Snow Without Winter | Снег без зимы

МАРТ 1493 ГОДА

ФЛОРЕНЦИЯ

Реи застонала, когда ей сдавило рёбра. — Слишком туго, Каделла, — выдавила она, стиснув зубы. — Простите, леди, — ответила Каделла, борясь со шнурками. — Задняя спинка не сходится. Рената снова застонала. Они уже дважды расшивали все её платья в верхней части, так как в последние недели в её теле произошло множество удивительных изменений, в том числе грудь неожиданно увеличилась за одну ночь до парочки неудобств, которые казались размером с дыню. — Тогда помоги мне раздеться, найдём другое платье. — За прошедшую неделю также её живот поразительно быстро вырос, так что теперь всё, кроме свободных балахонов, демонстрировало высокий живот, который больше не могли задрапировать складки ткани на высокой талии. «Если так будет продолжаться и дальше», — в отчаянии подумала она, пока Каделла помогала снять платье, — «мне придётся завернуться в простыню вместо одежды». К счастью, Детто ничего не замечал. Рената про себя вопрошала, не был ли он, случаем, близорук: он ни словом не обмолвился о её меняющейся фигуре и вежливо здоровался с ней каждое утро за завтраком и каждый вечер за ужином. Биби уже начала строить планы на поездку в аббатство неподалёку: нужно было только найти предлог для отъезда, а также убедиться, что они не упустят время и дорога не станет слишком трудной с учётом положения Ренаты. — Вот, — сказала Каделла, протягивая более простое коричневое бархатное платье. — Это одна из вещей герцогини, Детто сказал, что я могу перекроить её под вас. — Мне уже доводилось носить её платья. Герцогиня Стретта тонкая, как травинка: что в них ещё можно выпустить? — Раздражённо огрызнулась Рената. Каделла надулась, и Реи вздохнула: та не виновата, что с платьями можно сделать так мало. — Я сожалею о сказанном, Делла. Разве в кладовой не оставалось каких-нибудь рулонов ткани? Девушка просияла. — Да, я могла бы сделать вам новое, или... или вшить полочку, это заняло бы меньше времени. — А то, тёмно-коричневое, с тяжёлыми складками. Мы уже примеряли? — Рената указала. — Да, насколько я помню, оно слишком мало в груди. — О, платья могут идти к чёрту, — сказала Рената, и слёзы невольно выступили у неё на глазах. — Прости, Каделла, ты старалась как могла, но я чувствую себя жирной коровой, которую пытаются укрыть чехлом. Каделла покачала головой. — Вовсе вы не корова, леди. Мы найдем что-нибудь, что-нибудь получше чехла. — Да, возможно, у герцогини была очень богатая, толстая старая тетя, которая часто навещала её и от которой осталась одежда, — сказала Рената, улыбаясь, несмотря на своё настроение. — Что мы будем делать, когда подойдёт моё время рожать? Мне следует отправиться в Прато для молитв у святыни — пояса. Может быть, Пресвятая Дева Мария дарует мне частицу мудрости в этом вопросе. Господи, как болит спина. — Если это обрадует ваше сердце, то мы поедем. Ложитесь, — сказала Каделла. — Я пройдусь по всем комнатам и вернусь, как только смогу. Рената лежала на боку в одной камизе, положив руку на живот. Она пребывала в чистейшем раздражении: она не могла носить свою любимую одежду, она не могла лежать ни на животе, ни на спине, она чувствовала себя плохо большую часть времени — её тело болело, грудь болела. И при этом она всё ещё не ощущала, что носит детей, или даже одного ребёнка. Всё, что она чувствовала, — это как будто собственное тело больше не принадлежало ей; перемены были каким-то ужасным наказанием за её пороки. Что бы подумал кардинал? Стал бы он сторониться её при дворе, если бы она осталась? «Скорее всего», — с горечью подумала она. Она слышала, что любовниц кардиналов высылали со двора, как только показывался живот: никому не нравилось видеть постоянное напоминание о грехе в Святом Престоле. Каделла вернулась, прервав её размышления: — Я нашла одно! — Сказала она с волнением в голосе. — Оно достаточно большого размера. Я не знаю, чьё, но Детто сказал, что я могу его взять, если захочу. Посмотрите: в талии хватает места, как и в груди. И цвет такой прекрасный. Тёмный синий — он подчеркнёт золотинку в ваших глазах. — О, — сказала Рената, уже намного веселее, и присела, — действительно прекрасное! Да, помоги мне одеться, и мы посмотрим, где нужно перешить. Ты прекрасна, Каделла, что бы я делала, если бы тебя не было, я не знаю.

⚜⚜⚜

РИМ

Рим находился в осаде. Флот из Неаполя перекрыл Тибр несколько недель назад, а армии союзников леди д'Органы окружили половину города, заблокировав ворота и с каждым днём продвигаясь всё дальше внутрь, к Ватикану. Жители Рима бежали с улиц, укрываясь в своих домах, многие взяли в руки самодельное оружие и присоединились к атакующим силам, разъярённые грехами Папы. Герцогиня Стретта прогуливалась по палубе самого большого неаполитанского корабля — «Святая Катерина» была оснащена бортом с пушками, и со своего расположения на реке она могла видеть стены Ватикана и купол базилики Святого Петра. «Какое расточительство», — подумала она, снова взглянув на свою карту, рядом с ней была девушка Джанна. — «Богатство, власть и слава — всё в никуда». — В этих стенах есть отверстия, через них можно сбросить камни или масло на головы врагов, — сказала Джанна, постучав по линии, обозначавшей северо-западные Леонинские стены. — Они старые и уже давно не укреплялись. Южные стены у реки попрочнее, но в них нет проёмов, однако ватиканская гвардия будет готова к атаке. — Тогда армии останутся у реки, — сказала герцогиня Стретта. Девушка ей очень понравилась: она была быстрой и сообразительной. — Леди д'Органа находится в самой гуще вон той группы у южной стены, ты её видишь? — Под серо-белым знаменем? Да. — Джанна прикрыла глаза рукой, вглядываясь в искрящую воду зелёного Тибра. — Я тоже вижу дым, они развели костры. — Хорошо. Отправляйся на берег, поедешь в лодке с несколькими людьми. Иди к леди и скажи ей, что они должны держаться подальше от северных стен. Я не знаю, где Папа прячет свои армии, но мы должны быть начеку. Джанна кивнула и повернулась, чтобы перебраться в лодку поменьше под охраной матросов. Она уже срослась с ролью посланницы между обеими знатными леди и всё больше привыкала к мысли о том, что она ценный человек на этой войне. Да ведь здесь её охраняли, как будто она сама была принцессой! Сход на берег был лёгким. Она поднялась по камням реки и по высокой траве, затем вышла на дорогу, где в сопровождении ещё большего количества вооружённых людей направилась к лагерю, расположенному у больших стен, окружавших Ватикан. Они знали, что у стражи не было лучников (по её собственной осведомлённости), поэтому люди на парапетах только и были способны, что беспомощно смотреть вниз, не имея возможности метнуть копьё или пику. — Леди д'Органа, — вежливо сказала она, подойдя к женщине, которая лично инспектировала оружие и кольчугу своих людей: у многих из них была только выделанная кожа, но сильная воля могла пробить и стальную кольчугу. — Я принесла вести от герцогини: не рискуйте приближаться к северным стенам. Они хрупкие и старые, их можно пробить, но в парапетах есть отверстия. — Понятно, — сказала леди, поворачиваясь и глядя на неё. — Они продолжают удерживать Тибр? — Стоят, как железо. Что-нибудь слышно о венецианцах или о синьоре Скиокко? — Ди Дамероне почти прибыл с ними. Как только он будет на месте, мы напишем письмо с условиями мира. Папа, скорее всего, не примет их, а затем мы вторгнемся в Престол и свергнем его, — вздохнула леди д'Органа. — Увы, наступает такой день. Когда я размышляла, что должна скинуть ди Палатине, я думала, что обойдусь политическими интригами, натравив кардинала, а не отправившись на войну с самим Римом для свержения папской тирании. — Говорят, что неисповедимы пути Господни, — сказала Джанна. — Как скоро приедет ди Дамероне? — Три дня, плюс-минус. Мне бы хотелось встретиться на поле битвы, а не перекрикиваться через каменные стены. Джанна закусила губу: что-то ещё вызывало тревогу. — Говорят, что Папа отлучил вас от церкви и... и тем самым отправил в Ад. Вы волнуетесь? Леди д'Органа рассмеялась. — Нет, дитя. То, что говорит липовый тиран, меня не касается. Дела моей души — только между мной и Богом. Есть ли у вас что-то вроде отлучения от церкви, в мавританской вере? — Не совсем, — ответила Джанна. — Есть такфир*, но некоторые учёные люди говорят, что человек может объявить себя неверующим, некоторые говорят, что это только в ведении Бога, а некоторые думают, что любой, кто совершает тяжкий грех, вообще перестаёт быть мусульманином. — А ты что думаешь? — Спросила леди д'Органа, жестом приглашая её следовать за собой, когда она зашагала по лагерю. — Я думаю... я думаю, что существует только суд Божий, — сказала Джанна, — ибо как люди могут знать истинный уровень веры любого другого человека? — Мудро сказано, — сказала леди д'Органа, глядя на стены. — Мой сын где-то там, и я уверена, точно знаю, что состояние его души действительно известно только Богу одному.

⚜⚜⚜

— Вот так! Как вам? — Каделла отступила назад, улыбаясь, а Рената покрутилась перед зеркалом, восхищаясь платьем. Тёмно-синюю бархатную гамурру дополняла гиорнея* из золотой парчи, быстро сшитая руками Каделлы. Она отлично прикрывала пышное платье и так хорошо скрывала живот, что Рената с трудом могла поверить, что вообще беременна. — О, это прекрасно! Ты должна надеть одно из моих старых: тогда все будут думать, что мы сёстры. — Она в восторге схватила девушку за руки. — Одевайся, и я встречу тебя в коридоре! Пока Каделла переодевалась, Рената осторожно спустилась по лестнице, придерживая одной рукой гамурру. Было и ещё одно преимущество: плотная драпировка великолепно скрывала её фигуру. До Прато было три часа ходьбы, но они могли взять экипаж: ни верховую езду, ни длительную ходьбу нельзя было назвать здоровыми для женщин, ожидающих детей. «Я не знала, что не смогу сделать столько вещей, будучи с ребёнком», — с горечью подумала она. Биби вроде бы не проповедовала бабушкины сказки, но, насколько знала Рената, прогулка пешком зимой приведёт к преждевременным родам, так что лучше было перестраховаться, чем сожалеть. Вскоре к ней присоединилась Каделла в жёлтом шёлковом платье с белой камизой, и они спустились во двор спросить экипаж. — Детто рассказал нам о соборе в Прато, — весело объясняла Каделла кучеру, — так что мы хотели бы его увидеть, и, кроме того, сегодня больше нечего делать. — Да, signorina, я довезу, поехали, — хрипло сказал старик. После этого лошадь пришлось запрягать, а экипаж проветривать, а они всё ждали и ждали, пока он не открыл им дверь. Ноги Ренаты уже болели, когда они сдвинулись с места. Она надеялась, что в соборе будут сидячие места.

⚜⚜⚜

Когда взошло солнце, Беньямино Соло стоял перед своим зеркалом, не видя в нём своего отражения. Все изменения в его внешнем облике произошли по приказу Папы Римского, так или иначе они его не заботили. Сутану обменяли на бриджи и камзол, стальные доспехи и горжет, нагрудник и сапоги для верховой езды — но какая разница? У него не было ни чина кардинала, ни обетов, ни семьи — некого любить, не для чего жить. Оставались только терпение и слабая искра надежды, которую он тщательно хранил в своей груди и о которой старался не думать в течение дня — надежда, что он снова увидит Ренату ди Палатине своими собственными глазами до конца своей, без сомнения, короткой и несчастной жизни и выполнит данную ей клятву. Я воздам по заслугам твоим обидчикам. Словно эту клятву принёс другой человек, человек, у которого была цель, у которого была воля, который был чем-то большим, чем простым орудием в руках дьявола. Теперь для него она почти утратила смысл. Дайте мне копьё, отправьте в первые ряды. Делайте со мной всё, что угодно, только не бросайте меня снова в эти темницы. Он не мог находиться рядом с открытым пламенем: ужас, который оно вызывало в его душе, был слишком велик, ожоги на его плоти были всё такими же извилистыми, блестящими и розоватыми, покалывали по ночам, когда он пытался заснуть в темноте. Левая нога продолжала доставлять ему неприятности: бедро было вывихнуто и неудачно вправлено. И даже в лучшие дни он затруднялся ходить. Он не знал, что стало с Розой. Она исчезла, и никто, казалось, не знал и не волновался о её местонахождении. Пинно оставался, но Соло усиленно смотрел поверх головы этого человека, будто бы не замечал. Окажи он знаки внимания, Папа мог бы заметить, и ему пришлось бы разоблачить его с криком «Предатель» при Папе. И тогда Пинно, хороший, храбрый Пинно, был бы убит. Даже дука ди Фумосо, вернувшийся ко двору, больше не вселял прежний ужас или ненависть в его сердце, даже когда тот перешёптывался с Папой. Он даже не мог заставить себя подумать о том факте, что леди д'Органа была отлучена от церкви и наверняка погибнет на войне, как только начнутся боевые действия. «Она знает, что меня использовали, чтобы её лишили денег, богатств и земель», — мрачно думал он. «Скорее всего, она отреклась от меня как от своего сына, меня ненавидят в Риме все, и это справедливо». Он мог только молиться, чтобы она нашла быстрый и мирный конец, и чтобы её душа упокоилась на Небесах среди ангелов, несмотря на слова Папы... Прошлой ночью ему снился сон, после которого он проснулся, было ещё темно. Сейчас он позволял своим мыслям жить в его снах. Вспоминать подобные сны при свете дня и только в одиночестве — такое снисхождение он позволял себе лишь изредка. Кто знал, кто мог увидеть его лицо и заподозрить измену? Рената ди Палатине стояла перед ним на коленях во время мессы, её лицо смотрело вверх, ладони сложены в молитве. Он снова был кардиналом и собирался провести для неё Причастие. Он благословил её, взял облатку пальцами и положил на её язык. Её рот был открыт, такой гладкий и влажный, и он не убирал большой палец, пока облатка не рассыпалась на крошки. Её большие ласковые глаза смотрели на него. «Кто-нибудь увидит», — в панике подумал он во сне, — «кто-нибудь скажет Папе...» Но на скамьях в соборе было множество тёмных фигур, которых он не мог разглядеть. «Как в зеркале, тьма», — прошептал голос позади него. Рената оставалась единственным чётким образом, стоящая перед ним на коленях, а его большой палец касался её мягкого, горячего языка. Он почувствовал, как его тело прильнуло к ней, обхватил пальцами её подбородок и заглянул ей в глаза. Теперь она была обнажена и стояла на коленях в большом соборе, а он не мог оторвать взгляда от её фигуры. Когда она закрыла глаза, её губы сомкнулись вокруг его большого пальца. — Вставай, — умолял он в приступе ужаса. — Вставай, дитя, он же увидит. — Пусть все видят, — ответила она, снова открывая глаза и протягивая к нему руку. — Мой Беньямино… Сон сменился: он брал её на алтаре, её бёдра обвивали его талию, и его вообще не заботило, кто их может увидеть. На самом деле, он даже хотел, чтобы все видели, как он берёт её, как погружается в её ждущую, мягкую плоть и целует в губы. Больше никакого обмана, только правда, и правда в том, что я грешник, грешник, грешник... Он проснулся на полу на животе, его ноющая плоть затвердела, как железо, зажатая между животом и полом. Он перевернулся на спину, и почувствовал, как что-то мокрое и липкое растеклось по его коже от пупка до бедра, и, проведя дрожащей рукой между рубашкой и плотью, убедился, что во сне излился, искушённый собственным греховным разумом. Затем он умылся, оделся и провёл следующие пять часов в молчаливой молитве перед зеркалом, уставившись невидящим взглядом. Я должен молиться об избавлении от этих снов. Если Папа заподозрит, что я прикасался к ней, меня убьют. Дверь открылась, и Соло, обернувшись, с трудом сдержался, чтобы не закричать от ужаса. — Генерал-капитан, — сказал стражник, кланяясь. — Войска находятся во внутреннем дворе, готовы к просмотру. Войска, войска. Ему предстояло сыграть роль военного генерала, и он знал, что если не отсмотрит людей должным образом, то его отбросят обратно в темноту, где горели факелы. Он содрогнулся. — Да, — сказал он, пытаясь пробудить в себе хоть какие-то эмоции, — благодарю. — Он вышел, щёлкнув шпорами, стараясь не хромать от боли в ноге и бедре, чтобы осмотреть папские армии Святого Отца.

⚜⚜⚜

Рената и Каделла вышли из экипажа на площади перед собором Прато и направились к огромному зданию: оно было внушительным, в чёрно-белую полоску из мрамора чередующихся цветов на стенах. Толпы людей сновали то тут, то там, и ещё больше находилось внутри собора, чтобы повосхищаться произведениями искусства в здании и скульптурой. Рената оценивающе посмотрела на прекрасные фрески, пока шла по проходам, Каделла следовала за ней. Зелёные и белые стены заставляли её чувствовать себя так, словно она находилась в каком-то огромном лесу, а картины Святого Иоанна и Святого Стефана было приятно рассматривать. — Я слышала, как священник сказал, что пояс показывают только четыре раза в год, — прошептала Рената Каделле. — Жаль, что ещё не Пасха. Каделла улыбнулась. — Мы всё ещё можем пойти и помолиться, если хотите. Смотрите, под этой аркой... — Она указала. У арки собралась небольшая группа женщин, которые преклонили колени перед маленьким приделом с алтарём. Рената направилась к ним, как можно осторожнее присаживаясь на ближайшее сиденье. У неё болели лодыжки, и ей нужно было поскорее найти тайную комнату, но здесь, в приделе, было тихо, а воздух — прохладным. Запах благовоний усиливался по мере того, как они приближались к алтарю, и наконец остальные леди ушли, а Рената в одиночестве опустилась на колени, перекрестившись и сложив ладони вместе. Она очень быстро прочитала Аве Марию, Каделла стояла на коленях рядом с ней, а затем пробормотала более тихую молитву, предназначенную только для ушей Пресвятой Девы Марии. — О Мария, святая Богоматерь, — прошептала она, отчаянно нуждаясь в духовном наставлении, — Я знаю, что ты помогаешь просящим, даже... даже таким грешницам, как я. Поэтому я прошу тебя, помоги мне в моих невзгодах, помоги мне выносить моих родных детей, и... и я также молюсь не умереть при родах. — Она вытерла нежданную слезу со щеки и поспешно вернулась к молитве. В приделе было очень тихо. — И, если на то будет воля Божья, пусть буду жить я, и мои дети, чтобы... чтобы однажды они встретились со своим отцом, пусть он и далеко. Понимаешь, он о них не знает, и... И даже если он не любил меня, то, возможно, он полюбил бы их. Каделла обняла её за плечи в крепком объятии, показывая свою поддержку. — Святая Дева Мария, Матерь Божья, — повторила та, — дай нам всем сил в будущие дни: моя дорогая Рената не только моя леди, но и мой друг, и было бы большим горем для всех нас, если она отправится на небеса так скоро. — In nomine patris et filii et spiritus sancti, — прошептала Рената и снова перекрестилась, неуверенно поднимаясь с помощью Каделлы. Не заметили они ни скользящей к ним тени, ни блеска стали, пока не стало слишком поздно. Каделла вскрикнула, когда мужчина в сутане отбросил её в сторону. Рената споткнулась об алтарь, ужас подступил к её горлу, когда она повернулась и увидела его лицо. У него был нож, и она успела заметить только рыжие волосы и выпученные зелёные глаза, прежде чем он прошипел молитву и направил лезвие, чтобы вонзить ей в сердце. Она кинулась в сторону, и удар, который мог бы пронзить её грудь, только оставил порез на руке. Такое острое, ужасно острое, что она едва почувствовала рану, когда выпрямилась. — Делла! — Закричала она, горячая кровь стекала по её рукаву. — Делла, беги за помощью! Однако Каделла взяла дело в свои руки: большое золотое распятие, сорванное с алтаря, ударило мужчину по затылку. Он споткнулся, вскрикнул и повернулся к служанке, которая прижималась к стене. Ренате некогда было думать. У неё не было оружия — стоп! Это не так. Её пальцы скользнули под золотую гиорнию, обхватили… — Реи, бегите! — Закричала Каделла, неистово размахивая распятием. Священник — или она только приняла этого человека за священника — легко уворачивался от ударов, он выхватил распятие у неё из рук и отшвырнул прочь. — Ты меня не интересуешь, девчонка, — сказал он и ударил ту по голове так сильно, что она пошатнулась, в глазах задвоилось, ещё один удар будет смертельным. — Делла, беги! — Крикнула Рената. — Беги, спасайся, беги и позови на помощь! Каделла, пошатываясь и спотыкаясь, вышла из придела, а священник повернулся к Реи, сверкая ножом. — Ты, — холодно сказал он. — Нет, никуда ты не сбежишь, только не шлюха, для которой настал судный день. Когда это её тело стало таким медлительным, неуклюжим, неустойчивым? Рената крепко прижала руки по бокам, спрятав их в складках ткани. — Я не сбегаю, — сказала она как можно спокойнее. — Нет, — сказал он и одним движением крепко схватил её за волосы, приставив нож к её горлу и придавив её к алтарю. От него пахло ладаном и потом. — Ты пойдешь со мной. Я доставлю тебя обратно в Ватикан, и ты ответишь за свой блуд и грехи перед Святым Отцом… или я вырежу из тебя твоих ублюдков и выкину их в Тибр. — Острие лезвия скользнуло вниз, вниз по её корсажу, платью и животу, лезвие вонзилось в ткань. Пот стекал по спине и груди Ренаты от жары и ужаса, и... что-то затрепетало, нечто, похожее на пузырьки или рябь воды, или крылья бабочки в животе. «Мои дети зашевелились, они живы», — внезапно поняла она, чуть не падая на колени: эти крошечные, мельтешащие движения, похожие на мерцающее пламя свечи. Они вдруг превратились в центр её мира, и она совершенно точно знала, что скорее умрёт, чем позволит кому-либо тронуть их. — Ничего ты не сделаешь, — сказала она. Он рассмеялся: — О, конечно, сделаю, возможно, даже оба пункта. Я доставлю тебя к Его Святейшеству, а Папа заставит кардинала Соло вырезать из тебя детей. Ах! Какие глаза! Это же его грязный приплод? Отлично, тем больше причин их уничтожить — семя предателей, безбожников, мятежников и еретиков… Руки Ренаты под гиорнеей обхватили орехово-стальную рукоять кинжала, того самого, который Соло подарил ей в ночь побега и который она всегда носила с собой. И она снова услышала его слова, так ясно, как если бы он стоял рядом с ней: «Воткни острие ему между рёбер». У неё не было выбора, он снова приставил нож к её горлу, и одним яростным движением Рената проткнула его живот сквозь сутану. — О, — простонал он в шоке, со стуком выронив свой собственный нож и схватив её за руки, вцепившиеся в рукоять. — Нет, нет, убери его... убери, умоляю... Она рванула кинжал, будто разделочный нож из туши. Кровь хлынула, потекла на пол, и Рената снова вонзила лезвие, на этот раз выше, между рёбер. Как будто резала большой кусок мяса. Её рука застопорилась от удара о кость, поэтому она вытащила нож и попыталась замахнуться ещё раз, задыхаясь от отчаяния, и наконец вогнала его в мягкую ткань. Священник поперхнулся, изо рта у него прыснула кровь, он схватил её окровавленными руками. Кровь залила её одежду, когда он закашлялся, красная пена проступила в уголках его рта, и когда она снова выдернула нож из его тела, её руки вымокли от нового потока. Так много крови, она не знала, что в теле её так много, и что она пахнет железом и что она такая горячая. Что-то бряцнуло со звуком, похожим на шум дождя, когда мужчина в предсмертной агонии отшатнулся, прижимаясь к украшенной фресками стене придела. Рената посмотрела на пол и увидела монеты: золотые дукаты покатились по полу по сверкающим жёлтым дугам. Она подняла одну из них и увидела, что она из Генуи, сходство было неоспоримым. — Откуда у тебя это? — Спросила она, ужас душил её горло. Она надвинулась на него, ударила коленом в живот и приставила лезвие к его горлу. — Теперь я тебя узнала, я видела тебя раньше. Ты тот священник, который помогал кардиналу Соло в его церкви, пока его не вызвали в Рим. — Да, — выдохнул он, встретившись с ней глазами. Он был смертельно бледен, его светло-рыжие волосы казались почти тёмными от пота на фоне светлой кожи. — Кто дал тебе монету из Генуи? — Реи почти кричала, и, прежде чем тот умрёт, отчаянно желала знать, кто хотел её смерти. — Кто тебе дал? Кто? Его зелёные глаза закрылись. — Ла Фантазма, — прокаркал он предсмертным хрипом, — посыльная… она передала мне... от Дуки... ди… Фумосо... — Рената в ужасе выпустила его, он обмяк на полу, его грудь продолжала подниматься и опускаться. Она смотрела, как он умирает. Это длилось долго. Она не знала, что это будет так долго, но наконец его грудь перестала двигаться, а кровь перестала вытекать из его тела на мраморный пол, и она снова смогла дышать. «Я пролила кровь в святом месте», — подумала она с отдалённым ужасом. — «Я должна молиться о прощении». Когда Каделла вбежала в сопровождении священников и городской стражи, они обнаружили Ренату, сидящую перед Sacra Cintola*: она молилась, её взгляд был невидящим, а одежда пропитана кровью, нож валялся у её ног, как и тело мёртвого священника на полу, золотые монеты разбросаны, как камешки. — Вставайте, миледи, — сказала Каделла, пытаясь поднять её на ноги, в то время как священники с отвращением закричали и сгрудились вокруг тела. — Вставайте, прошу вас, прочь отсюда. О, Боже, помилуй, у вас порезана рука. — Он угрожал мне, — дрожа сказала Реи, когда встала. — Делла… это приказ дуки ди Фумосо. Посмотри на его монету. — Ди Фумосо? — В ужасе спросила Каделла. — Но почему он захотел вашей смерти? — Не думаю, что он хотел меня убить. Он сказал, что отвезёт меня обратно в Рим, к Папе Римскому, но он заявил, что Папа заставит Соло вырезать из меня моих детей. — Ренату так сильно трясло, что она едва могла говорить. — В Рим? Но дука... — Каделла замолчала, на мгновение задумавшись, помогая Ренате отойти от алтаря. — Реи, дука собирался вернуться в Геную. Зачем ему платить человеку, чтобы он доставил вас в Рим? — Он... — Рената подняла глаза, потрясённая своим озарением. — Он, должно быть, в Риме. Делла, как ты думаешь, возможно ли, что дука ди Фумосо тайно помогает Папе Римскому? Если Папа захотел, чтобы я вернулась... А у дуки хватает кораблей, чтобы прорвать любую осаду Тибра. И людей, и войск, чтобы сокрушить армии леди д'Органы. — Она сжимала монеты. — О, да поможет нам Бог, — сказала Каделла, побелев как молоко. — Мы должны немедленно написать им… — Нет времени писать письмо, оно не скоро доедет до Рима, — сказала Реи, к ней вернулся румянец. — Я должна немедленно отправиться в Рим. — Вы не можете поехать в Рим, — запротестовала Каделла, вцепившись в её руку, когда они вышли из церкви и поспешили к ожидающему экипажу. — В вашем положении? В разгар войны? Это безумие. — Может быть, это и безумие, но, если мои подозрения верны, и я не поеду, на моей совести окажутся сотни смертей! — Рената забралась в экипаж и повернулась к Каделле с горящими глазами. — Если я буду просто стоять сложа руки, заявляя, что я какая-то… какая-то слабая женщина с ребёнком, которую нельзя попросить и пальцем пошевелить, тогда это мой самый большой грех. — Тогда отправьте меня, — взмолилась Каделла, когда экипаж тронулся с места. — Я умоляю вас, леди, вы носите близнецов, а я здорова и теперь могу читать достаточно хорошо, чтобы понять письмо. Отправьте меня в Рим, но оставайтесь здесь в безопасности. Рената вздохнула, смягчаясь. — Ладно, но я умоляю, лети со скоростью ветра. — Она откинулась на спинку, её руки дрожали, когда Каделла высунулась из окна и прокричала указания кучеру. Она сложила пальцы на выпуклости живота, пытаясь успокоиться. Дети всё ещё шевелились, быстрые и живые, и она прерывисто вздохнула, затем нахмурилась, когда маленькая ножка, или ручка, или головка, надавила на мочевой пузырь, напоминая ей о необходимости как можно скорее найти тайную комнату. Однако давление ослабло, и что-то задвигалось из стороны в сторону под платьем. — Да, — бездумно прошептала она, прижимая руку к животу. — Всё в порядке, в нынешнее время мы все в безопасности. Её голос, должно быть, достиг её собственного чрева, потому что шевеления прекратились, и ей стало немного спокойнее. Каделла оглянулась. — Они зашевелились? — Спросила она, её глаза загорелись интересом. — Да, я сегодня впервые почувствовала. — Рената выглянула в окно, желая, чтобы они ехали быстрее, когда экипаж покинет пределы Прато. Нож был при ней. Реи не помнила, когда подняла его, но вот он здесь, а она бесстрастно смотрела вниз на засыхающую кровь на стали. — Знаешь, она была неправа, — пробормотала она. — Кто был неправ, леди? — Спросила Каделла. — Джанна. Однажды она сказала мне, что улыбка и ласковые слова могут быть настолько же смертоносными, как и нож, и ими можно пользоваться одинаково, но иногда улыбка — это всего лишь улыбка… а нож — это всего лишь нож. *Такфир - обвинение в неверии *Гиорнея – накидка, часть средневекового костюма *Sacra Cintola – святыня, пояс Девы Марии