твоему, будут пороть и допрашивать по приказу Папы? Пинно, и Джио тоже — они охраняли покои Соло! Самого кардинала будут допрашивать, словами или... — Тут её голос дрогнул, и слёзы полились из глаз. — Я не могу оставить своих друзей, а ты не можешь допустить, чтобы внутри этих стен не осталось глаз. — Леди, — сказал Соло, его голос был так мягок, совсем не таким тоном, как раньше. Обе женщины даже обменялись взглядами. — Леди, у тебя доброе сердце, добрее, чем мы того заслуживаем. Но все видели, как сюда поднимались три служанки, и надо, чтобы увидели, как они спускаются назад, иначе кто-нибудь заподозрит, что ты прячешься за этими дверями. — Я не позволю тебе остаться, — сказала она, чувствуя, как снова подступают слёзы. — Я приказываю тебе идти с нами; ты сказал, что если я прикажу тебе что-нибудь, ты беспрекословно сделаешь это, так что ты должен… — Это не в моей власти, — прошептал он, чувствуя беспомощность в каждом слове. Роза взяла Каделлу за локоть: — Я думаю, — прошептала она, — мы должны дать им поговорить наедине: я вижу, что их связывает большая дружба, и я слышала, что он умеет успокоить Реи. — Пойдём, пойдём в переднюю. — Реи, — тихо сказала Роза, — мы оставляем тебя, чтобы ты поговорила с Его Высокопреосвященством. Мы будем снаружи, когда вы закончите, — и обе женщины вышли, закрыв за собой дверь спальни, оставив леди и кардинала наедине. * гамурра - платье с узким отрезным лифом и складчатой или сборчатой юбкой * Nonno - ит. дедушка * nipotina - ит. внучка * Менада - в римской мифологии Вакханка