Snow Without Winter | Снег без зимы

Когда женщины вышли, Рената продолжала стоять на том же месте, глаза стали влажными. Соло сделал шаг навстречу к ней, всё ещё сжимая рукой чётки. — Реи, — сказал он несчастным голосом. — Реи, ты же знаешь, что я бы обязательно с тобой пошёл, если бы мог, даже с радостью, только бы уберечь тебя, но я не могу. — Пожалуйста, — прошептала она, протягивая ему руку. Она не знала, что просит: чтобы он принял руку, и тогда, может быть, они бы бежали, как сумасшедшие, из этого позабытого места? Чтобы он сгрёб её в охапку и обнял? Чтобы он нежно взял её за руку и молился над ней, шепча слова утешения и духовные наставления? Ничего из этого Соло не сделал. Он подошёл ближе, напряжённо глядя на неё, будто он дикий зверь, а она — принцесса, решившая приручить его. Преклонив колени, он поцеловал её протянутую руку, позволив коснуться его щеки: большой палец, пальцы, ладонь. Он должен был выглядеть глупо и нелепо, но этого не было. Рената почувствовала, как её ноги стали ватными, колени ослабели. Тёмные глаза, не отрываясь, смотрели прямо на её лицо, даже когда она перевела взгляд на его губы, его мягкие губы встретились с её пальцами и поцеловали костяшки в знак почтения. «Реи», — снова прошептал он, и голос его звучал так растерянно, что она не могла больше этого выносить. — Как я могу оставить тебя здесь? — Спросила она и подошла ближе, обхватив его лицо обеими руками. Он уже давно не брился, и свет лампы исказился тенью на его подбородке и губе. Под ладонями она чувствовала как шершавую кожу, так и гладкую, как бархат. — Как я могу оставить тебя на его милость? — Бог будет со мной, — сказал он, но в его голосе не было слышно уверенности. — И если... если Бог оставит меня, тогда я буду думать о тебе. Этого хватит, чтобы пережить грядущие испытания. — В самом деле, — сухо сказала она, убирая руки, — я надеюсь, что ты будешь часто думать обо мне, а потом, когда будешь каяться... — Нет, — сказал он со странной грустью в голосе и накрыл её руку своей, — нет, я буду думать о твоей доброте, о твоём милосердии, о твоём нежном сердце, о твоём упрямстве, о твоей непокорности перед лицом зла. Ты была, как солнце, освещавшее все мои тёмные дни, Рената ди Палатине, и я никогда тебя не забуду. Ни если я умру завтра по приказу Папы, ни если доживу до ста лет. — Как солнце? — Повторила она. Соло кивнул: — Да, ты вытащила на поверхность все мои самые чёрные грехи, они стали, как яд, и всё же ты согреваешь меня, даёшь мне утешение, приносишь мне свет, какого я не видел уже много лет. Как может человек забыть солнце? Как я мог не думать о тебе в самые мрачные часы? Рената не могла дышать. Слёзы хлынули и потекли; она громко заплакала. Соло взял её и нежно притянул к себе, и она охотно подалась к нему, продолжая рыдать на груди, когда он обнял её. — Я не могу оставить тебя здесь, — плакала она, — я не могу, они не могут просить меня об этом. — Это моё заслуженное наказание; я оставил тебя в темнице, когда поклялся вернуться за тобой, — прошептал он ей в волосы. — Я охотно искуплю это. У неё перехватило дыхание: — Это не имеет значения, я выбралась целой и невредимой. — Я поклялся тебе, — возразил Соло срывающимся голосом, и тогда Рената поняла, почему он не мог смотреть на неё, когда она вошла: чувство вины, чувство вины за то, что не сдержал своего обещания. Как она могла сказать, что это было не важно? Что это не имеет значения? «Чувство вины, — сердито подумала она, — вина поверх вины, наваливавшейся на него годами. Он должен сбросить с себя это бремя, и я увижу, как оно исчезнет, без него он был бы другим человеком». — Тогда ты прощён, — сказала она, отстраняясь, чтобы посмотреть на него, и вытерла глаза. — Прощён, ты слышал? Я больше не желаю об этом слышать. — Да, леди, — сухо ответил он. Его глаза были красными и влажными, и он на миг отвёл взгляд. — Ты не должна думать... в грядущие дни, что всё это было твоим проступком: мне было бы грустно думать, что ты возлагаешь вину на себя. — Я постараюсь, — выдавила Рената. — А ты… ты не должен быть так жесток к себе, когда меня не будет. — Она вытерла глаза. — Тебе понадобятся силы, чтобы бороться с ним. — Я постараюсь, — эхом отозвался Соло и вытер слёзы большим пальцем, так нежно и осторожно, как будто она была ребёнком. — Думать о тебе… это укрепит меня, леди. — И это тоже, я надеюсь, — прошептала она. Отбросив осторожность, она встала на цыпочки и поцеловала его в щёку, в грубую, тёплую щёку, не оцарапанную от её руки. Соло замер и не шевелился, а она продолжала стоять, пытаясь удержаться на цыпочках, цепляясь в плечах за его сутану. — Ты запомнишь его? — Спросила она. — Да, — сказал он тихо и хрипло. — Тебе... не стоило дарить его мне. Воспоминаний о первом подаренном тобою поцелуе было бы достаточно. — Это всё равно, что сказать, что одно-единственное слово из книги даст вдохновение и великие мысли, — сказала она, и сердце её заколотилось от смелости собственных слов. — У тебя должно быть много поцелуев, чтобы ты мог извлечь что-то новое из каждого. Соло повернул голову к ней и слегка прижался носом к её щеке. — Не только силу? — Пробормотал он. — Не только, — сказала она, убирая волосы с его лба. — Нет, я дала бы тебе все добродетели Божьи: силу, а ещё веру и надежду, мир и радость, доброту, терпение и... и любовь. Он издал такой звук, как будто собирался заплакать, и прижался щекой к её щеке, жарко дыша ей в ухо. — Ты забыла о двух добродетелях: воздержании и кротости. — Я не хочу, чтобы ты был сдержанным или кротким, — пробормотала она, чувствуя, как к её щекам прилил жар. — Я хочу... я бы предпочла, чтобы ты был… — Властным и диким, как зверь? — Спросил он и сомкнул зубы на её ухе, нежно покусывая. — Р-р-р, — прорычал он. Рената невольно хихикнула, он отпустил её, отстранившись и продолжая смотреть ей в глаза с лёгкой полуулыбкой. — Только... прибереги свою ярость для тех, кто её заслуживает, — сказала она, и Соло сделал глубокий вдох. — Ты поклянёшься? Что ты воздашь по заслугам тем, кто этого заслужил? — Клянусь, — прошептал он. — Клянусь своей душой, своей бессмертной душой, я воздам по заслугам тем, кто тебя обидел. О, Реи… — Он придвинулся ближе, и она почувствовала, как что-то прижалось к её бедру: то ли у него под сутаной был спрятан кинжал, то ли… — Бен, — выдохнула она. Он открыл рот, щёки вспыхнули: как будто это не он потом будет вымаливать прощение, отпрянув со стыдом. Нет, только не сейчас: его до смерти тошнило от стыда и ненависти к самому себе. Рената поймала его лицо, положив ладони на щёки, как раз в тот момент, когда он бормотал извинения, и со всем усердием прижалась своими губами к его губам. Он был всё таким же мягким, каким она запомнила: податливым, дрожащим, открытым для неё. Стон вырвался из его горла, и она отчаянно хотела услышать следующий. Она почувствовала вкус вина на его языке, одновременно шершавом и гладком, вспомнила, как он целовал её внизу: жар затопил её тело. «Надо бы что-нибудь снять», — подумала она, внезапно пожалев, что он не может касаться везде и сразу. Шнуровка гамурры заканчивалась чуть ниже талии. Рената потянулась к узлу, развязала его и дёрнула за шнурки: его руки должны быть на ней, везде… — Тише, — выдохнул он, прижимаясь лбом к её лбу, — о, Боже. Подожди, подожди немного. — Мы должны... в кровать? — Запинаясь, спросила она, глядя на него снизу вверх и запутавшись пальцами в кожаных шнурках. — Кр… — Соло взглянул на неё, и это было похоже на прорыв плотины: как будто маска его лица треснула и что-то высвободилось, что-то наконец вырвалось на волю. — Кровать. Да. Сколько времени? — Они сказали, что подождут нас, — сказала Рената, и сердце её бешено заколотилось, когда она поползла наверх, всё ещё пытаясь распутать шнурки. — Ещё нет и половины девятого. — Полтора часа, — пробормотал он, следуя за ней. Он продолжал сжимать четки, нить была обмотана вокруг его ладони, но его ошалевший взгляд был прикован к её лицу. — Времени не хватит. — На что? — Растерянно спросила она, снимая тёплую обувь. — На всё, что я бы хотел сделать, — мрачно сказал он и приступил к расстёгиванию ворота. Чётки лязгнули, Соло опустил взгляд, его руки застыли, словно он вышел из транса, осознавая тяжесть предстоящего греха. — Я… — Он смотрел на неё в смятении. — Реи, я не знаю, смогу ли я... — Она справилась с гамуррой и стянула её с плеч, затем распахнула перед сорочки, затем скинула её, повозившись с рукавами, пока вся ткань не собралась в один колючий комок вокруг её талии, оставив наполовину обнажённой. Его глаза устремились прямо на её голую грудь, а щёки пошли алыми пятнами. — Святой Боже, — произнёс кардинал Беньямино Соло, который никогда в жизни не произносил имя Всесильного всуе, его голос звучал абсурдно высоко и резко. — Я хочу, чтобы ты прикоснулся ко мне, — выдавила она, едва ли в силах смотреть на него. — Да... — Он забрался на кровать, позабыв и о сутане, и о чётках, и обхватил её грудь дрожащими руками так сильно, что Рената подумала, что она вот-вот отвалится: твёрдые, холодные бусины впивались в её нежную кожу. Она сжала бёдра, извиваясь от чувства наслаждения. — Реи, — задыхаясь, произнёс он, поднимая, надавливая и сжимая. Большим пальцем провёл по её соску, и плоть затвердела от его прикосновения. Он повторил, с благоговением наблюдая результат своего воздействия. — Позволишь мне поцеловать их? — Прошептал он, глядя на неё, вдруг испугавшись. — Да, — ответила она, недоумевая, зачем мужчине целовать грудь: разве она не предназначена для выкармливания младенцев? Но он уложил её на спину, обнимая руками; его губы прижались к её мягкой плоти, а язык оставлял влажные дорожки на её коже. Вскоре её грудь стала мокрой и раскраснелась, соски затвердели под его ласками, и она изо всех сил боролась с желанием, зажимая рот одной рукой. Он поднял голову и посмотрел на неё, упираясь подбородком в её грудную клетку, и она подумала, что никогда ещё он не был так красив: его губы покраснели и припухли, глаза лихорадочно блестели. — Бен… — Ты так... прекрасна, — выдохнул он, закрывая глаза, как будто это было его единственным желанием во всём мире. — Я думал… Я думал об этом в тот день, когда заметил тебя в верхних галереях, в тот день, когда пришёл ди Дамероне. Я так каялся в том грехе. Так каялся. — Он снова прижался губами к её груди, вздохнув: лёгкое дуновение теплого воздуха вынудило её вздрогнуть. — Ты не должен этого делать, — сказала она, протягивая руку и проводя пальцами по его шелковистым, мягким, тёмным волосам. Соло поднял глаза, показывая, что не уверен, что понял её слова, и она поправилась. — Покаяние, я имею в виду. Нет, мне понравились твои поцелуи, там. Скажи, о чём ещё ты думал? Его ноздри раздувались, он закрыл глаза и глубоко вздохнул. — Вот об этом, — сказал он, затем развернул её лицо вбок и стал покрывать руку, плечо, шею, подбородок множеством влажных лёгких поцелуев. Рената задрожала от его прикосновения: она была уверена, что юбки уже промокли под ней, но не могла пошевелиться, побоявшись, что он с позором покинет её. — Моя Реи, — пробормотал он, убирая выбившиеся прядки волос с её щеки. — Твои волосы… Я молю тебя распустить их для меня. — Их придётся заплести снова, — напомнила она ему. — Я заплету, — сказал Соло, играя пальцами со шпильками, которые держали причёску, и развязывая шнурки чепца. — Прекрасно, — сказала Рената и присела, давая ему время спешно пересесть, пока она расплетала косу и распределяла пальцами всё ещё влажные пряди по плечам. Они были ниже талии, а, когда она отложила шпильки, то кровать уже пахла миндальным маслом. — Вот так, осторожнее с этим. Соло нежно протянул руку и взял локон, затем провёл пальцами по шелковистым прядям, спускаясь ниже талии. — Об этом я тоже мечтал, в тот день, когда тебя представили Апостольскому двору. — Неужели? — Спросила она, улыбаясь. — Да, — сказал он и смахнул пряди с её лица. — Я хотел — да поможет мне Бог — я хотел ослепить всех кардиналов в Царской Зале, чтобы они даже не могли взглянуть на тебя. — Полагаю, что некоторые из них уже слепые, — сказала она очень серьёзно, Соло моргнул, а затем вдруг громко рассмеялся, вытянутая суровая маска на его лице сменилась мальчишеским восторгом. Зубы у него были очень белые: передние — кривые и широкие, клыки — длинные и заострённые. Он успокоился не сразу и продолжал улыбаться. Она положила ладонь на его щёку, он будто оробел. Я бы смотрела, как он улыбается каждый день, каждую минуту. — Я могу… Я могу снять сутану, — сказал он, словно предлагал нечто неподобающее. — Я бы сама сняла её с тебя, — тихо сказала она. Он закрыл глаза, коротко кивнув, когда она протянула руку и расстегнула маленькие алые пуговички, пуговицы были похожи на рубины, на капли крови. Она стянула её с плеч, освободила его мощные руки из рукавов — и вот он сидел, чёрная шерсть расплылась позади него, на нём ничего, кроме льняных панталон. Рената протянула руку и провела по широким очертаниям груди и плеч, не очень мягкому животу, по родинкам, усыпавшим его тело, как ночные звёзды. Плоские бледные соски были мягкими на ощупь; она ласкала их так же, как это делал он. Когда она прикоснулась к нему, дыхание Соло стало прерывистым. Она подняла глаза и увидела слёзы в его глазах. — Ой! Я сделала тебе больно? — С тревогой спросила она, убирая руки. — Нет, — выдавил он дрожащими губами, — нет. — Слёзы лились рекой: мокрые дорожки тянулись по его лицу, мерцая в свете лампы. — Но ты плачешь, — сказала она, протягивая руку и поглаживая его лицо, вытирая пальцами слёзы, стекающие по щекам. — Умоляю, скажи мне, что… — Ничего, — выдохнул Соло, грудь его вздымалась, голос срывался. — Только... только я и не подозревал, что это будет так. Когда кто-то ко мне прикоснётся. — Он смахнул слёзы ладонью с глаз, всхлип вырвался из его горла, и Рената жалостливо воскликнула, придвинулась и обхватила руками его широкий торс, прижимаясь ближе. Её тело изнывало по нему, но, сейчас она понимала, ей следовало хоть как-то упражняться в воздержании. — Я тоже не знала, — призналась она, глядя на него, когда его дыхание восстановилось до плавного и ровного. — Я думаю, что должна быть аккуратна с тобой. — Со мной! — Сказал он, смеясь сквозь слёзы. — Как будто это я робкая девица, а ты мужчина? — Мы оба здесь девицы, но, по-моему, не очень робкие, — сказала Рената. — Должна ли я... ну, что вообще надо делать? — Делать? — Спросил он, не понимая. Рената пространно жестикулировала. — Да, знаешь, само деяние. Надо одному лечь? Или обоим? Или мы должны занять позу, подобную позе... лошадей? Соло чуть не задохнулся. — Лошади, нет. Я думаю... — и он сделал неуверенную паузу, — я думаю... мы оба должны лечь, лицом к лицу. — О, — сказала Рената и легла на бок, её сердце заколотилось в груди, как испуганная маленькая птичка, когда Соло осторожно лёг рядом лицом к ней. Он был очень близко, от него шло тепло, и пахло ладаном и шерстью. Всё ещё сжимая чётки в руке, он закрыл глаза и пробормотал молитву на латыни, затем вздохнул, открыл глаза и потянулся к её юбкам. Рената лежала неподвижно, не зная, что ей делать, пока он не задрал всю шерстяную ткань, которая собралась вокруг талии, обнажая ноги в чулках и женские сокровенные части. — Вот, — произнёс он мягко и нежно, обхватил её лоно, проник одним толстым пальцем, и Рената закусила губу зубами. Странное ощущение, но очень желанное, и она не совсем понимала, что он делает. — Ты... очень тёплая. — Палец продолжал двигаться, и она покрылась краской, услышав скользкие звуки между ног: да, теперь она снова чувствовала тепло. — Влажно, — прошептал он. — Я хочу... — Она потянулась к завязкам на его исподних панталонах. Он замер, вынул руку и перехватил её за запястье, чтобы задержать. — Беньямино? — Не надо, — выдавил он, широко раскрыв глаза и дрожа. — Я... я боюсь, что, если ты прикоснёшься ко мне там, я навлеку на себя позор и пролью своё семя. — Тогда я не буду прикасаться к тебе, — она выжидала, он с трудом сглотнул, затем отпустил её. Однако она придвинулась ближе, пока его жаркая толстая длина, скрытая бельём, не прижалась к её бедру. Соло издал гортанный стон. — Это он?.. — Да, — ответил он сдавленным голосом, когда его руки обняли её. — Ближе… ты могла бы… Она не могла. Большие толстые складки коричневой шерсти не позволяли приблизиться. — Слишком много одежд, — раздражённо сказала она и, с трудом освободившись от тяжёлой гамурры и льняной сорочки, отбросила их в сторону, легла обратно, полностью прижимаясь к его телу. Он вздрогнул, крепко обнимая её в ответ. — Какая жалость. Я бы... задрал юбку и прижал тебя к стене, — выдохнул он ей в висок, и её тело вдруг зажглось желанием: да, она хотела бы того же, но ещё больше ей хотелось, чтобы он взял её сейчас, в одних чулках. Только страх перед неизвестным мешал ей приказывать ему — та самая плоть в его панталонах, к которой он не позволял прикасаться, даже когда его руки плавно скользили вниз по изгибу её обнаженного зада. — Я хочу тебя видеть, — умоляла она, — целиком. Соло сглотнул, бледное горло дёрнулось. — Да, но не прикасайся ко мне, — прошептал он. Она отодвинулась, чтобы освободить место: он развязал завязки неуклюжими руками, потянул вниз исподние льняные панталоны и высвободил свой член. Рената в изумлении зажала рот рукой. Что бы она себе ни воображала, что там под сутаной, это было совсем не то. Предмет был длиннее её ладони и казался толще запястья. Она отвела взгляд, пытаясь успокоиться. Когда она снова посмотрела на него, то подумала, что он выглядит не так уж пугающе, как ей сперва показалось, но всё ещё внушительно. — Ой, — еле слышно произнесла она и снова посмотрела ему в лицо. Соло смотрел с опаской, как будто не знал, что она может с ним сделать. Что ей следует сказать? Что она вообще могла бы сказать? — Я… я не уверена, что он поместится, тем способом, каким ты описывал. — Я, — он вдруг засомневался, — я и не думал, что подобное возможно. Даже не слышал, чтобы это было барьером между мужчинами и женщинами. — Нет? Тогда… Я полагаю, что мы могли бы попытаться: если он не поместится, то греха можно будет избежать. — Она снова посмотрела вниз. — А ты… вложишь его... туда, значит? У Соло остановилось дыхание: — Да. Да, я... — Он потянулся вниз и обхватил себя рукой, его глаза на мгновение закрылись, когда его кулак скользнул вниз по длине и обратно вверх, дыхание стало резким. Рената с интересом наблюдала: широкий, округлый кончик был розового цвета, большим пальцем он размазал по нему немного влаги. — Я не... делал этого, то есть не прикасался к себе так... очень давно. — Его тёмные глаза вспыхнули, а губы задрожали. — Ляг. Приподними, приподними ножку, дай мне посмотреть на тебя. Она выполнила просьбу: легла на правый бок, согнула левое колено и приподняла бедро. Соло придвинулся ближе, неловко вводя в неё пальцы, словно желая убедиться, что правильно определил место. Его глаза горели лихорадочным волнением. — Если не поместится… — начала она с колотящимся сердцем. — Должен, — выдохнул он и устремился между её ног. Закруглённая широкая головка надавила, но не вошла, Рената закусила щёку: это было чем-то неправильным, да и не особенно приятным. Соло попытался снова, щёки его покраснели, но при следующем толчке его плоть скользнула между её бёдер. — Ох, будь я проклят, — пролепетал он. — Думаю, ты должен позволить мне, — быстро сказала Рената. — Думаю, тебе лучше лечь на спину, если не очень болит, и позволить мне сесть сверху. — Болит? — Он моргнул. — Пока ты так прикасаешься ко мне, я вообще не чувствую боли, даже если мои конечности были бы оторваны. Значит, на спину. — Соло перекатился на спину, его широкая грудь тяжело вздымалась, пока он впустую пытался сосредоточиться. Рената поднялась и задумалась: когда Соло на спине, виновник, казалось, указывал на изголовье кровати. Тогда она могла бы сесть к нему на колени и принять его в себя в своём собственном ритме. — Что ж, вот, — сказала она и закинула ногу ему на талию, как будто оседлала лошадь. Соло схватился за покрывало и вцепился так сильно, как будто ждал атаки. — Нет, нет, — сказала она, улыбаясь. — Ещё нет, и я прикоснусь к тебе только тогда, когда это будет необходимо. Для начала, я думаю, что меня нужно снова поцеловать. — Ах, — сказал Соло, неотрывно глядя на неё. — В самом деле, иди сюда... — он обхватил её за обнажённую талию и утянул к себе, пока она не оказалась прижатой к его груди. Его руки запутались в её волосах, пока он целовал как можно полнее и глубже. Когда его губы отстранились, Рената вздрогнула: её тело настойчиво требовало его. Казалось, внутри неё была огромная пустота, пропасть, которую нужно было заполнить. — Реи, — прошептал он, когда она неуклюже сползла вниз по его телу, тёплая головка его плоти толкнулась между её ног. — Я должна прикоснуться к тебе сейчас, — задыхаясь, проговорила она, гладя его по волосам. — Держись. — Тёмные пряди волос сползли вниз и обнажили его уши, большие и торчащие, их ей тоже захотелось поцеловать. — Иисус, помоги мне, Господь, помоги мне, — захныкал он и замер, так сильно сжимая чётки, что бусины впились в его ладонь, когда она потянула руку между их телами, приподнимаясь, чтобы принять положение поудобней. Он был горячим на ощупь и очень твёрдым, однако кожа была мягкой, гладкой и немного сдвигалась, как шёлковая перчатка на руке. — Господи, пощади, Реи, Реи! Она направила его к нужному месту и сделала глубокий вздох: возможно, это больно, скорее всего, это будет больно, но она должна заполучить его, должна. Теперь это казалось очень простым: части соединятся, и это будет то, что называется совокуплением, а потом они разъединятся. — Ты должен быть тихим, — выдохнула она и начала медленно вводить его, скольжение кожи о кожу было беспрепятственным благодаря влажности её плоти, и его. В конце концов, было вовсе не трудно — войти. Соло задеревенел под ней, дрожа и задыхаясь, тараторя что-то по-латыни, пока она опускалась, всё ниже и ниже: ему казалось, что он раскалывает её на части, однако её тело свободно раскрывалось ему навстречу. Да, это было чудо: Бог сотворил тело женщины для поистине поразительных вещей. Рей задрожала и провела рукой между ними, чтобы оценить прогресс: она была только на половине пути и уже понимала, что это слишком. — Б-Беньямино, — выдохнула она, зажмурив глаза. — Он... ты очень... толстый. В ответ она услышала, как он заскулил, высоко, прерывисто, казалось, он полностью лишился дара речи. На ресницах блестели слёзы, челюсти плотно сжаты, желваки выступили на скулах. Рената сглотнула, собралась с духом и опустилась ещё на несколько сантиметров, и ещё, ещё чуть-чуть, и наконец-то — она была наполнена, удовлетворена, он целиком внутри неё. Задом она сидела на его бёдрах. Она прижала руку к нижней части живота, дрожа: казалось невозможным, чтобы вся эта плоть смогла поместиться внутри неё, и всё же это произошло. — Беньямино, — прохрипела она. Ей казалось, что он слишком большой, танцуя на грани удовольствия и боли — чего-то не хватало. — Что... что мы должны?.. Его руки, такие большие, что почти обхватили её талию в кольцо, нашли её бёдра. Он крепко сжал их, немного приподнял и снова опустил. Рената вскрикнула, позабыв о своём собственном предостережении соблюдать тишину: это было блаженство, взаправду, растяжение и скольжение в тех местах, о которых она и не подозревала. «Ах», — он ловил воздух ртом, так крепко сжимая её пальцами, что она подумала, что останутся синяки, когда он снова поднимал вверх и опускал неловкими, неравномерными толчками. Она чувствовала себя так, словно всё её тело в огне, но этого всё ещё было недостаточно. Рей потянула его за запястья, пока он не отпустил её, — его глаза были влажными — и завела их над головой. Так он и лежал: руки пригвождены, её пальцы переплелись с чётками, остававшимися в его ладони. — Здесь, — выдохнула она и начала слегка покачивать бёдрами вперёд-назад, как будто объезжала его верхом. Соло — нет, Беньямино, теперь он никогда не сможет снова стать для неё кардиналом Соло — проронил какой-то жуткий отрывистый звук и крепко зажмурился, лицо напряглось и заострилось. Он вырвал одну руку из её хватки и отчаянно вцепился в её талию, но она оторвала её от себя с яростью, порождённой бездумным желанием, пригвоздив обратно к кровати. — О, успокойся, или я привяжу твои руки к столбику кровати этими чётками, — выдохнула она, и он распахнул глаза, неожиданно открыв рот, уставившись на неё в безмолвном обожании. Слёзы стекали из его глаз и оставляли следы на подушке, на щеках и влажные дорожки до ушей. Этого было достаточно. Рената бросилась навстречу своему оргазму и забыла, что за дверью стоят две служанки, забыла, что она принцесса, что они скрываются, что это грех, что он никогда не станет её мужем: хриплый крик озвучил её пик, руками она вцепилась в волосы Беньямино, ногтями впилась в его грудь. Он хрипло взревел в ответ и вырвал руки, цепляясь за её талию и волосы, прижимая её к своему телу, в то время как его плоть двигалась в ней неровными, отчаянными толчками — запутанная непрекращающаяся череда прерывистых звуков смешивалась с латынью, льющейся из его небрежных губ. Она знала, когда он излился. Внутри было жарко, пульсировало, как сердцебиение, и его голос, хотя он и не мог выдать ни слова, стал грубым, надломленным, но смягчился, когда он притянул её к груди, с дрожью прижимая к себе. Она чувствовала себя очень уставшей, в его объятиях было безопасно. Она закрыла глаза, слушая, как плавно бьётся его сердце под костями и мышцами грудной клетки. После, то ли вечности, то ли мгновения, он пошевелился, аккуратно выскользнув из её тела, и она почувствовала, как зашлось его дыхание. — Бен, — сонно сказала она и подняла голову: он снова плакал. — Ох… — Нет, — сказал он, вытирая мокрые щёки. — Нет, не беспокойся на мой счёт. Рената нахмурилась: ей никогда не приходило в голову спросить, может быть, мужчины по-другому воспринимают кульминацию? В первый раз ему было больно, а теперь он плакал. — Тебе было так ужасно больно? — Больно мне? Нет, — он вытянул руку и заправил выбившуюся прядь волос ей за ухо, глаза всё ещё блестели от непролитых слёз. — Нет, Реи. Мне почувствовалось, будто я умер, увидел Рай и вернулся обратно; я плачу от радости и от боли, которая, я знаю, грядёт; от стыда за мой грех и от радости, которую он мне доставил. — Тень пересекла его лицо. — Тебе было больно? Она улыбнулась и прижалась щекой к его груди. — Ни капельки. Полагаю, нам пора вставать: который час? Словно в ответ на её вопрос, колокола в соборе пробили девять. Беньямино Соло легонько пробежался пальцами по её спине, стараясь не касаться заживающей кожи. — Когда ты заключила меня в объятия, я молился, чтобы время остановилось, как тогда, когда Бог остановил Солнце в небе, когда Иисус Навин* поднял руки, — пробормотал он, — и всё же минуты идут, ускользая сквозь мои пальцы и исчезая во тьме. — О... наверное, я должна попросить у тебя об отпущении, — сказала она, прижимаясь подбородком к его обнажённой груди. — Не так ли? В конце концов, я только что совершила прелюбодеяние. Соло посмотрел на неё сверху вниз и кивнул. — Мм. Я отпускаю твои грехи блуда, похоти и... угроз кощунственного использования чёток. Ego te absolvo, дитя моё. — Он использовал руку, в которой продолжал держать чётки, чтобы с кривой улыбкой благословить её. — In nomine patri et filii et spiritus sancti. Рената расхохоталась: — Жаль, что у нас остался всего один час. — Странно, она думала, что почувствует какое-то невероятное духовное падение после того, как ляжет с мужчиной, но ничего похожего не ощущалось, кроме того, приятно саднило между ног. Конечно, прелюбодеяние было величайшим грехом, но она ни в малейшей степени не чувствовала себя виноватой. — Час, — повторил он и глубоко вздохнул, хорошее настроение испарилось с его лица. — Тебе надо одеться. Я должен заплести тебе волосы, как и обещал. — Ты не желаешь чего-то большего? — Удивлённо спросила она. Она не возражала бы полежать рядом с ним, хотя бы ненадолго: он был тёплый, с ним приятно лежать рядом и целовать. — Ничего другого нельзя делать, леди. Я... — Соло тяжело сел и провёл рукой по лбу. — Я нарушил свои обеты, совершил прелюбодеяние. При этом… всё же грехи не тяготят моё сердце, как должны были бы, — он выглядел так, словно его мучила непостижимая загадка. — И снова на мне тяжкий груз, ибо я не должен был это делать. Рената опустила глаза, виня себя за то, что они сделали, за то, что она сделала с ним, за то, что он сделал с ней. — Мне тоже не следовало, Ваше Высокопреосвященство: мы оба грешники, пусть даже мои грехи отпущены. — Он посмотрел на неё с нечитаемым лицом и отвернулся, сел на край кровати и обхватил голову руками. Рената хотела провести по шрамам на его спине, старым и новым, но удержала руку: плечи его дрожали. — Ох, прости, я опять заставила тебя плакать? — Не в этом дело, — сказал он хриплым и густым голосом. Он взглянул на неё, и она увидела горе и смятение на его лице, тёмные влажные глаза. — Я не знаю… Я не знаю, что мне теперь делать. Я падший кардинал, погрязший в грехе, который теперь должен стать пособником войны: слава Богу, леди, что ты будешь в безопасности вдали от всего этого. — Они везут меня к... — начала она, но Соло её перебил, быстро обернувшись и закрыв ладонью её рот. — Тише, дитя. Не произноси. Ни один секрет относительно твоего убежища не коснётся моих ушей; тогда завтра, когда меня спросят, я не смогу рассказать дознавателям правды. Рената понимающе кивнула, и он убрал руку. — Тебя будут истязать, — прошептала она. Соло кивнул: — Да. Наверняка. Не бойся за меня, маленькая Реи. Я могу это вынести. — О, Беньямино, — прошептала она, ненавидя саму мысль о том, что дедушка прикоснётся к её кардиналу. Она протянула руку, провела по заживающей ране на его щеке. — Будь я мужчиной, я бы взяла меч и сразила бы любого, кто посмел бы поднять на тебя руку. — Я не сомневаюсь, — мягко сказал он, — что твои дух и воля сильнее, чем у любого мужчины. Но твоя сила заключена в твоём уме, леди. Держи его наготове и оттачивай, как клинок, и нечестивые непременно падут. — А ты? — Спросила Рената. — Какую роль ты сыграешь в грядущей войне? Соло на миг закрыл глаза, затем отвернулся и встал. Рука Ренаты упала на кровать: она смотрела, как он встал и умылся, затем с педантичной тщательностью надел свою одежду, от панталон до сутаны, и когда он закончил, развернулся к ней, чёрная шерстяная ткань, как броня, доходила ему до горла. — Я буду играть много ролей, леди. Если Бог даст, мы ещё увидимся перед концом. — Перед концом? — Растерянно повторила она. Его тёмные глаза очень мягко смотрели на неё. — Война не щадит подозреваемых в измене, милая Реи. Всего лишь вопрос времени, когда ди Палатине в своём страхе и гневе убьёт меня, если ситуация не обернётся в его пользу. Холодный ужас свернулся в её животе. — Нет. Он... я... я остановлю его. Я должна остаться. Он не может. — Реи, — сказал Соло, подходя к кровати. Он обхватил ладонью её щёку, приподнял лицо и легонько поцеловал в лоб. — Он сделает всё, что захочет. Я буду играть свою роль лучшим образом, по крайней мере, тебе я в этом клянусь. Негромкий стук в дверь заставил Ренату вскочить с кровати и с багровым лицом схватиться за одежду. — Ваше Высокопреосвященство? Уже за девять, и нам принесли еду, — голос Каделлы мягко, но настойчиво проплыл сквозь дверь. — Да, мы скоро выйдем, — отозвался Соло, помогая Ренате зашнуровать гамурру. — Прошу прощения. Снова подобающе одетая, Рената села, Соло заплёл её волосы, убрал наверх. Его прикосновение было осторожным и уверенным, и, когда он закончил, ни один волосок не смел торчать из причёски. Рената посмотрелась в стакан на столе, сердце у неё чуть не разорвалось: волосы были уложены настолько изящно, что даже Биби так бы не смогла. Тонкие косички пересекались поверх двух длинных прядей волос, локоны были заколоты в корону вокруг головы — всё это будет прикрыто чепцом, но от этого оно не становилось менее красивым. — Это прекрасно, — сказала она, положив руку на голову. — Ты довольна. Это хорошо. — Соло положил руку ей на плечо, и на секунду ей показалось, что он наклонился, чтобы поцеловать её, но лишь коротко сжал его, затем подошёл к двери, открыл, когда она снова надела чепец и последовала за ним. — Леди. Прошу прощения за задержку. — Ничего страшного, — сказала Роза, слишком покрасневшая. — Вот, Ваше Высокопреосвященство. Будьте любезны, еда, которую раздобыл нам Пинно: твёрдый сыр и хлеб на дорогу, вино и оливки, а здесь у нас суп. — Вы должны есть, а не я. — Соло слегка поклонился и удалился в свой кабинет, оставив дверь приоткрытой. Должно быть, он пишет письмо, подумала Рената, потягивая суп. — Что вы делали с кардиналом? — Прошипела Роза так тихо, что Рената поняла — Соло не услышит. — Мы слышали, как вы кричали. — Ничего, — покраснев, возразила Рената. — Действительно, ничего, — сказала Каделла, приподняв одну бровь и отхлебнув из ложки. — Либо он делал тебе больно, либо доставлял удовольствие: я не дурочка. — О-о, ладно, — пролепетала Рената, чувствуя унижение. — Он доставлял мне удовольствие, потому что я бы не покинула его без... без... — На глазах выступили слёзы. — Я пожелала любить его. Никто никогда не любил его так: он очень одинок и сильно страдает за свои прошлые грехи, но заботится обо мне, а я о нём. Это был грех, я это знаю. Прошу вас оставить меня спокойно с этим жить и никогда не рассказывать ни одной живой душе. Если дедушка узнает об этом, его убьют. — Дорогая Реи, — ласково сказала Роза, — ни одна буква не сорвётся с моих губ, как и с губ Каделлы. А теперь ешьте: нам предстоит долгий путь, и мы должны скоро уезжать.

⚜⚜⚜

Пинно не был человеком склонным к приступам паники или беспокойства, но пока он обшаривал каждый укромный уголок, коридоры, щели в поисках Джио, он начал потеть, его сердце бешено колотилось. Где же он? Неужели его друг исчез с лица Земли? Неужели его похитил ангел? — Джио! — Он осмелился прошептать громче. Было около половины десятого, и он слышал, как один из его капитанов сказал, что стража должна быть удвоена возле большой площади перед Дворцом: он должен быстро найти Джио, а затем вернуться к леди, запертым в комнатах Соло. — Пинно? — Прошептал в ответ чей-то голос, и чья-то рука потянула его в сторону, в нишу: Пинно вздохнул с облегчением, услышав, наконец, своего друга. Было так темно, что он ничего не видел. — Что ты делаешь? — Шепнул Джио. — Искал тебя. Папа Римский — он, должно быть, подумывает о… — Папа! Папа! Я покончил с Папами, — прошипел Джио, Пинно отступил назад, ничего не видя в темноте. — Это место безумно. Я... я собирался бежать: я больше не могу здесь находиться, друг Пинно. — Но ты же состоишь в ватиканской страже, как и я. Голос Джио звучал решительно, хоть и слышалась дрожь: — Я не стану охранять человека, который так мало волнуется о собственной внучке. Он — чудовище. Я видел, как бедная principessa каталась в крысином помёте и кричала в мнимом безумии, и слышал, как он сказал, что бросит её там. Это место проклято: все здесь сумасшедшие, я ухожу. — Но, Джио... — Пинно потянулся к плечу друга, но вместо этого нащупал мягкую ткань: должно быть, на нём была туника. — Ты не можешь остаться незамеченным. Кто-нибудь... — Джио отступил назад, и рука Пинно соскочила на грудь, раскрывая... — Не говори, — прошипела Джио, и Пинно перестал вспоминать Папу, принцессу, двор или кардинала: он касался груди. Пинно никогда раньше не прикасался к груди, но он был уверен, что широкая, твёрдая выпуклость плоти безошибочно угадывалась и по форме, и по размеру, и он вдруг понял, что прикасается к Джио, и что у Джио есть грудь, и что Джио вовсе не мужчина. Он отдёрнул руку. — Ты леди, — пробормотал он. — Нет, женщина, — ответила она (ведь это была она, как он мог быть таким слепым?). — Меня зовут Джанна, если хочешь знать. — Джанна? — Удивлённо переспросил он. — Но что ты делаешь здесь, в страже? — Я замаскировалась, — сказала она ему, — чтобы обезопасить себя: быть мавританской женщиной в таком месте гораздо хуже, чем быть мавританским мужчиной. Теперь я вижу, что город падёт, поэтому оставлю Джио позади и побегу как можно дальше. — Кто ещё знает эту тайну? — Спросил Пинно. — Никто! Только, только кардинал Соло. — Соло! Соло завтра допросят, когда уедет леди Рената. Ты не думала о том, как сбежишь сегодня ночью? Её голос изменился, в нём звучало сомнение: — Я знаю, что караул меняется в полночь. Я думала идти через наружный двор. Я могла бы смешаться с толпой на площади. — Нет, охрану двора должны удвоить, — сказал Пинно. — Я только что услышал. Ты не можешь пойти этим путём; скорее тебе следует уйти со служанками и леди через задние входы дворца. Никто не заметит женщину там, где они думают искать мужчину, и никто не вспомнит об этом утром: ты будешь в большей безопасности в компании. — Ты… ты не остановишь меня? — Удивлённо спросила она. — Нет, возможно, мой долг — остановить тебя, но... — Пинно вздохнул. — Я не могу заставить себя сделать это, когда знаю, что ты права. Ты как-то сказала мне, что я охотно умываю руки от мелких грешков. Что ж, теперь настал мой час расплаты: я должен быть решителен, поступать правильно и больше не умывать руки. Скорее, пойдём со мной, и я отведу тебя в покои кардинала. * у автора в оригинале Моисей, однако по Библии Навин остановил Солнце и Луну