Snow Without Winter | Снег без зимы

Четыре дня ушло на то, чтобы добраться до Флоренции. Опасаясь, что их могут обнаружить, Каделла заставила Реи надеть самую простую дорожную одежду, которую им удалось найти. Она надела одно из дорожных платьев леди д'Органы и её плащ. Реи силилась не завидовать служанке, чинно сидевшей в меховом плаще, застёгнутом на пуговицы, в лайковых перчатках и тёплых туфлях. Её собственный шерстяной плащ был потрёпан, туфли изношены. Она никому не позволяла прикасаться к своим волосам и покрыла их льняным чепцом, затем капюшоном, и, вот, в таком виде Реи сидела в повозке, глядя в окно на зимний пейзаж. После Рождества похолодает, а в конце ноября редко выпадает снег, но она всё равно замерзала, как лёд, даже в повозке, запряжённой большим сильным чёрным конём с кличкой Чезаре, который, к тому же, был силён, как бык. Спрятанный нож холодил её бедро; нож, подаренный ей... Он сказал, что не любит меня. Нет, она не будет думать об этом — это бессмысленно. Рената повернулась к окну, безмолвно читая «Аве Марию». Богоматерь, забери у меня мысли о нём. Его лицо было таким жестоким, таким злым, она не знала, что и думать. Неужели он, действительно, только использовал её тело? «Я монстр и не могу любить», — эти слова прозвенели в её голове, как похоронный колокол. Слёзы навернулись на глаза, пока она смотрела в окно. Она умоляла позволить ей любить его, и он поддался. Она, действительно, была дурой, отдаваясь так безраздельно слуге своего дедушки, какой бы доброй ни была его мать. Как она могла быть такой слепой? Он нарушил тайну Исповеди, стал причиной её ужасающей помолвки с дукой ди Фумосо: таков ли был его план с самого начала? Сомнение наполнило её. Она решила обратить свои мысли к Риму. Они уехали за час до полуночи, в темноте. Леди д'Органа вложила в руки Каделлы письмо, которое необходимо будет передать управляющему на вилле во Флоренции, и настоятельно просила их поторопиться, а к утру убраться как можно дальше от Рима. К восходу солнца город таял позади них; к полудню он исчез, а они с грохотом катились по дороге мимо монастырей и аббатств, базилик — через маленькие деревни, через большие города, через реки, мимо виноградников. По дороге их ещё никто не догнал, и Рената молилась, чтобы они благополучно добрались до Флоренции. Она чувствовала, что, как только они окажутся за стенами с хорошими крепкими воротами, никто не сможет до неё добраться, и они с Каделлой, наконец, будут в безопасности. Она надеялась, что они не слишком плохо обращаются с бедной Розой. О, моя Роза... — Ты плачешь, — тихо сказала девушка, и Рената подняла голову, оглядываясь на Каделлу, которая протянула ей льняной платок, чтобы вытереть глаза. — Не надо, леди, скоро мы будем в безопасности. — Скоро, скоро, — пробормотала Рената, комкая ткань в руке. — О, Каделла, я могу думать только о том, что бедную Розу высекут. — Да, и кардинала… — Я не желаю говорить о нём, — быстро сказала Рената. — И тебя прошу не делать этого. — Каделла нахмурилась и свела брови в беспокойстве. — Нет? Я думала, вы друзья и расстались достаточно хорошо. — Достаточно хорошо! Ха! — С горечью сказала Рената. — Он пришёл ко мне тайно, Каделла, секретной дорогой, когда я ушла искать тайную комнату, и... и сказал мне, что не любит меня, и что все наши великие чувства друг к другу были напрасными. Я считала его, по крайней мере, другом и компаньоном, но он признался, что всё это было ложью. — Ложью! — Воскликнула Каделла. — Для чего он признался вам в этом? — Не знаю, — с несчастным видом ответила Рената. — Я знаю только, что нежно любила его, и теперь чувствую себя так, словно у меня отрезали ногу, потому что у меня нет ни твёрдой почвы, ни доверия ни к кому. О, моя дорогая Роза, когда она пришла к вашей леди д'Органе? — Ох! Роза приехала в палаццо Органа несколько недель назад, сказав, что её грубо отстранили и заменили во дворце по приказу Папы и что она хочет найти работу с доходом, полагаю, в качестве служанки леди д'Органы. Ну, для неё не нашлось места в качестве служанки, но миледи подумала, что было бы неплохо, чтобы та была под рукой, так как хорошо знала вас… и об остальном вы уже догадываетесь. — Я молюсь, чтобы ей не причинили вреда, — прошептала Рената, крестясь. — О, Господь, пусть ей не причинят вреда.

⚜⚜⚜

Вилла во Флоренции представляла собой большой красивый дом на холме, весь участок был огорожен высокой каменной стеной с железными воротами. Рената загляделась, когда стражник закрыл за ними ворота, и посмотрела на холм: на востоке тянулся небольшой виноградник и фруктовый сад, хотя все ветви были голыми. Где-то далеко замекала коза, и она улыбнулась впервые с тех пор, как покинула Рим — настоящая красота. Сам дом был из белого камня с тёмной крышей, и как только повозка остановилась во дворе, Каделла и Рената вышли, стали разминать ноги и радоваться окончанию долгого путешествия. Оттуда выбежал мужчина в красивой одежде, с видом очень удивлённым. — Так, сюда, — сказал он, — что же это, леди? Ренате потребовалось время, чтобы понять, что он обращается к Каделле, а не к ней, да и почему он должен говорить с ней? Ему она казалась маленькой оборванной девицей, а Каделла — очень красивой молодой благородной леди. — Вот, signore, — без промедления сказала Каделла, протягивая ему письмо, — это всё объяснит. Пока вы будете читать, я попрошу ваших конюхов или главного конюха — наш бедный Чезаре вот-вот свалится от усталости. Мужчина вскрыл письмо, прочитал его, он выглядел так, будто его застигли врасплох, его лицо резко стало открытым, приветливым. — Вы должны были сказать, что вы гости герцогини Стретты! В настоящее время она в отъезде, но её подруга леди д'Органа говорит, что вам следует оказывать всяческое уважение и обеспечить исключительный комфорт. Для меня большая честь, principessa Рената ди Палатине, святейшая дочь Рима. — Он поклонился Каделле, и Рената чуть не поперхнулась, поспешно пытаясь скрыть это. Она отвернулась и притворилась, что возится с ремнями упряжи. — О, — сказала Каделла, принимая это как должное, — и честь для меня, signore..? — Детто, — сказал он, улыбаясь. — Вы можете называть меня просто Детто: я управляю домом и всеми землями, когда герцогиня в отъезде, и вы у меня в хороших руках. — Он выкрикнул несколько приказаний по-французски, и почти сразу из конюшни выбежали трое мальчиков, поклонились и быстро взяли лошадь и повозку. — Заходите, заходите, я попрошу кухарку приготовить завтрак. — А это моя служанка Делла, — сказала Каделла, указывая на Ренату. — Она тоже голодна, и мы совершенно неразлучны. Она должна есть с нами. — С нами... а-а, — сказал Детто, изумившись. — Разве в Риме принято позволять слугам обедать вместе со знатью? Тем не менее, мы сделаем по-вашему, леди Рената. — Спасибо, — учтиво ответила Каделла, и когда они поднимались по ступенькам, в дверях появилась знакомая фигура, присевшая в реверансе и затем потянувшаяся за плащами. Пухленькая, прелестная фигурка и лицо, в чепце и платье — Рената остановилась, неожиданно на глазах у неё выступили слёзы. Детто повернулся и посмотрел на Биби — потому что это была Биби! Детто почти ничего не заметил. — Ах! А вот моя экономка, она хорошая женщина, недавно приехала из Рима, которая... что такое, Бамбина, что такое… — Рената, — выдохнула Биби, глядя прямо поверх обтянутого шелком плеча Каделлы. — О, о, моя маленькая королева, моя леди, моя принцесса, вы спасены и живая, слава Богу! — Биби! — Воскликнула Рената и с рыданиями бросилась в объятия женщины, прижимаясь к ней с благодарностью и радостью, в то время как Детто смотрел на неё в недоумении. — Что ж, — сказала Каделла, застенчиво улыбаясь, — я должна попросить у вас прощения за маскарад, синьор: мы переоделись в дороге из предосторожности и, признаюсь, забыли об этом, пока вы не заговорили. Детто стоял, всё ещё разинув рот: — Тогда эта... служанка... — Я Рената ди Палатине, — сказала Реи, выпрямляясь со всем своим достоинством, — а это — моя подруга Каделла, которая благополучно вывезла меня из Рима. Пожалуйста, простите нас за обман, синьор, я не хотела вас оскорбить. — Простите меня: в письме говорится, что вы носите кольцо, кольцо со знаком вашего имени, — сказал Детто. — Я не спрашивал раньше, но… Биби, казалось, распирало от негодования и ярости. — Как будто я не знаю миледи Ренату, о которой заботилась все эти месяцы? — Спокойно, Биби, вот оно, — сказала Рената, поднимая руку, на которой в зимнем солнце сверкало её золотое кольцо с ирисами. — А теперь, может быть, позавтракаем, синьор Детто?

⚜⚜⚜

Соло слышал голос Розы, высокий и громкий, с нотками негодования через стену между их камерами, и это было хорошо, потому что, раз уж у неё были силы сердиться, с ней обращались не так грубо, как с ним. Через день с ней закончили, её голос испарился, как облачко в ясный летний день, и больше он не слышал её. Были только грубые допросы и яркие лихорадочные вспышки, обнажавшие его плоть и расцветавшие в его теле постоянной болью, болью от того, что его подвесили на запястьях, боль, боль, бесконечная боль. — Сознайся, — бесконечная мантра, — сознайся, сознайся. — «Как уместно», — думал он между лихорадочными вспышками воспалённого разума, — «что таково моё наказание после того, как я делал то же самое с евреями Генуи». Сознаться? Человек мог признаться в чём угодно: в том, что съел ребёнка целиком, пил кровь, совершал величайшее богохульство, лишь бы прекратились бесконечные мучения. Соло подумал, что, возможно, знает своих дознавателей; тень и пламя вспыхнули перед его глазами. Были ли они кардиналами: Орсини? Колонна? Старый Романо? Были ли они дьяволами из Ада? Он не мог сказать. Это не имело значения. Губы потрескались и кровоточили, во рту пересохло до костей. Они давали ему пить воду, но только раз в два дня, а факелы, горячие, впивались в его кожу, обжигали и заставляли кричать. Они оставляли его одного, но не дольше часа, не достаточно долго, чтобы уснуть, но достаточно долго, чтобы трястись от холода в каменной темнице. Он не знал, какой сегодня день. Он не знал, сколько ещё должны продолжаться эти пытки, сколько он уже вытерпел — он только знал, что снова и снова признавался во лжи, в грехах прелюбодеяния с тремя безымянными девицами и Розой, в содомии, в развратных и презренных поступках, о существовании которых он не знал и которые ему нужно было объяснить. «Да», — повторял он снова и снова едва шевелящимися губами, — «да, я совершил всё это, я сделал это, я сознаюсь. Боже, спаси меня, Иисусе, спаси меня, я согрешил, согрешил, согрешил». Ни один инквизитор не поинтересовался, совершил ли он прелюбодеяние со святой внучкой Папы. Соло предположил, что это была хоть какая-то милость: они ничего не подозревали, и он не будет принуждён раскрыть как её грех, так и свой. Он цеплялся за последнюю нить надежды: кое-что всё ещё останется при нём, сокрытое от Папы в конце этого. Факелы затанцевали рядом, и он громко зарыдал при виде открытого пламени: горение, огонь, ад. Его плоть горела, волосы опалялись, мучения распирали, и казалось, что они никогда не прекратятся. «Я в Аду. Боже, даруй мне благодать. Боже, помоги мне. Боже, спаси меня». Через некоторое время его сняли. Он упал голым на холодный пол, в лужу своей собственной наполовину высохшей, липкой крови, его руки онемели и замёрзли, его тело кричало в агонии, а плечи горели огнём и болели от того, что так долго удерживали его на весу. Дознаватели оставили его, без сомнения, для доклада Папе, но он не мог заставить себя думать о таких вещах. Как будто его разум сжался, превратился в разум животного, чьими единственными заботами были кров, тепло и желание жить, а не сложные политические вопросы. Соло задрожал на камне, проваливаясь в беспокойный полусон. Он не мог заставить себя отползти в угол комнаты. Когда он проснулся через некоторое время, у него хватило сил встать на колени и с трудом дотащиться до угла, где он съёжился и заставил себя посмотреть на своё тело. Оно изменилось, рельеф поверхности был испорчен и искалечен. Он притворился, что это не его тело, что это какой-то другой человек, чтобы он мог изучать его своими глазами и не блевать. Сначала он обратил внимание на свои ноги. Оба больших ногтя на пальцах были вырваны с корнем, ступни обгорели и почернели от копоти и крови. Соло, содрогнувшись, оторвал взгляд от сгустков крови и посмотрел на свои руки. Они были у него над головой, вне досягаемости: слава Богу, единственным повреждением была рана на пальце, когда с него силой сорвали кардинальское кольцо. Остальные части его тела были настолько избиты, что он едва мог смотреть: плоть прижигали горячим железом и пламенем, кожа была в порезах, исполосована рубцами, клочья мяса свисали с его избитого бока (и спины, если судить по боли). Каждый глоток воздуха превращался в слабый вздох: он был уверен, что в его боку что-то треснуло. Ребро, скорее всего, или два. Он был весь в грязи, невозможно было сказать, какие синяки скрывались под его изрезанной и обожжённой кожей. Дверь в камеру открылась. Соло отпрянул от света факелов, огня, который, несомненно, должен был сжечь его: сверкающее видение белого и золотого бросилось в глаза. — Нет, — пробормотал он, задыхаясь от ужаса: это, должно быть, архангел Гавриил, явившийся сюда, чтобы забрать его дух и привести к судилищу Божьему. — Нет… — Он поднял руки, прикрывая глаза и плача: он ещё не мог умереть, он обещал кое-кому, что что-то сделает, но он забыл, что именно. — Скажите нам, — произнёс знакомый голос, — сколько времени прошло? — Девять дней, Ваше Святейшество, — произнёс другой голос. — И он сознался в прелюбодеянии с этими девицами? — Да. Он признался во всём, Святейшество. Мы предъявили ему всевозможные грехи, и он признался. Девица, найденная в его постели, созналась в блуде и была отправлена на покаяние. Остальных трёх девиц не нашли, но несколько стражников сказали, что видели, как трое поднимались наверх, а один клянётся, что видел, как три девицы возвращались на кухню поздно вечером, и они сказали, что возвращались после развлечения с кардиналом. Несомненно, они слишком устыдились, чтобы показаться. — В самом деле, — сказал Папа. — В самом деле. Раскаиваются, мы уверены, в своих грехах. Интересно, признался ли он в грехе принуждения? Изнасилование — тяжкое обвинение для кардинала. — Признаюсь, — прохрипел Соло. Он не мог сдержать слёзы, они текли по его кровоточащему лицу и жгли его плоть. — Я признаюсь, я принудил их, они пришли против своей воли. — «Пожалуйста, не подносите факелы так близко. Пожалуйста». Он не мог никуда деться дальше холодной каменной стены: он был в ловушке, а пламя было ярким и горячим и обещало ещё больше пыток. — Я вижу, — сказал Папа с видом благожелательного старого дедушки, — что он сломлен. Это хорошо; он, действительно, может быть переделан по нашему образу и подобию. — Белая мантия приблизилась, и Папа посмотрел на него сверху вниз. — Посмотрите на меня, Беньямино, — сказал он мягко, по-отечески. Соло, дрожа, поднял глаза. Он знал, что ненавидит этого человека, знал, что, будь он хоть немного сильнее, он убил бы его, но в его голове не было места для ненависти или хитроумных заговоров, настолько она была переполнена ужасом. — С-Святейшество, — пробормотал он. — Знаете ли вы, сын мой, какое наказание полагается за изнасилование? Он закрыл глаза, отчаянно пытаясь собрать достаточно влаги во рту, чтобы сглотнуть. — C-castrazione, — выдохнул он. Папа выглядел довольным. — Действительно. И всё же я не лишу вас мужского достоинства: я не могу воевать с евнухом, который является моей правой рукой. Кроме того, это ведь испытание вашей веры, и устранить его полностью — значит не доверять Богу. Разве я не любезен? — Хвала Господу за вашу милость, — прошептал Соло, снова заливаясь слезами. Губы его дрожали, он не мог перестать плакать. — Получил ли он пятьдесят ударов плетью для искупления? — Спросил Сизинний, глядя на другого кардинала. — Нет, Ваше Святейшество. Ещё нет. — Хорошо. Дайте ему шестьдесят два; дополнительные двенадцать будут напоминать ему об апостолах и испытаниях, которые они перенесли за Христа. — Сизинний взял Соло за подбородок и поднял его лицо так, что их глаза встретились: Соло почти ничего не видел. Один глаз у него распух и был закрыт. — Вы будете спасены, сын мой, — прошептал Папа, и на мгновение Соло поверил ему. —Через страдания придёт спасение, и я нахожу... что покаяние через умерщвление плоти действует как великий бальзам на душу. Говорят, что ангелы вознесли Ренату на небеса: скажите мне правду, сын мой, где она? — Клянусь кровью Христа, — прошептал Соло, слёзы жгли его израненное лицо, — клянусь мучениками и апостолами, клянусь своей собственной душой, я искренне говорю вам, что не знаю, где она, Ваше Святейшество. — А если бы вы знали, — сказал Папа мягко и угрожающе, — сказали бы мне, дитя моё? — Его палец в белой перчатке прижался к лицу Соло, прямо к открытой ране на щеке, и Соло закричал, корчась от боли, которая пронзила его голову, как огонь. — Да, — всхлипнул он, стараясь вывернуться из руки. — Да, Ваше Святейшество, сказал бы. «Хвала Господу, что я не знаю. Хвала Господу». Старое морщинистое лицо расплылось в злобной улыбке. — Хорошо. Хорошо. — Он убрал руку, кипенно-белую, окрашенную в алый цвет. — Шестьдесят два удара плетью, не забудьте. Я скоро снова навещу вас, сын мой.

⚜⚜⚜

Рената сидела за столом с Каделлой и Детто. Ей нравился этот человек, несмотря на его суетливость: он был высоким, стройным, с волосами песочного цвета и правильным лицом. Он много лет служил герцогине Стретте, рассказывал он за завтраком, состоявшем из хлеба, козьего сыра, молока, фруктового варенья и оливок, и он никогда не знал более доброй хозяйки, ни одной, настолько прислушивавшейся к голосам своих собственных слуг. — Видите ли, она великий мыслитель и верит, что настанет день, когда все будут равны в глазах мира, как они равны в глазах Бога, и что дни королей и принцев закончатся. — Какая замечательная мысль! — Сказала Рената с благоговением: она никогда раньше не слышала такого мнения. Дедушка, скорее всего, вообще не позволил бы ей думать о таких вещах. — И в этот день будет ли Церковь по-прежнему удерживать власть? Ибо я не могу представить, как монастыри и женские обители могли бы существовать без денег богатых благотворителей, и как Церковь могла бы существовать без богатых принцев и королей, которые поддерживали бы её: они, кажется, все повязаны. — А, — с неловкостью сказал Детто. — Ну, она верит, что со временем сила Церкви может уменьшиться и однажды превратится в ничто, а все люди получат свободу вероисповедания. — Радикалка и еретичка, — сказала Рената, глубокомысленно кивая. — Мне бы очень хотелось поговорить с этой знатной леди, может быть, я узнаю что-нибудь новое. Каделла засмеялась, прикрывшись салфеткой, когда Биби принесла поднос с сухофруктами, поставила его и села слева от Ренаты. — А леди спонсирует какие-нибудь отшельнические дома или монастыри? — Она спонсирует Кафедральный собор в Прато: вы наверняка слышали о нём? — Детто задумчиво жевал. — Нет, не слышала. — Ах, хорошо, тогда я должен рассказать. Говорят, что, когда Пресвятая Дева Мария взята во славу небесную*, как и Енох с Илией, бессмертная и ликующая, и что только святой Фома Неверующий был свидетелем этого необыкновенного события, и что Пресвятая Дева бросила ему свой пояс, сказав, что это будет знаком, в который поверят другие апостолы. — Я слышала, что всё было наоборот, что святой Фома путешествовал из Индии, и Пресвятая Дева явилась ему по дороге и бросила ему свой пояс, потому что он не присутствовал на Успении, — сказала Биби, нахмурившись. Детто рассеянно махнул рукой. — Это детали, важно то, что сам пояс хранится как реликвия в соборе в Прато, в Капелле дель Сакро Чинголо, и многие идут и платят немалые деньги за привилегию лицезреть его, особенно женщины, ожидающие ребёнка. Говорят, что Дева Мария прекрасно помогает в таких делах. Герцогиня — попечительница собора, в нём великолепно представлены произведения искусства, фрески и скульптуры, и она большая любительница искусства. Вы должны пойти и посмотреть на него, если сможете, леди. — Возможно, — сказала Рената, потягивая молоко. — Думаю, мне хотелось бы знать, синьор, что было в письме, которое было отправлено вместе с нами. Что сказала о нас её светлость д'Органа? — О, конечно, вы можете прочитать его, если хотите, — сказал Детта и протянул ей письмо. Рената открыла его, проведя пальцем по сломанной печати: белый воск, с фигуркой, похожей на бабочку, оттиснутой в центре. Это, должно быть, какой-то герб дома д'Органы, так как дома обычно имели различные символы: розы, быки, петухи, львы, ирисы… Она посмотрела на чернила на бумаге. Леди Лия д'Органа Соло, милостью Божьей в здравом уме и твёрдой памяти. К знаменитому Дону Детто, управляющему герцогини Амалии Стретты. Те, кто передаёт это письмо, спасаются от преследований в Риме, предоставьте им убежище во Флоренции, пока вам не напишут и не проинструктируют об обратном. Милостью Божьей мы призываем вас никому не говорить, кто они такие: одна из них — возлюбленная Римом principessa Рената ди Палатине, вторая — её спутница Каделла Конньенте, верная и преданная служанка моего собственного дома. Леди в бегах от своего дедушки, Папы, и не должна возвращаться в Рим, пока её не вызовут. Грядёт война, и она должна быть в безопасности от его рук. Помните старые дела ди Палатине, синьор. Город обожает её, и весь Рим считает, что она сошла с ума из-за жестокости её деда. И вот она спаслась и не должна попасть в руки ди Палатине или кого-либо из его союзников, иначе её ожидает судьба всех ди Палатине, которые осмелились выступить против своего патриарха. Во имя Бога, с миром. Рената осторожно положила письмо. По большей части там было то, чего она ожидала, но последняя часть насторожила: судьба всех ди Палатине, которые выступили против дедушки? Что бы это могло значить? Она не знала другой семьи, кроме дедушки; теперь, когда она задумалась об этом, это выглядело странно. Мать и отца она не помнила, но иногда ей казалось, что их лица всплывают в памяти, однако она не знала, насколько эти образы близки к правде. Её отец, высокий и добрый; её мать, похожа на неё саму, только старше. У неё никогда не было ни тёти, ни дяди, ни двоюродного брата, ни братьев, ни сестёр, ни даже бабушки. В Риме всегда были только Рената и дедушка. Затем Рената осталась одна в Остии, и только с Розой была дружба. «Что случилось с моей матерью? Моим отцом? Куда они делись?» Впрочем, размышлять о таких вещах было некогда: завтрак закончился, комнаты и горячая ванна уже ждали, да и с Биби можно было посплетничать. Она была уверена, что у той найдется какая-нибудь удивительная история.

⚜⚜⚜

Роза ходила туда и обратно по своей камере, которую ей дали. Дали… слово не подходит, нет, её бросили сюда, в клетку, едва одетую. Ужасный епископ приходил, чтобы ещё раз потребовать её признания. Она рассказала, а затем целый час бормотала «Аве Марию», стоя на коленях на холодном каменном полу, прежде чем епископ оставил её там с одним только комковатым тюфяком для сна. Она подумала, что хорошо, что её не пытали и что Папа не узнал её. Роза возлагала надежды на то, что старикашка не замечал никого, от кого не было пользы для его дела, и это полностью окупилось. Где-то поблизости лязгнула дверь, послышались хриплые крики и возня. Она бросилась к двери, прислушиваясь: судя по звукам голосов, это были трое мужчин. — Он тяжелый, — сказал один. — Они не могли отхватить ему руку, чтобы он был полегче? Второй засмеялся. — Его Святейшество хочет, чтобы он был максимально цел, насколько это возможно, синьор. Я бы не стал спрашивать, почему. Внесите его; после этого мы должны сходить за лекарем. Роза прижалась лицом к железной решётке. Она только смогла разглядеть в камере рядом с ней немного бледной плоти, руку, измазанную кровью, сажей и грязью. Её сердце почти перестало биться. Кардинал! Кто ещё это мог быть. Она затаила дыхание, отползла от двери и запела детский стишок, который помнила по тем дням, когда заботилась о Ренате. Единственное, что она могла придумать.

Динь-дон, звенит большой колокол.

На крыльце сидят четыре старые старухи.

Одна прядёт, одна режет,

Третья соломенные шляпы плетёт,

Четвёртая точит серебряные ножи.

Чтобы отрубить голову холодному ветру.

— Это служанка? — С ворчанием спросил третий. Голос был слабым, сквозь каменную стену, но Роза смогла расслышать. Второй вздохнул. — Та, которую он использовал как шлюху? Да. Говорю вам, никто не думал, что это возможно: он всегда был таким набожным. Лицемер. — Послышалась возня, глухой удар и длинный жалобный стон. Волосы Розы встали дыбом на затылке. — А что стало с тем стражником, который их привёл? — А, с мавром? Папа решил, что он невиновен: у того не было другого выбора, кроме как подчиниться приказам кардинала. Пинно! Пинно ещё жив! Роза снова бросилась к двери. — Умоляю вас, — крикнула она, — добрые люди, добрые люди, позвольте мне поговорить с Пинно? Раздался смех, а затем за решеткой появилось лицо мужчины, отчего она подпрыгнула. — Что тебе нужно от стражника, который повиновался приказам человека, который запятнал тебя, девчонка? — Я хочу простить его, — сказала она благочестиво, мужчина смутился, затем обменялся взглядом с другим мужчиной, который исчез из поля её зрения. — Вы не позволите мне простить его, синьор? Так требует моя христианская совесть. Молю вас… Мужчина размышлял, стоит ли вообще что-то говорить, но, наконец, произнёс: — Я… Я вижу, что ты раскаялась, и не все твои грехи были твоей собственной волей. Я посмотрю, смогу ли найти его и передать ему, где ты, добрая женщина. — Благодарю вас, — сказала она, — именем Бога. Благослови вас Бог. Когда они ушли, Роза подошла к каменной стене и постучала в неё. — Соло? — Испуганно прошептала она: что, если стражник подслушивает здесь, внизу? В чём он сознался? Неужели всё потеряно? — Соло! Если вы живы, издайте хоть какой-нибудь звук, дайте мне знак! Сквозь щель в стене донесся низкий, протяжный всхлип, и Роза заскреблась ногтями, отчаянно желая заговорить с ним. — Соло? Соло? Штукатурка, древняя и сухая, посыпалась. Взбодрившись, она потянулась за заколкой для волос и вонзила её в рассыпающийся старый материал, руки кровоточили, ногти обломались, но она упорно продолжала, пока её юбки не покрылись белой пылью, а между камерами не образовался просвет. Она расковыряла отверстие на ширину двух пальцев и припала к нему глазом. — Соло, вы меня слышите? В его камере было окошко, как и у неё. Похоже, что была середина дня, потому что яркий солнечный свет проникал в его камеру, как на картине Благовещения, освещая нечто, лежащее на каменном полу, устланном соломой. Роза сначала не поняла, что смотрит на человека. Она думала, что это какая-то шутка, и что они бросили в камеру окорок мясника, чтобы сыграть с ней какую-то жестокую шутку. Затем он пошевелился, голова с тёмными волосами зацепила солому, и она поняла, что смотрит на спину кардинала Соло. Роза закрыла глаза, желчь подступила к горлу. Она была молодой женщиной с лужёным желудком, и не из тех, кто может лишиться чувств или заболеть при виде крови, но это… — Соло, — повторила она, не отрывая от него глаз, — вы меня слышите? — Роза, — сказал он, слабо, словно ветер. — Ты... в порядке. — Я в камере. Пинно придёт… он должен прийти. Соло, я прошу вас, скажите мне, что вы им сказали. — Она снова открыла глаза, прижалась к отверстию в стене и заставила себя посмотреть на его тело. Он был обнажён, от бедра до шеи — сплошная масса сырого мяса, а воздух внутри пропах железом и смертью. «Слава Богу, сейчас зима, и нет мух». Его волосы запеклись от крови, закаменели и прилипли к шее. — Я сказал им… Я сознался… — Его голос перешёл в бормотание на латыни, и Роза чуть не ударилась об стену от волнения. — Сознался в чём? — Спросила она. — В чём вы признались? Скажите мне, что вы сказали! Соло! Он застонал, показалось, что он плачет. — Сознался в... блуде. Ты. Три… девицы. Изнасилование... содомия, всё, всё, что они хотели... услышать… Я сказал. Меня ничего… не спросили о principessa… они хотели знать, куда... она ушла. Я ничего не знаю. Я сказал... не знаю. Позволь мне... спокойно умереть. — Вы не умрёте, — сказала она с облегчением и ужасом. — Они приведут лекаря. Вы должны жить. — Хочу пить, — простонал он, голова опустилась. — Воды. Умоляю. — Они оставили вам немного, в том ведре у дальней стены, с чашкой, но вы не сможете до неё дотянуться. — Роза расковыряла пошире проём в стене. — Подождите, подождите, вот. У меня есть своё ведро с водой, и вам нужно только подползти к стене: я проделала здесь дыру, чашка пролезет. — Не дожидаясь ответа, она встала, подошла к ведру, придвинула его к стене и заглянула к нему. — Соло? — Оставь меня умирать, — последовал ответ, слабым и низким голосом. Роза подняла чашку и плеснула воду обратно в ведро. При этом звуке голова Соло дёрнулась вверх, и стал виден его профиль. Он издал хриплый вздох и вытянул одну руку под собой, пытаясь приподняться. Роза пожалела, что не может помочь ему, он был всего лишь в шести футах от стены, но полз к дыре целую вечность. Его руки были исцарапаны и покрыты синяками, тело грязное, рот сухой и потрескался, бледный, кровоточащий. — Вот, — сказала она и просунула руку с полной чашкой в отверстие. Соло поднял голову, рот нашёл чашку. Он подавился, пытаясь сглотнуть, но большая часть жидкости пролилась на его горло, когда Роза наклонила её. — Ещё, — взмолился он, стоя на четвереньках, низко опустив голову между разодранными плечами. Роза убрала руку, снова наполнила чашку и просунула обратно. Он снова выпил, на этот раз быстрее, и попросил ещё. Ещё три чашки, и он утолил жажду. — Вы должны лежать тихо, — сказала она, глядя на него сквозь отверстие. Издалека до её ушей донесся звук шагов, и она испуганно отстранилась. — Я думаю, это ваш лекарь, тише, — прошептала она через щель и положила куски штукатурки и камня обратно в отверстие, достаточно хорошо замаскировав его от посторонних глаз. — Роза, — услышала она слабый голос Соло, — Роза, не уходи… Дверь в его камеру со скрипом открылась, и Роза услышала голоса, тихие и приглушённые, бормочущие, затем Соло начал кричать, и ей ничего не оставалось, как зажать уши руками и молиться, чтобы это закончилось.

⚜⚜⚜

Ночью во Флоренции было холодно, но Рената не возражала. Холод бодрил, а не убивал, и горячая ванна прогнала последние воспоминания о морозе с её тела. «Всё равно не так уж и холодно, — думала она, сидя перед зеркалом в своей комнате, — насколько я знаю, на крайнем Севере выпадает снег, и там гораздо холоднее». Весь день было прохладно; даже у камина, сидя с Биби и слушая её рассказ о том, как она благополучно выбралась из Рима с помощью одного друга Паво ди Дамероне, не было тепла. Она протянула руку, чтобы вытащить шпильки из волос, но её рука замерла на полпути. Она не стала их мыть, а оставила как есть. Тщательно заплетённые косы всё ещё были на месте. У него был намётан глаз на баланс и симметрию, теперь она это видела. Косы были заплетены так хорошо, что не растрепались, и были закреплены ровно там, где нужно на её голове, ни дальше и не ближе. «Я ему безразлична», — с горечью подумала она. Почему она должна хранить на себе то, последнее, что он сделал для неё, как герб, клеймо и у всех на виду? Вдруг это обрело форму греха, было доказательством их блуда, и Рената почувствовала себя грязной, запятнанной и использованной, несмотря на только что принятую ванну. Слёзы выступили в уголках её глаз, и она быстро подняла дрожащие руки и вытащила булавки. Косы упали ей на плечи, распустились, и она пальцами грубо расплела пряди, пока все волосы не превратились в одну густую массу, свободно ниспадающую до талии. Она никогда раньше не считала свои волосы красивыми: в детстве ей хотелось, чтобы они были золотистыми, как у ангелов на картинах в церкви, и она горячо молилась, чтобы Бог сотворил какое-нибудь чудо и изменил цвет, пока она спит. «Не обязательно, когда я не сплю, дорогой Бог, прошептала она, будучи семилетним ребёнком, — я закрою глаза, чтобы никто не видел, как делается Твоя работа». Однако утро за утром она просыпалась с одними и теми же простыми каштановыми волосами, а когда она выплакалась дедушке, он надавал ей пощёчин и сказал, что у Бога нет времени на такую ерунду, и что ей лучше пойти на Исповедь и ответить за своё тщеславие. Но Беньямино… он смотрел на её волосы с чем-то вроде трепета. Он попросил распустить их и сказал, что мечтал сделать это с того дня, когда увидел её при Апостольском дворе. Он с благоговением провёл руками по локонам; он даже не позволил себе коснуться всего этого. Рената закрыла глаза, вообразив на миг, что снова чувствует его нежные, тёплые руки: поверх её ладоней, сложенных в молитве, или на её щеке, или гладящие её волосы. «Он думал, что это красиво, — подумала она, и от горя в горле встал ком. — Он сказал мне об этом...» Но он так же сказал, что не любит, даже после слов о том, что хочет снова увидеть её перед концом. «Лжец. Гад. Он сказал это, но не всерьёз: он отверг меня и сказал, что он монстр, который не способен любить». Щёки Ренаты намокли. Она яростно тёрла их, шмыгая носом, потому что плакать было бессмысленно, и у неё не было на это реальных причин — она в безопасности с Каделлой и Биби, среди друзей. «Перестань плакать, — сердито приказала она себе, глядя в стекло. — Прекрати немедленно: ты взрослая женщина почти двадцати лет, и есть сотни вещей, более достойных для слёз». Это не помогло. Она отвернулась от стекла, всхлипывая, и легла на кровать, подтянув колени к груди, как ребенок. — Я должна была остаться, — она заплакала навзрыд, и слёзы промочили одеяло под ней. — О Боже, его, скорее всего, пытают или убивают, а я сбежала, как трусиха. Он умрёт, любит ли он меня по-настоящему или нет, и это моя вина. — Леди! — Воскликнула Биби, прибежавшая на шум, а Рената заплакала ещё сильнее, услышав этот добрый голос, полный заботы и такой любимый. — Что случилось? — О, Биби, — всхлипнула она, — я оставила кардинала в Апостольском дворце, и он сказал, что не любит меня, хотя я думала, что любит. Он грубо обошёлся со мной и велел уйти, и я... я хотела бы ненавидеть его за это, но я не могу, я не могу ненавидеть его, как бы я ни старалась! — Миледи, моя милая леди, — успокаивающе сказала Биби, садясь рядом с ней на кровать и похлопывая её по плечу. — Не единожды в мире женщина безответно любила мужчину; или мужчина женщину. Не стоит так страдать. — О, ты не понимаешь, — воскликнула Рената в отчаянии, — потому что Паво ди Дамероне питает к тебе особую привязанность, и он вытащил тебя в целости и сохранности благодаря дружеской помощи и отправил сюда. Тебя любят, а меня — нет. — Сейчас же прекратите это, — сказала Биби совсем другим тоном, который заставил Ренату проглотить слезы и вздрогнуть от шока. — Вы любимы, моя Рената: Римом, всеми, кто вас знает. Только дьявол может ненавидеть вас. — Тогда Соло — это дьявол. Потому что он сам так сказал, что он монстр, который никого не может любить. — Тогда он, действительно, дьявол, но какое это имеет отношение к вам? — Спросила Биби, вскидывая руки вверх. Она вздохнула, покачала головой и положила руки на колени, её голос смягчился. — Моя дорогая леди, вы очень молоды, но ваше сердце должно было разбиться впервые ещё много лет назад, таков естественный порядок вещей. Вы можете считать, что вам повезло: между вами и вашим кардиналом не было ни непристойного поведения, ни прелюбодеяния, так как он взаправду противостоит искушениям, как ни один человек в мире, а вы — невинны, поэтому ваше сердце не может быть разбито слишком сильно. — Рената подавила рыдание и виновато отвернулась, но было уже поздно: проницательные глаза Бамбины уловили выражение её лица. — О, Рената, — сказала она в ужасе. — Ох, оставь меня в покое, — сказала Рената, выходя из себя. — У тебя нет права так разговаривать, особенно когда ты развлекалась с ди Дамероне… Биби отвесила ей пощёчину. Не больно, но Ренату это шокировало настолько, что она замолчала и уставилась на свою служанку широко раскрытыми влажными глазами. — Я не principessa, Рената, я всего лишь служанка, и моё дело — только моё личное. На каждой мессе я исповедуюсь в своих грехах, как и положено, и между Богом и мной нет ничего сокрытого! — Глаза женщины наполнились злыми слезами. — Можете ли вы сказать то же самое? — Нет, — прошептала пристыженная Рената. — Нет. Прости, Биби, это было неправильно с моей стороны. Я смиренно прошу у тебя прощения. — И я прошу у вас прощения за удар, — сказала Бамбина, вытирая глаза. — Вы должны подумать вот о чём: если бы я не резвилась с Паво, то, возможно, меня не было бы здесь с вами, и я бы не отчитывала вас, а вы бы плакали из-за того, что потеряли свою дорогую Биби. — О, это хуже, чем я могу себе представить. Мне очень жаль, — повторила Рената, улыбаясь, и обняла женщину, которая ответила ей с таким же теплом. — Как тебе удалось отправить сообщение ди Дамероне? — Ну, — сказала Биби, отстранившись и сильно покраснев, — я, знаете ли, умею читать и писать. Я написала ему письмо, в котором напомнила ему об одном... особом деянии, которое ему понравилось, и сказала, что, если он в ближайшее время не вывезет меня в целости и сохранности из Рима в окружении друзей, он никогда, э-э, не испытает этого снова... Ну, в общем, через несколько дней прибыл человек, так что это говорит само за себя. — Деяние! Что за деяние? — Рената загорелась: какие ещё деяния могут быть помимо тех, что она уже знала? — О, это совершенно не важно, — сказала заалевшая Биби, — это был грех, и мне его уже отпустили. Теперь идите спать.

⚜⚜⚜

Роза опустилась на колени у дыры в стене между ней и Соло. Лекарь ушёл несколько часов назад, и Соло будто бы спал без чувств на своем тюфяке. Лекарь был мавританцем и дал ему опиум, чтобы притупить боль, пока он промывал, очищал и перевязывал раны. Она слышала его неглубокое, поверхностное дыхание, перемежающееся стонами во сне. В последние часы она часто только и делала, что сидела и обдумывала сложившиеся обстоятельства. Соло сказал ей, что его, скорее всего, убьют или заставят работать на Папу, как только прекратится инквизиция. Ей не предъявили ничего больше, чем прелюбодеяние, но всё это утратило значение в свете больших событий, которые обтекали её, как река вокруг камня. Если она будет играть в благочестие и раскаяние, то её могут освободить, и после этого она сможет выбраться из дворца и вернуться к леди д'Органе. Если её не освободят… у неё всё ещё будет друг в лице Пинно, которому можно доверять, и никто его не заподозрит. Был вечер, свет в её камере переходил из ржаво-красного в тускло-голубой. Роза никогда не была слишком верующей, но не смогла удержаться, чтобы не прочитать в сумерках «Отче наш». Возможно, какой-нибудь ангел, который услышит её молитвы, действительно был рядом. «Пожалуйста, — подумала она, плотнее закутываясь в плащ. — Пожалуйста, если кто-нибудь слышит меня... пусть меня освободят, чтобы я положила конец этому Лжепапе». Настоящий Папа Римский, пообщавшись с Богом, знал бы, что она ещё девственна телом, и что Соло не прикасался к ней, но этот Папа обвинил её в блуде и велел допросить, а ещё жестоко обошёлся с Соло. Роза не слишком интересовалась политикой леди д'Органы, больше сосредоточившись на помощи Ренате, но теперь она оказалась в самом центре львиного логова и знала правду. Стук в дверь отвлёк её от молитвы, она встала на негнущихся ногах, страшась новых пыток. Дверь распахнулась. — Не прикасайся ко мне, — сказала она, со страхом отступая, когда вошёл мужчина, его фигура оставалась в тени. У неё не было оружия, поэтому она приготовилась пустить в ход кулаки. — Под страхом... смерти! — Роза? — Спросил он, и она узнала этот голос: Пинно! Она ахнула, опустила руки и бросилась к нему, заключая в объятия: он пришёл! На нём не было доспехов, только дублет и простая одежда. Когда он притянул её к себе, она почувствовала, какой он удивительно твёрдый и тёплый по сравнению с ней, полностью промёрзшей. — Роза, ты ведь не ранена, правда? Скажи мне, что они не обидели тебя. — Я цела и невредима, если не считать кусочка гордости, — объяснила она, голова слегка закружилась. — О, Пинно, это ужасно: они разорвали Соло на куски и посадили его в камеру рядом со мной. Нужно что-то сделать, помочь ему. — Я слышал, — сказал он, и его тёплая, сильная рука легла ей на плечо. От Пинно пахло кожей, маслом и сталью. Розе захотелось снова крепко обнять его, вдохнуть его запах, и чтобы он никогда не покидал её. — У меня тут ключи. Я сказал, что никто не должен услышать твоих слов прощения и сделал максимально серьёзное лицо. Все тюремщики и стражники ушли пить на кухню. Мы могли бы открыть его дверь и сослужить службу. — Прощение. Да. Так я и говорила. — У Розы голова шла кругом: всё это казалось слишком сложным, чтобы понять. — Сколько у нас времени? — Сколько-то есть. О, Аллах, я думал, что ты мертва, — прошептал он, голос внезапно охрип от неизвестных новых эмоций. — Никто мне ничего не рассказывает, а с уходом Джио-Джанны у меня не осталось дополнительных глаз, чтобы следить за тем, что происходит за пределами стен. — Я не умерла, — твёрдо сказала она, беря его за тёплую руку. — Пока нет. Но теперь я знаю, что Папа не настоящий и что он хочет развязать войну, а я уже достаточно насмотрелась на неё. Война привела меня в эту страну ребёнком, отняла моё имя, данное при рождении, убила моих мать, отца и сестру — и вот я здесь, чужая в чужой стране. И так будет всегда, даже если я вернусь на родину, я и для них буду чужой, так как... я забыла язык. — Ей не хотелось плакать, но слёзы всё равно хлынули. Было темно. Он ничего не видел. Хоть какое-то милосердие. — Значит, мы с тобой не так уж сильно отличаемся друг от друга, — мягко сказал Пинно, — не так ли? — Нет, — сказала Роза. — Нет, вовсе нет. — Она вытерла глаза. — Пойдём к кардиналу. Пинно вывел её наружу, зажёг факел, при свете которого они открыли камеру Соло. Он лежал на боку, замотанный бинтами, как труп. Роза заставила себя опуститься на колени у его головы, пока Пинно высоко держал факел, чтобы она могла рассмотреть. Рана на его лице была промыта, зашита и заживала сухими тёмными пятнами. Ей хотелось прикоснуться к нему, чтобы разбудить, но на его теле не было живого места. Её пальцы легонько притронулись ко лбу, где кровь запеклась отслаивающимися корками. — Кардинал, — прошептала она. — Проснитесь, умоляю вас. Его глаза распахнулись, но он не смотрел: зрачки были чёрными, взгляд отсутствующий и пустой, как могила. — Темно, — сказал он тихо, как будто во сне. Пинно поднёс факел ближе, и Соло пришёл в себя. Он вскрикнул и закрыл лицо руками. — Нет! Уберите! — Рыдание с болью вырвалось из его горла. — Положи его обратно, Пинно. Кардинал, у нас нет злого умысла, — Роза смотрела, как повязка на его плече пропиталась красным, от движения снова разошлись заживающие раны. — Вы не должны двигаться. Вы ранены. — Роза, — сказал он, с трудом глядя ей в лицо. — Тебя освободили? — Только из-за того, что Пинно пришёл, чтобы впустить меня к вам. Вода, вы должны пить воду. — Пинно подтащил ведро, а Роза подхватила чашку, наполнила её и поднесла к его потрескавшемуся, сухому рту, осторожно приподняв его голову. Пинно вставил факел в держатель на стене. — Вот. Медленно. — Я не... не знал, что так хочу пить, — прохрипел он, глотая воду. — Как-то… всё такое... медленное. Сон. Это сон? Роза покачала головой. — Лекарь дал вам опиум, его получают из мака, и он приносит облегчение от болей. — Облегчение от болей, — повторил он, моргая. — Я думал, что умру. Было бы лучше, если бы я умер, тогда я не стану орудием дьявола, когда исцелюсь. — Его взгляд скользнул к поясу Пинно, где висел кинжал. — Пинно… это было бы легко. Перережь глотку. — Нет, — строго сказал Пинно. — Я не отниму вашу жизнь, это грех — пролить вашу кровь, и ваши поступки такое не оправдает, и вы мне не враг. — Я открыто признался перед двором в изнасиловании и блуде, — сказал Соло гробовым голосом. — Мне придётся подписать признание. Ни один человек не обвинит тебя, если ты это сделаешь. Никто не осудит тебя… Челюсть Пинно скривилась в свете факела. — Мне всё равно, вы не заслужили смерти, по моему мнению. Соло издал стон, похожий на рыдание, но на его сухом, изуродованном лице не было слёз. — Я изгнал евреев Генуи, Пинно, я изгнал твоих родственников, мавров, я убивал, я лгал, я… — Это не моя вражда, — сказал Пинно. — Пусть это остаётся между тобой и Богом, я повторяю в третий раз, что не подниму свой клинок. Кроме того, приказать другому убить себя — это точно такой же грех, как убить самому. И разве обе наши веры не учат, что такой поступок — смертный грех? — Сам ты грех, — всхлипнул Соло, сухо и с кашлем. — Ты трижды отрёкся от меня, как святой Пётр... если ты не хочешь отнимать мою несчастную жизнь, по крайней мере, отнесись серьёзно к моим словам. Они найдут тебя, если ты останешься. Уведи... уведи Розу, уведи её в целости и сохранности. В Риме скоро начнется война, и про неё забудут в этом хаосе. Отведи её... к моей матери, если тебя это устроит. Отправь её к леди Ренате, где бы она сейчас ни была. Куда угодно. Как можно дальше. — Кардинал... — начала, было, Роза, поднося чашку к его губам, но он остановил её. — У тебя доброе и нежное сердце, и ты… ты пела для меня. Я слышал тебя через стену. Леди, ты должна уходить, война не место для добрых или нежных. — Он закрыл глаза, его лицо расслабилось. — Дайте мне поспать. Он снова придёт за мной. — Тогда я спою вам для сна, — прошептала Роза, слёзы застилали ей глаза. Даже перед лицом смерти он хотел защитить её, девушку, которую едва знал. — Будьте спокойны, ничего не говорите, и я снова спою для вас, — она задумалась, пытаясь вспомнить хоть какую-нибудь песню, но в памяти всплывали только отрывки песни из давних времён, настолько давних, что она испугалась, что не сможет вспомнить слова своего родного языка… Но когда она начала тихонько напевать, то слова вернулись так же легко и приятно, как солнце, поднимающееся над зелёным, далёким полем.* Когда она закончила, глаза Соло были закрыты, а его грудь поднималась и опускалась с ровными вдохами. Роза вытерла нос, встала, повернулась к Пинно. — Я не знаю, куда мне идти, — прошептала она, чувствуя себя потерянной, как восьмилетняя девочка. — Со мной, — твёрдо сказал он, и его тёмные глаза вспыхнули на лице, как угли. — Я вытащу тебя отсюда. Только... скажи мне, какое у тебя было имя, то самое, что отняла у тебя эта страна? Роза высоко подняла подбородок. — Хоа, — тихо сказала она, её язык снова привыкал к звукам её родного языка, на котором она так долго не говорила. — Хва, — попытался он, неуклюже произнося такое странное для него слово. — Хоа. Это прекрасно. Что это значит? — Цветок, — ответила Роза, — ну, или соцветие. Они дали мне имя Роза, потому что это было первое, что пришло им в голову, но я полагаю, что значение совпало чисто случайно. А твоё? Пинно замолчал, снимая со стены факел. — До того, как я стал Пинно, меня называли только по номеру, который мне дали работорговцы, пленившие и продавшие меня в Португалии. Мне тогда не было и десяти. А что было до этого? — Он повернулся и снова посмотрел на неё, забирая факел из держателя. — Я не помню. Прошло слишком много времени. — Она молча стояла в мерцающем свете, прежде чем он вздохнул и поднял факел. — Тогда пойдем, Хоа, нет смысла ждать. Я заберу тебя отсюда, даже если умру пытаясь.