Легенда о семи псах востока

— ГЛАВА ТРЕТЬЯ —

РАЗБИТЫЕ ЗЕРКАЛА

«Когда смотришь в бездну, бездна смотрит в тебя.

Но что происходит, когда в бездне рождается свет?»

— Ф. Ницше

● ● ●

Несколько дней после суда тянулись за Чонгуком, словно прилипчивая смола, не давая ему ни вздохнуть, ни прийти в себя, ни найти хотя бы минутное убежище от навалившейся реальности. Скандал вокруг его персоны, молодого и, как теперь казалось всем, безнадёжно провалившего дело прокурора, разрастался с каждым часом, подобно лесному пожару, подпитываемый ветром домыслов, предрассудков и жадного до сенсаций внимания. И, похоже, ему не суждено было утихнуть — напротив, пламя разгоралось всё ярче, пожирая остатки его репутации. В коридорах суда, где ещё неделю назад его встречали сдержанными, но уважительными кивками, теперь звучали сплетни, словно тяжёлая поступь невидимых судей. Рождались сложные теории заговора, каждая более изощрённая, чем предыдущая. Стены здания, казалось, плели вокруг него липкую паутину сомнений, затягивая всё туже, не оставляя шанса вырваться. Самые отчаянные и наивные, движимые, вероятно, излишней верой в справедливость или просто жаждой поиска виноватого, утверждали, что Чонгук продался Сеульской мафии, сознательно слил дело, предал закон ради денег или собственной безопасности. Эти обвинения жгли особенно больно, ведь в них звучал мотив, который мог бы показаться правдоподобным постороннему наблюдателю. Другие, более циничные и, возможно, более близкие к истине, считали его просто глупым мальчишкой, несмышлёнышем, которому не стоило даже приближаться к такому сложному и опасному расследованию. По их мнению, ему катастрофически не хватило опыта, профессиональной хватки, а может быть, даже элементарной интуиции, которая должна была подсказать: некоторые дела лучше не трогать. Но были и те, кто сочувствовал — немногие, но они существовали. Эти люди, глядя на происходящее более широко, видели в нём не преступника и не глупца, а жертву обстоятельств, заложника грязных игр и огромных сумм, которые вертятся в теневом мире большой политики и криминала. Они понимали, что Чонгук оказался лишь разменной монетой, брошенной под ноги влиятельному игроку — и имя этого игрока все знали, хотя произносить его вслух остерегались. Дни сливались один в другой в мучительном однообразии. Чонгук почти не спал — стоило ему закрыть глаза, как перед внутренним взором всплывали сцены из зала суда: самоуверенная улыбка Тэхёна, внезапная смерть ключевого свидетеля, растерянные лица судей, звук падающего молотка, объявляющего оправдательный приговор. Аппетит пропал полностью — даже запах еды вызывал тошноту. В груди поселилась постоянная тяжесть, словно кто-то положил на сердце каменную плиту, которая с каждым днём становилась всё тяжелее. Мир вокруг него менялся с пугающей скоростью. Взгляды коллег, раньше тёплые и одобрительные, теперь стали настороженными, а то и откровенно презрительными. За спиной постоянно слышался шёпот, обрывки фраз, которые он невольно ловил: «…совсем молодой, опыта ноль…», «…такое дело доверили новичку…», «…что-то тут нечисто…». Чувство изоляции нарастало с каждым часом, превращая привычную рабочую обстановку в поле минное, где каждый шаг мог привести к новому взрыву осуждения и недоверия. Чонгук помнил каждую деталь того утра, когда все рухнуло. Помнил, как секретарь прокурора избегала его взгляда, подавая документы. Помнил запах кофе в коридоре, который внезапно показался ему горьким и отвратительным. Помнил, как его руки дрожали, когда он читал заголовки газет: «Молодой прокурор в сетях мафии», «Правосудие за деньги», «Ким Тэхён торжествует». Последнее имя жгло сильнее остальных. Ким Тэхён — человек, которого он впервые увидел в зале суда, человек, чей взгляд пронзил его насквозь, оставив странное, необъяснимое чувство. Не страх — нет, Чонгук не боялся. Это было что-то иное, более сложное и пугающее. Словно Тэхён одним взглядом прочитал его душу, разглядел все слабости и сомнения, которые сам Чонгук старательно скрывал от окружающих. Комиссия по этике собралась в душном, пропитанном запахом старой кожи и пыли кабинете. Семь человек за длинным столом из темного дерева — семь судей его профессиональной судьбы. Чонгук сидел напротив них на единственном стуле, чувствуя себя обвиняемым в суде, который сам когда-то надеялся вершить. — Прокурор Чон, — голос председателя комиссии прозвучал холодно и официально, — объясните комиссии, каким образом ключевой свидетель по делу против организации Ким Тэхёна умер за день до дачи показаний. Слова повисли в воздухе тяжелым грузом. Чонгук почувствовал, как пересохло горло, как сердце забилось быстрее. Он знал этот вопрос, готовился к нему, но сейчас, под тяжелыми взглядами семи пар глаз, все заготовленные ответы растворились. — Я не знаю, — тихо сказал он, и его голос прозвучал жалко даже для него самого. — Очень удобно, — бросил один из членов комиссии, пожилой мужчина с седой бородой. — Свидетель умирает от «удушения» в закрытой камере, а вот оставляют красноречивое послание. — Я не имею к этому отношения, — Чонгук попытался сохранить достоинство, но чувствовал, как голос предательски дрожит. — И я не бог, чтобы предотвращать смерти людей. — Но вы прокурор, — холодно заметила единственная женщина в комиссии. — И именно ваша обязанность — обеспечивать безопасность свидетелей. Чонгук закрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями. В памяти всплыли кадры из зала суда — момент, когда дело рухнуло. Он видел торжествующие лица адвокатов Тэхёна, видел, как судья с сожалением объявляет о прекращении дела. И сквозь все это — взгляд самого Ким Тэхёна. Не злорадный, не насмешливый. Странно понимающий, почти… жалостливый? — Вы молоды, прокурор Чон, — продолжал председатель, листая документы. — Всего две недели на этой должности. Возможно, вы просто не понимали, с чем имеете дело. Две недели. Триста тридцать шесть часов. Четырнадцать дней, которые должны были стать началом его блестящей карьеры. Четырнадцать дней, которые превратились в приговор. — Я понимал, — сказал Чонгук, и в его голосе появились стальные нотки. — Я знал, что Ким Тэхён опасен. Знал, что у него связи, деньги, влияние. Но я верил в закон. Верил, что правда победит. В зале повисло молчание. Один из членов комиссии тихо хмыкнул — звук, полный горькой иронии. — Правда, говорите? — председатель снял очки, протер их медленными движениями. — А не кажется ли вам, прокурор Чон, что ваша «правда» стоила жизни человеку? Удар пришелся точно в цель. Чонгук почувствовал, как что-то рвется внутри, как будто невидимая нить, удерживавшая его на плаву, наконец оборвалась. Он думал о Ан Шине — который согласился дать показания против мафии. Человеке, который поверил в систему, поверил, что его защитят. — Я сделал все, что мог, — прошептал Чонгук, и слова прозвучали как молитва или оправдание. — Все, что могли, или все, что вам позволили? — острый вопрос пронзил тишину. Чонгук поднял глаза. В лицах членов комиссии он не увидел злобы или ненависти. Только усталость. Усталость от системы, которая не работает. От справедливости, которая продается и покупается. От молодых идеалистов, которые думают, что могут изменить мир. Заседание закончилось формальной фразой о том, что решение будет принято в течение недели. Но Чонгук знал — его карьера окончена. Выходя из кабинета, он чувствовал на себе взгляды коллег. Одни смотрели с осуждением, другие — с жалостью. И он не знал, что хуже.

● ● ●

23 ноября 2020 года, 20:45 Вечер окутал Сеул плотной пеленой дождя и неоновых огней, превращая знакомый город в размытую акварель, где реальность смешивалась с иллюзиями. В переулке недалеко от центральной улицы, там, где кипела ночная жизнь столицы, затерялся небольшой бар — один из тех, что существуют для людей, желающих раствориться в тени, забыться, стать невидимыми для окружающего мира. Прокуренный воздух тяжело висел под низким потолком, смешивая запахи дешёвого табака, пролитого алкоголя и человеческого отчаяния. Тусклые лампы создавали полумрак, в котором лица посетителей казались размытыми, словно стёртыми ластиком. За окнами плясали огни неоновых вывесок, отражаясь в мокром стекле красными, синими и жёлтыми бликами, но их весёлое сияние не проникало внутрь этого убежища для потерянных душ. Чонгук сидел в самом дальнем углу, спиной к стене, лицом к входу — старая привычка, выработанная ещё в университете, когда он изучал криминалистику и узнал, что опытные люди всегда контролируют ситуацию. Ирония момента не ускользнула от него: вот он, «опытный» прокурор, прячется в дешёвом баре, как преступник, избегающий правосудия. Перед ним стоял четвёртый по счету стакан виски — дешёвого, обжигающего горло пойла, которое тем не менее справлялось со своей задачей: постепенно притуплять боль и затуманивать сознание. Чонгук поднял стакан к губам, и янтарная жидкость обожгла язык, покатилась по горлу раскалённой лавой. Раньше он не пил крепкого алкоголя — максимум бокал вина за ужином или пиво с друзьями. Но сейчас виски казался единственным способом заглушить голоса в голове, которые не умолкали ни на секунду. — Тяжёлый день? — голос бармена прорезал его размышления. Чонгук поднял взгляд. Мужчина лет пятидесяти, с усталыми, но добрыми глазами, протирал бокал и смотрел на него с неподдельным участием. В этом взгляде не было ни осуждения, ни любопытства — только понимание одного человека, видевшего жизнь, к другому, находящемуся в беде. — Тяжёлая жизнь, — хрипло ответил Чонгук, удивляясь тому, как изменился его собственный голос за эти дни. — Видел вас по телевизору, — тихо сказал бармен, наклонившись ближе. — Прокурор Чон, да? Дело против того… как его… Тигра. Чонгук вздрогнул. Даже здесь, в этой дыре, его узнавали. Даже здесь не было покоя. — Не знаю, о чём вы говорите, — пробормотал он, отворачиваясь. — Послушайте, парень, — бармен поставил перед ним тарелку с орешками. — Я тут уже двадцать лет работаю. Видел всякого. И скажу вам честно: вы сделали всё, что могли. А то, что не получилось… так это не ваша вина. Система против таких людей бессильна. Система бессильна. Эти слова отозвались в груди Чонгука болезненным эхом. Всю жизнь он верил в систему, в закон, в справедливость. Изучал право, сдавал экзамены, мечтал о том дне, когда станет защитником невинных и карателем виновных. А теперь оказалось, что система — это просто красивая декорация, за которой скрывается совсем другая реальность. На экране телевизора, висевшего в углу бара, мелькнула знакомая картинка — здание суда, затем его собственное лицо, снятое в момент выхода из зала заседаний. Чонгук выглядел растерянным, почти испуганным. Внизу экрана бежала строка: «Прокурор Чон Чонгук: провал дела века или купленное молчание?» — «Жёлтая канарейка», — прочёл заголовок бармен и покачал головой. — Журналистам бы только грязи подлить. Не обращайте внимания. Но Чонгук уже не слушал. Его взгляд был прикован к экрану, где теперь показывали кадры с Ким Тэхёном. Тот шёл по ступеням суда с лёгкой улыбкой на губах, уверенный, элегантный, неприкасаемый. Даже через экран телевизора от него исходила какая-то магнетическая сила, которая заставляла смотреть и не отрываться. — Что это за человек? — в сотый раз задался вопросом Чонгук. — Как можно так спокойно идти после оправдательного приговора по делу, где речь шла о жизнях людей? Как можно улыбаться, зная, что ты победил не благодаря невиновности, а благодаря силе и влиянию? Воспоминания о суде накатывали волнами. Он помнил каждую деталь: как Тэхён сидел за столом подсудимых, абсолютно расслабленный, словно находился не в зале суда, а в дорогом ресторане. Как его адвокат методично разбивал каждое обвинение. Как ключевой свидетель, который должен был дать решающие показания, внезапно скончался от удушения. Как рассыпалось дело, над которым он работал, изучая каждый документ, каждое свидетельство, каждую улику. А ещё он помнил тот момент, когда их взгляды встретились. Тэхён посмотрел на него через зал суда, и в его глазах Чонгук увидел… что? Насмешку? Жалость? Или что-то ещё, что-то неопределимое, что заставило его сердце забиться быстрее? Чонгук опустошил стакан одним глотком и поставил его на стол с силой, которая удивила его самого. Алкоголь горел в венах, голова кружилась, но боль не отступала. Наоборот, она становилась острее, как будто виски не притуплял её, а делал более отчётливой. Он не мог подобрать слово. Может быть, как на равного? Как на достойного противника? Или… как на жертву? Эта мысль заставила его вздрогнуть. Жертву чего? Системы? Обстоятельств? Или самого Тэхёна? — Знаете, — сказал он бармену, чувствуя, как язык становится непослушным, — есть люди, которые рождены побеждать. А есть те, кто рожден проигрывать. И самое ужасное — когда ты понимаешь, к какой категории относишься. Бармен молча протер стойку, явно привыкший к исповедям пьяных клиентов. Стрелки часов показывали — 1:45, настал новый день — 24 ноября. — А иногда, — продолжал Чонгук, глядя в свое отражение в темной поверхности виски, — проигрыш — это тоже победа. Только ты понимаешь это слишком поздно, — пробормотал он, роясь в карманах в поисках денег. — Аккуратнее там, на улице, — предупредил бармен. — Дождь сильный, да и народ разный ходит. Чонгук кивнул, бросил на стойку смятые купюры и направился к выходу, слегка покачиваясь. Свежий воздух — вот что ему нужно. Свежий воздух и возможность хотя бы на минуту перестать думать о том, что его жизнь разрушена, а виновник этого разрушения спокойно наслаждается победой где-то в своём недоступном мире.

● ● ●

23 ноября, 20:30 Ресторан «Midnight». В совершенно другой части города, там, где огни неоновых вывесок сияли не тускло и грязно, а ярко и празднично, кипела совсем иная жизнь. Ресторан «Midnight» — место, где встречалась элита Сеула, где принимались решения, определяющие судьбы тысяч людей, где деньги текли рекой, а власть измерялась не должностями, а реальным влиянием — сегодня был переполнен до предела. Празднование победы Ким Тэхёна началось ещё днём и продолжалось с нарастающим размахом. Массивные дубовые двери с бронзовыми ручками в виде тигриных голов пропускали только избранных — тех, кто имел право разделить триумф самого неуловимого человека в криминальном мире Кореи. Внутри ресторана царила атмосфера роскоши и безграничной власти. Хрустальные люстры, каждая из которых стоила как небольшой дом, отражались в полированном мраморном полу, создавая ощущение, что гости ходят по зеркальной поверхности озера. Стены были отделаны панелями из редких пород дерева, а между ними располагались ниши с произведениями искусства — подлинники великих мастеров, каждый из которых имел свою тёмную историю приобретения. Воздух был насыщен ароматами: здесь смешивались запах дорогих сигар и французских духов, тонкий дым от камина и изысканные нотки блюд, которые готовили лучшие повара страны. В центре зала доминировал огромный аквариум — произведение искусства само по себе. В нём плавали экзотические рыбы со всех уголков мира, их движения завораживали и успокаивали, создавая странный контраст с бурной энергией празднующих людей. Мягкий свет, пробивающийся сквозь толщу воды, играл на лицах гостей, придавая им почти мистический вид. За круглыми столами из красного дерева сидели люди, чьи имена знал весь Сеул, но не все отважились бы произнести их вслух. Здесь были политики и бизнесмены, судьи и журналисты, артисты и спортсмены — все те, кто каким-то образом оказался в орбите влияния Ким Тэхёна. Они пили дорогое шампанское из хрустальных бокалов, ели деликатесы, которые большинство жителей страны видели только по телевизору, и обсуждали события дня с тем особым оживлением, которое возникает, когда люди чувствуют себя частью чего-то значительного. Но сам виновник торжества находился в стороне от общего веселья. Ким Тэхён сидел за барной стойкой, расположенной в дальнем углу зала, откуда открывался вид на весь ресторан, но где можно было остаться относительно незамеченным. Перед ним стояла бутылка, которая одна стоила больше, чем годовая зарплата среднестатистического корейца. «Хайдеггер» — шампанское с историей, достойной романа. Произведённое в 1907 году для коронации российского царя Николая II, оно отправилось морским путём из Франции в Санкт-Петербург, но корабль потерпел крушение в Балтийском море. Более ста лет бутылки лежали на морском дне, пока их не поднял глубоководный аппарат. Холодная вода и полная темнота сохранили напиток в идеальном состоянии, придав ему уникальный вкус, который невозможно было воспроизвести искусственно. Всего в мире насчитывалось двести тридцать семь таких бутылок. Одна из них была подарена Тэхёну русскими партнёрами после успешного завершения крупной сделки. И сегодня казался подходящим поводом, чтобы наконец открыть её. Но Тэхён не спешил. Он сидел, медленно вращая бокал с обычным шампанским в руках, и смотрел на экран телевизора, который висел над барной стойкой. Звук был приглушён, но изображение говорило само за себя: сначала здание суда, потом его собственное лицо, затем лицо прокурора Чона — молодое, растерянное, полное какой-то трогательной решимости, которая теперь была окончательно сломлена. — Ты неразумно расточителен, Тэхён, — голос Чимина заставил его поднять взгляд. Пак Чимин — единственный человек на свете, который мог позволить себе подойти к Тэхёну без приглашения и сесть рядом, как будто они были обычными друзьями, а не одним из самых опасных дуэтов в криминальном мире Азии. В руках у него была другая бутылка — Clos Du Mesnil 1995, которая стоила «всего» пятнадцать тысяч долларов. — Повод, конечно, хороший, — продолжил Чимин, садясь на соседний стул, — но не для напитка за двести двадцать тысяч. — Ты ничего не понимаешь, — Тэхён оторвал взгляд от телевизора и посмотрел на принесённую Чимином бутылку. — Деньги — это не цель. Это инструмент. А этот напиток… — он кивнул на «Хайдеггер», — это история. История о том, как время может превратить катастрофу в чудо. — Философствуешь? — Чимин улыбнулся и начал открывать свою бутылку. — Это на тебя не похоже. — Я прожил меньше тебя, — ответил Тэхён, — но видел больше. Чимин разлил игристое вино по двум изящным бокалам и протянул один Тэхёну. Тот взял бокал, провёл пальцем по его краю, наслаждаясь прохладой тонкого стекла, затем поднял его, глядя на экран, где всё ещё показывали лицо Чонгука. — За прекрасного человека, — тихо произнёс Тэхён и отпил глоток. Шампанское обожгло горло — Тэхён никогда не любил алкоголь, особенно горький. Его природа жаждала сладости, нежности, мягкости. В его квартире стояли вазы с белыми пионами, стены украшали репродукции картин импрессионистов, а из скрытых динамиков тихо лилась классическая музыка. Он мог часами слушать Шопена или Дебюсси, читать Достоевского или Бодлера, рассматривать игру света в витражах старинных соборов. Внутренний мир Тэхёна был сложным и многослойным, полным противоречий, которые он научился скрывать за маской холодности и расчётливости. В глубине души он оставался романтиком, который верил в красоту и гармонию, но жестокая реальность заставила его создать вокруг этой нежной сердцевины бронированную оболочку. — О ком тот тост? — спросил Чимин, внимательно изучая лицо друга. Тэхён не ответил, продолжая смотреть на экран. Изображение сменилось — теперь показывали репортаж с улиц города, где журналисты опрашивали прохожих о их мнении относительно оправдательного приговора. Мнения разделились: одни возмущались несовершенством судебной системы, другие утверждали, что справедливость восторжествовала. Но все без исключения произносили имя «Тигр» с каким-то особым придыханием — страхом, восхищением, завистью. — Как странно, — подумал Тэхён, — что люди видят во мне то, чего на самом деле нет. Они думают, что я наслаждаюсь властью, богатством, безнаказанностью. Но никто не видит, как тяжело нести груз чужих ожиданий, как сложно оставаться человеком, когда все вокруг видят в тебе только символ — символ силы или зла, не важно. На экране снова появилось лицо Чонгука — кадр из интервью, которое он дал сразу после назначения на должность. Тогда он выглядел совершенно по-другому: уверенным, полным энтузиазма, готовым изменить мир к лучшему. В его глазах горел огонь искренней веры в справедливость, в возможность победить зло, восстановить нарушенный баланс. — Каким же наивным он был, — с неожиданной грустью подумал Тэхён. — И каким красивым в своей наивности. Редко встретишь человека, который так искренне верит в то, что делает. Жаль, что мир устроен не так, как он думал. — Он напоминает мне себя, — неожиданно сказал Тэхён, глядя на экран телевизора, где показывали фотографию молодого прокурора с подписью «Жёлтая канарейка». — Кто? Чонгук? — Чимин проследил взгляд друга. — Чем же? — Верой. — Тэхён отпил шампанского, — Он до сих пор верит в справедливость. Представляешь? В наше время, в нашем мире — верит в справедливость. — И что с этим не так? — Ничего. Просто… опасно. Люди, которые слишком сильно во что-то верят, обречены на страдания. Чимин внимательно посмотрел на друга. За годы их знакомства он научился читать настроения Тэхёна по мельчайшим деталям — по тому, как тот держит бокал, как смотрит в пространство, как дышит. — Что ты задумал? — спросил он тихо. Тэхён долго молчал, глядя на экран. Лицо Чонгука смотрело на него с телевизора — молодое, открытое, с глазами, в которых еще теплилась надежда. — Знаешь, Чимини, — он использовал детское прозвище друга, — иногда самое жестокое, что можно сделать с человеком, — это дать ему то, чего он хочет. — Он хочет справедливости. — Именно. — Тэхён поставил бокал на стойку с такой силой, что хрусталь зазвенел. — И он ее получит. Всю, до последней капли. В голосе Тэхёна прозвучали нотки, которые заставили Чимина напрячься. Он знал этот тон — предвестник бури, которая может смести все на своем пути. — Что ты имеешь в виду? — Нам нужно его устранить, — сказал Тэхён просто, как будто говорил о погоде. Чимин поперхнулся шампанским. — В смысле? — он кашлял, пытаясь отдышаться. — Убить? Тэхён посмотрел на него с удивлением, почти с обидой. — Чимини, за кого ты меня принимаешь? — он говорил мягко, но в глазах мелькнула сталь. — Убивать — это для тех, кто не умеет думать. Я говорю о другом устранении. — О каком? — Сегодня к нас должны прийти новобранцы, совместим приятное с полезным. Слова повисли между ними, тяжелые от невысказанных смыслов. Чимин знал — когда Тэхён говорит таким тоном, возражения бессмысленны. Решение уже принято, план уже готов, остается только исполнить. — А если он не захочет идти? Тэхён улыбнулся — улыбкой, от которой становилось холодно. — Он захочет. Поверь мне, Чимини. Люди как Чон Чонгук всегда хотят услышать правду. Даже если эта правда их убьет.

● ● ●

22:00. Резиденция BR, кабинет Час спустя Тэхён покинул шумный праздник и перебрался в своё главное убежище — кабинет в резиденции BR, которую все в организации называли просто «Гнездо». Это место стало для него вторым домом, а может быть, даже первым — здесь он проводил большую часть времени, здесь принимал важные решения, здесь мог остаться наедине со своими мыслями. За огромными окнами бушевал дождь, превращая вечерний Сеул в размытую картину из света и тени. Капли воды стекали по стеклу бесконечными дорожками, искажая городские огни и создавая гипнотический узор, за которым можно было наблюдать часами. Тэхён откинулся в кожаном кресле, поставил перед собой бокал коньяка и позволил себе расслабиться — насколько это было возможно для человека в его положении. В кабинете стояла тишина, нарушаемая только тиканьем антикварных часов на камине да мерным барабанным дождём по крыше. Два телохранителя замерли у стены, словно статуи — они научились быть невидимыми, когда босс хотел подумать в одиночестве. — Жизнь так коротка, — негромко произнёс Тэхён, не обращаясь ни к кому конкретно. — Так зачем же все так спешат? Он поднёс бокал к свету, наблюдая, как янтарная жидкость переливается в хрустальных гранях. Коньяк был выдержанным, дорогим, но Тэхён не торопился его пить — ему нравился сам ритуал, возможность замедлить время, остановить мгновение. — Город не спит, босс, — осторожно отозвался один из телохранителей. — У людей дела, заботы. — Дела, заботы, — эхом повторил Тэхён. — Семьи, счета, планы на будущее. И ради всего этого они убивают настоящее, упускают единственное, что у них действительно есть — сегодняшний день. Дождь усиливался, превращаясь в настоящий ливень. Тэхён сделал небольшой глоток коньяка, почувствовал, как тепло разливается по телу, и продолжил размышлять вслух. — Наверное, не все так живут, — тихо заметил телохранитель. — Кто-то умеет находить время для важного. — Важного? — Тэхён повернулся к нему. — А что считать важным? Деньги? Власть? Любовь? Или всё-таки что-то другое? Вопрос повис в воздухе без ответа. Тэхён снова отвернулся к окну, погрузившись в свои мысли. За стеклом метались огни ночного города — каждый из них представлял чью-то жизнь, чьи-то радости и печали, надежды и разочарования. Где-то там, в этом океане света, бродил сломленный прокурор, пытаясь найти ответы на вопросы, которые, возможно, не имели ответов. — Знаете, что самое страшное? — продолжал он, не поворачиваясь. — Не смерть. Смерть — это просто точка в конце предложения. Страшно прожить жизнь, не поняв, зачем ты родился. Охранники переглянулись — они привыкли к философским настроениям босса, но сегодня в его словах звучало что-то особенно мрачное. — А вы понимаете, босс? Зачем родились? Тэхён долго молчал, глядя в ночь. — Я родился, чтобы помнить, — сказал он наконец. — Помнить то, что другие предпочли забыть. Боль, предательство, цену каждого выбора. Я — живая память об ошибках прошлого. Внезапно по телевизору, который тихо работал в углу кабинета, начались новости. Обычно Тэхён не обращал на них внимания — он получал информацию из других источников, гораздо более надёжных и оперативных. Но сегодня что-то заставило его прислушаться. — …в Сувоне обнаружено тело молодой женщины, — говорила ведущая новостей. — По предварительным данным, это может быть связано с серией похищений, которые происходят в регионе уже несколько месяцев. Следственные органы не исключают связь с аналогичными преступлениями, зафиксированными в этом районе в девяностых годах… Тэхён замер, бокал застыл на полпути к губам. — …особую озабоченность вызывает тот факт, что все жертвы — молодые женщины омега-типа. Схожие преступления регистрировались в Сувоне и окрестностях с 1991 года, но тогда дело так и не было раскрыто… 1991 год. Сувон. Омеги. Слова ведущей словно пробили брешь в тщательно возведённых стенах памяти. Тэхён поставил бокал на стол, чувствуя, как что-то внутри него сжимается и разжимается, как будто старая рана вдруг открылась и заболела с новой силой. — 1991 год, — эхом отзывалось в голове. Тот самый год. Год, когда всё началось. — Год, когда я появился на свет под звуки дождя, похожего на тот, что барабанит по окнам сейчас. Звук дождя по стеклу вернул Тэхёна в настоящее. Он моргнул несколько раз, отгоняя видения прошлого, и понял, что сжимает бокал с коньяком так крепко, что костяшки пальцев побелели. Воспоминания отступили, но оставили после себя странное ощущение — смесь грусти и решимости. В этот момент дверь тихо открылась, и в кабинет вошёл Чимин. Он двигался с привычной грацией, но Тэхён, знавший его много лет, уловил в его походке напряжение. Что-то случилось. — Ты рано ушёл с празднования, — заметил Чимин, подходя к креслу. — Устал от веселья, — ответил Тэхён, не поворачиваясь. — К тому же, у нас есть дела поважнее. Чимин сел в кресло напротив, изучая лицо друга. Они знали друг друга достаточно долго, чтобы читать мысли без слов, но сегодня Тэхён казался особенно закрытым. — Что у тебя на уме? — прямо спросил Чимин. Тэхён наконец повернулся к нему. В его глазах плясали отблески огня из камина, придавая им почти мистическое свечение. — Прокурор Чон, — медленно произнёс он. — Я хочу с ним встретиться после того, как мы встретимся с новобранцами. — Не передумал? — Чимин приподнял бровь. — Зачем? Дело закрыто, он уже не представляет угрозы. — Может быть, именно поэтому, — ответил Тэхён загадочно. — Мне интересно посмотреть на человека, который осмелился бросить вызов системе. Тэхён кивнул, не отрывая взгляда от окна. Где-то там, в дождливом городе, бродил человек, который не побоялся пойти против системы, не побоялся бросить вызов самому опасному преступнику страны. Этот человек проиграл, но не сдался. И это делало его… интересным. — Принесу делать новобранцев. Оставшись один, Тэхён подошёл к окну и приложил ладонь к холодному стеклу. Дождь постепенно стихал, превращаясь в мелкую изморось. Через несколько минут начнётся новый день — 24 ноября. День, который может изменить многое. Что заставляет людей идти против течения? — размышлял Тэхён. Что превращает обычного человека во врага или союзника? Что делает из тихого служащего правосудия того, кто готов бросить вызов целой системе? Он никогда раньше не интересовался психологией своих противников — для него они были просто препятствиями, которые нужно устранить. Но Чон Чонгук был другим. В его глазах, даже на телевизионном экране, читалось что-то такое, что заставляло Тэхёна снова и снова возвращаться мыслями к их единственной встрече в зале суда. Возможно, это была искренность. В мире, где все носили маски, где каждое слово взвешивалось и просчитывалось, прокурор Чон был удивительно открытым. Его эмоции читались как открытая книга — разочарование, гнев, растерянность, но также и упрямая решимость продолжать борьбу, даже зная, что она обречена на провал. Часы на камине пробили полночь. Двенадцать размеренных ударов эхом разнеслись по кабинету, отмечая начало нового дня. Тэхён закрыл глаза и позволил звуку полностью раствориться в тишине. Где-то в ночном Сеуле начиналась новая игра.

Игра, правила которой ещё только предстояло определить.