Легенда о семи псах востока

ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТЬ ЛЕТ НАЗАД

31 декабря 1991 года

Сувон

«Не всякая городская легенда является вымыслом.

Иногда стоит слушать внимательно, вдруг там много правды.»

☾

Ким Тэхён пришёл в этот мир под аккомпанемент яростного проливного дождя, словно само небо оплакивало грядущую судьбу новорождённого. Не тихие весенние капли, что ласково барабанят по листьям, а настоящие потоки воды обрушивались на засыпающий Сеул этой последней ночью уходящего года, превращая улицы в бурлящие реки, а крыши домов — в водопады отчаяния. Тяжёлые и громоздкие капли с неумолимой силой ударялись о стеклянную поверхность небольшого грязного окошка в подвале старого здания на окраине города. Это окошко, не больше человеческой головы, словно одинокий глаз циклопа, долгое время служило единственным тусклым источником дневного света в этом замкнутом сыром пространстве, где воздух застыл от безысходности и человеческого горя. Ким не был желанным ребёнком. Его появление на свет не вызвало ни радости, ни слёз счастья, ни того трепетного волнения, которое охватывает сердца при рождении новой жизни. Любовь и нежность, эти драгоценные дары, что природа обычно щедро раздаёт при появлении младенца, жестоко обошли его стороной, словно он был проклят ещё до первого вздоха. Руки женщины, подарившей ему жизнь, так и не коснулись крошечного и беспомощного тельца. Никто не поднял его с холодного бетонного пола, не завернул в мягкое согревающее одеяло, не прижал к материнской груди, чтобы дать почувствовать то самое первое, жизненно важное ощущение защиты и принятия, без которого душа ребёнка навсегда остаётся надломленной. Маленькая грудка новорождённого часто и прерывисто вздымалась в такт ещё неуверенному, слабому дыханию. Крошечные ручки хаотично двигались в холодном воздухе, словно инстинктивно искали опору в этом враждебном мире, пытались за что-то ухватиться, найти хоть какое-то спасение от пугающей пустоты вокруг. Пальчики, не больше спичек, судорожно сжимались и разжимались, будто молили о помощи на языке, понятном только ангелам. Мальчик лежал в небольшом углублении бетонного пола, словно природа сама подготовила ему эту импровизированную колыбель. Дно этого жалкого ложа было застелено старыми затхлыми тряпками, источавшими удушливый запах пыли, сырости и человеческого отчаяния. Именно там он и оказался сразу после рождения — после того, как безразличная нога родившей его женщины равнодушно, словно отбрасывают ненужный хлам, отодвинула его в сторону. Но уже тогда, несмотря на сморщенное от крика и новых, незнакомых ощущений личико, мальчик был поразительно, почти неземно красив. Нежные черты лица только начинали проявляться сквозь младенческую припухлость, а огромные необычайно чёрные глаза завораживали своей бездонной глубиной. В них уже тогда читалась какая-то особенная, совсем недетская мудрость и печаль, словно душа этого ребёнка помнила что-то важное из прошлых жизней. В тот день дождь никак не желал утихать. Он барабанил по крышам с упорством разгневанного духа, стучал в окна, завывал в водосточных трубах и гулял по пустынным улицам — казалось, сам ночной Сеул рыдал над судьбой новорождённого Тэхёна, предчувствуя его тяжёлую участь и бесконечное одиночество. Мальчик не кричал во весь голос, как положено здоровым младенцам — у него просто не было сил. Он лишь тихонько всхлипывал, издавая звуки, похожие на жалобный писк маленького раненого зверька, загнанного в угол хищниками. Эти едва слышные стоны разбивали сердце сильнее любого крика. Холодная дождевая вода, стекавшая по бетонным стенам через многочисленные щели в оконной раме, струйками собиралась на полу и, постепенно заполняя все неровности, настойчиво искала выход из подвала. Скатываясь в его импровизированную колыбель, вода начала медленно, но неуклонно подниматься, угрожая захлестнуть совсем маленькое тельце. Возможно, именно так бы всё и закончилось — тихо, незаметно, без свидетелей. Крохотный организм уже устал бороться с холодом и болью, силы стремительно покидали его, и даже те слабые звуки, которые он издавал, начали стихать. Ребёнок медленно погружался в зыбкое марево забытья, балансируя на грани между жизнью и смертью. Но судьба, словно играя с человеческими душами злую шутку, не собиралась так просто отпускать его. У неё были свои, ещё неведомые планы на этого мальчика. — Забери этого сучьего выродка, он мне больше не нужен, — слова, пропитанные такой ненавистью и отвращением, что они буквально жгли воздух, прозвучали резко и отчётливо, словно выстрел в гнетущей тишине подвала. Женщина, которая час назад родила мальчика в мучительной боли, исчезла из его жизни так же внезапно, как грозовая туча. Она растворилась в ночи, как только ржавая железная дверь, отделявшая её от долгожданной свободы, со скрипом распахнулась, выпуская её в холодный внешний мир. Она ушла, не оглянувшись ни разу, оставив новорождённого ребёнка на произвол судьбы в этих сырых каменных стенах, словно избавляясь от ненужной, обременительной вещи. Мягкие, но уверенные руки старика Хаи Кё осторожно подняли новорождённого в воздух, словно представляя его невидимым небесам и далёким звёздам. В этот момент Ким впервые увидел мир сквозь пелену первых робких лучей рассветного света, пробивающихся сквозь узкое грязное окно подвала. Его первый по-настоящему пронзительный крик разорвал тишину раннего утра, эхом разнёсся по спящему округу, оповещая всех, кто мог слышать, о появлении этого необычного ребёнка. — Тише, малыш, тише, — прошептал пожилой мужчина, чьё лицо было испещрено глубокими морщинами прожитых лет и накопленной мудрости. — Теперь ты в безопасности. Он бережно завернул дрожащего мальчика в грубую мятую рогожу — единственное, что у него было под рукой, но делал это с такой нежностью, словно укутывал самое драгоценное сокровище на земле. Хаи Кё стремился сохранить каждую крупицу тепла в этом крохотном тельце. «Какие же невероятные глаза, — думал старик, всматриваясь в личико младенца, — бездонные и глубокие, словно сама ночь заглядывает в мою душу через них.» Хаи Кё с тихой, но несокрушимой гордостью смотрел на ребёнка. Именно он принимал роды у этой несчастной женщины, помогая новому существу прийти в мир живых, и теперь чувствовал особую ответственность за его судьбу. «Старые предания действительно не лгут, — шептал он про себя, ощущая, как по спине пробегают мурашки предчувствия, — он действительно пришёл. Именно такой, как говорили древние тексты.» — Предначертанный, — произнёс Хаи Кё вслух, и его голос дрожал от волнения. — Дух Ночи, дитя тьмы и тайны. Имя тебе будет Тэхён — Ким Тэхён. И ты, как гласят пророчества наших предков, станешь... Старик внезапно замолчал, не решаясь договорить мрачные слова древнего пророчества, словно боясь произнести их вслух даже в полной тишине. Некоторые слова обладают слишком большой силой, чтобы их можно было легкомысленно бросать в воздух. Хаи Кё нежно посмотрел на кроху и крепче прижал его к себе. Малыш, постепенно согревшийся в надёжных объятиях, наконец успокоился и мирно засопел, инстинктивно посасывая свой крохотный кулачок. Он медленно погружался в безмятежный младенческий сон, и старик почувствовал, как что-то тёплое и светлое разливается у него в груди — то чувство, которое называют отцовской любовью. Сколько Ким себя помнил, его жизнь всегда была неразрывно связана с людьми гапхнэ, обитавшими в небольшом, но тесно сплочённом поселении в Сувоне. С самых ранних лет его окружали добрые и заботливые лица Кё и других представителей Хван Сон Сан Пха — они стали для него единственной настоящей семьёй, которую он когда-либо знал. Он рос в скромном квартале, примыкающем к основному поселению гапхнэ, в крошечной каморке, где едва помещались простая деревянная кровать, сколоченная из грубых досок, покосившийся трёхногий стул и небольшой сундук для немногочисленных вещей. Но для маленького Тэхёна это место было целой вселенной, наполненной теплом и безопасностью. Много вечеров подряд, сидя у потрескивающего очага и слушая мерное постукивание дров, Ким с широко раскрытыми глазами внимал рассказам Хаи Кё о той таинственной ночи, что породила его на свет. Старик рассказывал о древних знамениях, о том, как мудрые предки предсказали появление особенного ребёнка, и о том, как он сам принял маленького Тэхёна из объятий тьмы и холода. — Расскажи ещё раз, — просил мальчик, прижимаясь к тёплому боку старика. — Расскажи про дождь и про то, как ты меня нашёл. — Ах, мой маленький тигрёнок, — смеялся Хаи Кё, взъерошивая тёмные волосы ребёнка. — Ты же уже знаешь эту историю наизусть. Но хорошо, слушай ещё раз... И каждый раз, когда Ким слушал эту историю, его детское сердечко начинало биться чаще, наполняясь трепетом и каким-то особенным волнением, словно он сам был не просто слушателем, а главным героем удивительной мистической легенды. Когда Тэхёну едва исполнилось два года, однажды солнечным утром старый Хаи Кё взял его за крохотную ручку и повёл в священное место, известное среди гапхнэ как «Термитник» — центр их общины, где принимались все важные решения и проводились древние церемонии. Мальчика бережно передавали из рук в руки взрослые, суровые на первый взгляд люди. И каждый из них, склоняясь над ребёнком, прикасался губами к его лбу, выражая глубочайшее почтение и признание. В их тёмных глазах читалось нечто большее, чем простое уважение — они смотрели на него как на живое воплощение своих самых сокровенных надежд и верований. — Благословен будь, маленький Хранитель, — шептали старейшины, и их голоса звучали как молитва. — Да хранят тебя духи наших предков. С того памятного дня весь клан Хван Сон Сан Пха официально признал маленького Кима своим Хранителем — живым символом их веры и традиций. Из уст в уста, шепотом при лунном свете и громко при дневном солнце передавалась история его чудесного рождения, с каждым пересказом обрастая новыми мистическими подробностями и волшебными оттенками. Он стал для них чем-то вроде живого идола, воплощением их коллективной души: на него молились в трудные времена, ему поклонялись как святыне, его благословение считалось самым ценным даром, который только можно было получить. Первые по-настоящему чёткие воспоминания о внешнем мире всплыли в памяти Кима, когда ему исполнилось четыре года. Крепко держась за большую тёплую руку одного из своих молчаливых и всегда бдительных опекунов, он медленно шёл по узким извилистым улочкам Сувона, жадно вдыхая новые и удивительные ароматы. Воздух здесь был густым коктейлем запахов: острые специи с рыночных прилавков смешивались с дымом от бесчисленных костров, сладковатый аромат уличной еды переплетался с запахом влажной после дождя земли и свежевыстиранного белья, которое сушилось на верёвках между домами. За Кимом и его спутником всегда следовала невидимая, но ощутимая охрана — тени людей гапхнэ, которые оберегали каждый шаг своего маленького Хранителя, готовые в любую секунду броситься на защиту, если возникнет хотя бы намёк на опасность. Простые люди, встречавшиеся им на пути, замирали в немом изумлении, словно наткнулись на невероятное видение. Слухи о существовании маленького хранителя уже давно ходили по городу, но мало кто из обычных горожан мог поверить, что у этих полудиких гапхнэ, о которых рассказывали страшные истории, есть ребёнок — да ещё и такой, которого они почитают превыше всего на свете. Матери, охваченные суеверным страхом, торопливо прижимали к себе своих детей и спешно загоняли их в дома, стараясь спрятать подальше от этого странного мальчика. Мужчины хмуро и настороженно провожали их взглядами, полными смеси любопытства и плохо скрываемого страха перед неизвестным. Неизвестность всегда пугала простых обывателей больше, чем реальная опасность, а этот ребёнок, окружённый мрачными гапхнэ, казался им живым воплощением всех городских легенд и ночных кошмаров. — Мама, а кто это? — спросил один любопытный мальчишка, выглядывая из-за материнской юбки. — Тише! — резко одёрнула его женщина. — Не смотри туда. Это... это не для нас. Но маленький Тэхён слышал эти перешёптывания, видел испуганные лица и недоумевал: почему все эти люди боятся его, если он никому не причинял вреда? Почему матери прячут от него своих детей, словно он — чудовище из страшной сказки? Годом позже, в 1996-м, в один из особенно сумрачных осенних вечеров, когда небо затянули тяжёлые свинцовые тучи, маленький Тэхён в панике бежал по пустынной каменистой улице. Его босые детские ножки болезненно ударялись о холодную неровную мостовую, создавая гулкий ритмичный стук, который прерывался лишь его тяжёлым, сбивчивым дыханием. Эхо от его отчаянного бега, многократно усиленное пустотой ночных улиц, поднималось к чёрному небу и возвращалось обратно, отражаясь от глухих стен домов. Этот зловещий звуковой аккомпанемент приводил испуганного ребёнка в ещё больший ужас, заставляя бежать всё быстрее и быстрее, не разбирая дороги под ногами. «Они всё ещё за мной, — металась в его голове паническая мысль, — они меня догонят, и тогда...» На улице уже совсем стемнело, лишь редкие тусклые звёзды слабо мерцали в вышине, не давая почти никакого света. Тэхён несколько раз спотыкался и болезненно падал, больно обдирая тонкие детские коленки об острые камни мостовой. Солёные слёзы жгучими струйками текли по его бледным щекам, но странным образом физическая боль не ослабляла его, а наоборот, придавала сил и решимости. И тогда, сквозь пелену слёз и густой сумрак ночи, в тёплом жёлтом свете далёких окон показались знакомые очертания Термитника. При виде родного дома рыдания, долго копившиеся в детской груди, наконец вырвались наружу, болезненным спазмом сдавив горло. Собрав последние силы, Ким вбежал в освещённое здание, промчался по знакомым тёмным коридорам и ворвался в свою маленькую комнатку, где его, как он точно знал, ждёт утешение и защита — добрый старый Хаи Кё. Мальчик бросился в раскрытые объятия старика, отчаянно ища спасения в знакомом запахе его потёртой одежды и тепле мудрых, любящих глаз. — Что случилось, мой мальчик? — тревожно спросил Хаи Кё, чувствуя, как маленькое тельце дрожит в его объятиях. — Кто тебя обидел? После нескольких тягостных минут молчания, прерываемого лишь судорожными всхлипываниями и прерывистым дыханием, маленький альфа с покрасневшим от слёз лицом наконец смог рассказать свою печальную историю. Его голос постоянно срывался, каждое слово давалось с невероятным трудом, словно вырывалось из самой глубины израненной детской души. — Я... я просто хотел поиграть с ними, — всхлипывал Тэхён. — Они строили что-то в песочнице, и это выглядело так интересно... Я подошёл и спросил, можно ли мне присоединиться... Он всего лишь хотел почувствовать себя обычным ребёнком, присоединиться к весёлой возне сверстников, надеясь обрести друзей и испытать радость детской дружбы. Но вместо принятия и понимания он столкнулся с жестокостью и безжалостным отторжением. — А они... они меня оттолкнули, — продолжал мальчик, и его голос задрожал от обиды. — Так грубо, словно я был... словно я был чем-то грязным и противным. Дети кричали на него, обзывались, бросали в его сторону слова, которые жалили больнее, чем удары:Животное! Грязный убийца! Исчезни отсюда!» Эти мерзкие оскорбления врезались в память ребёнка словно раскалённое клеймо, разрывая его чистое сердце на мелкие болезненные кусочки. В ответ на их необоснованную жестокость, вскипев от бессильной ярости и глубокого унижения, маленький Тэхён не сдержался и плюнул в сторону обидчиков — жалкая, детская попытка как-то защититься от словесной агрессии. — И тогда они... — Тэхён замолчал, вспоминая ужас того момента. — Что они сделали, малыш? — Они взяли палки и камни. Их лица стали такими страшными, полными злости... Я испугался и побежал, а они за мной, как за диким зверем. Они кричали, свистели, смеялись над тем, как я боюсь... Каждый звук погони, каждый брошенный камень отзывались болью не только в теле, но и в самой душе ребёнка, оставляя там незаживающие раны. Тёплые натруженные руки Хаи Кё бережно и успокаивающе гладили маленькую спинку, пытаясь отогнать прилипший к мальчику страх и боль. Старик тихонько, едва слышно напевал мотив древней колыбельной «Торади», мелодии, знакомой и утешительной с самого раннего детства Кима. — Спи, мой храбрый мальчик, — шептал Хаи Кё. — Завтра всё будет лучше. Я обещаю тебе. Постепенно ребёнок начал успокаиваться. Судорожные всхлипывания становились реже, напряжение медленно покидало маленькое тельце. Заплаканное, опухшее от слёз личико мальчика наконец уткнулось в тёплую грудь старика, отчаянно ища там защиты и покоя. Ким постепенно задремал, полностью измученный пережитым испугом и душевной болью. Хаи Кё воспользовался этим моментом, чтобы осторожно осмотреть израненное детское тельце и оценить причинённый вред. То, что он увидел, заставило старика побледнеть и сжать зубы от ярости. На правом предплечье мальчика, прямо на нежной детской коже, наливался огромный багрово-лиловый синяк, который, судя по всему, пульсировал болью при каждом неосторожном прикосновении. Колени были разбиты до крови, покрыты глубокими ссадинами с содранной до мяса кожей. Ладошки исцарапаны и испачканы смесью грязи и засохшей крови. Но самое страшное открытие ждало его, когда он повернул голову ребёнка: из маленького ушка медленно, тонкой но непрерывной алой струйкой сочилась кровь — зловещий признак серьёзной черепно-мозговой травмы. Кё бережно подхватил потерявшего сознание Кима на руки и осторожно перенёс на кровать, укладывая его с той нежностью, которая совершенно не вязалась с его обычно суровым обликом. Мужчина долго стоял в полумраке комнаты, не сводя глаз со спящего мальчика, с его бледного, измученного, но по-прежнему прекрасного лица. На собственном лице Хаи Кё не отражалось ровным счётом никаких эмоций — оно походило на каменную маску, искусно скрывающую бурю чувств, бушующую внутри. Но руки его, большие и сильные, очень красноречиво сжимались в огромные кулаки. Костяшки пальцев побелели от чудовищного напряжения, выдавая ярость, которая клокотала в груди старика, требуя выхода и справедливого возмездия. Хаи Кё глубоко, с болью застонал, изо всех сил сдерживая гнев, который рвался наружу подобно дикому зверю. Этот стон, полный отчаяния и бессильной ярости, вскоре перерос в утробный рык — звериный и пугающий звук, от которого младший помощник, наблюдавший за сценой из дальнего угла комнаты, поспешно и бесшумно покинул помещение. За те несколько мучительно долгих часов, что Хаи Кё отсутствовал, отчаянно разыскивая хоть кого-нибудь, кто мог бы помочь умирающему ребёнку, состояние Тэхёна катастрофически ухудшилось. Мальчик так и не приходил в сознание, погружённый в какое-то пограничное состояние между жизнью и смертью. Кровь из уха не прекращала сочиться, медленно, но неуклонно окрашивая белоснежную подушку зловещими алыми пятнами. Глаза ввалились, окружившись тёмными кругами, дыхание стало поверхностным, неровным и прерывистым, словно тонкая нить, связывающая его с жизнью, вот-вот окончательно оборвётся. «Он умирает, — с ужасом понимал всё ещё отсутствующий старик, — мой мальчик умирает, а я ничего не могу сделать.» Когда Хаи Кё наконец вернулся, он был не один. С ним пришли двое незнакомых мужчин в тёмной, почти чёрной одежде, чьи лица были скрыты глубокими капюшонами. Они молча и деловито осмотрели лежащего без сознания мальчика, тихо переговариваясь друг с другом на каком-то древнем наречии и обмениваясь короткими, многозначительными взглядами. После осмотра оба целителя медленно и печально покачали головами, избегая встречаться глазами с Хаи Кё, словно не имея сил сообщить ему окончательный приговор. Тогда гордый и неприступный Хаи Кё, впервые в своей долгой и полной испытаний жизни, издал душераздирающий вой, полный такого отчаяния и горя, что даже камни, казалось, могли бы заплакать. Он упал на пол перед целителями и прижался лицом к их запылённым ногам, умоляя, унижаясь до самой земли ради спасения своего умирающего приёмного сына. — Прошу вас, — хрипел он, и слёзы катились по его морщинистому лицу. — Сделайте что-нибудь! Я отдам всё, что у меня есть! Возьмите мою жизнь вместо его! Как верно говорят в народе — беда никогда не приходит одна, она всегда тащит за собой свиту новых несчастий. Термитник, который многие годы служил надёжным и спокойным убежищем для людей могущественного клана Хван Сон Сан Пха, внезапно и неожиданно загорелся. Огонь вспыхнул словно по мановению злого духа, мгновенно превратив безопасность в смертельную ловушку. В опасном мире, где жили гапхнэ, человек всегда ходил по лезвию бритвы, ежесекундно чувствуя затылком холодное дыхание смерти и вечного страха. И в любой момент мог прозвучать сигнал тревоги, заставляющий всех бросать нажитое и спасать свои жизни бегством. Большое добротное здание, которое ещё час назад казалось неприступной крепостью, теперь жадно пожирали беспощадные языки пламени. Огонь хватал и пожирал всё на своём пути, превращая годы труда и накопленную безопасность в горстку пепла. Окна один за другим вылетали из рам с оглушительным треском, разлетаясь тысячами осколков раскалённого стекла. Внутри здания началась настоящая паника. Обезумевшие от ужаса люди давили друг друга в узких коридорах и проходах, отчаянно пытаясь вырваться из этого пылающего ада. В общей безумной суматохе и хаосе чьи-то цепкие руки подхватили крошечное беспомощное тельце маленького хранителя. Тэ в это время метался в липкой пучине беспамятства. Ему было тревожно и неспокойно, он никак не мог подняться на поверхность сознания из тяжёлого, словно свинцового забытья. Сквозь пелену полуобморочного состояния он смутно чувствовал, что кто-то бесцеремонно переворачивает его с боку на бок, что разбитые руки и ноги нестерпимо ноют и пульсируют от боли, а голова буквально раскалывается на части от невыносимой пульсирующей боли. Он смутно слышал сквозь туман болезненного забытья чьи-то далёкие, приглушённые голоса, инстинктивно понимая, что его кто-то куда-то несёт, но не мог понять куда и зачем. Внезапно, словно неожиданное благословение с небес, что-то удивительно прохладное и приятное мягко окутало его горящие от боли места, принося долгожданное, почти божественное облегчение. Он почувствовал сладкий, влажный аромат ночного воздуха, услышал умиротворяющую песнь ночных сверчков и жадно упивался этой музыкой, словно она была живительным нектаром, но всё равно не мог заставить себя разомкнуть веки, сведённые болью. А потом что-то обжигающе горячее против его воли потекло ему в рот. Он инстинктивно, почти рефлекторно проглотил горькую, отвратительную жидкость и окончательно провалился в беспросветную тёмную бездну полного забвения. Когда Тэхён наконец очнулся — а произошло это через много дней мучительного беспамятства — мир вокруг него кардинально изменился. Термитник лежал в руинах, его приёмный отец Хаи Кё исчез без следа, а сам он чувствовал в себе что-то новое и пугающее — что-то тёмное и неконтролируемое, что ворочалось где-то в глубине души. После пробуждения бледный и пугающе исхудавший мальчик совершенно изменился. Он не выходил из своей уцелевшей комнаты, отгородившись от внешнего мира своим горем, страхом и чем-то ещё — чем-то, чего он сам пока не понимал. У Юк и Чин Мэ, обеспокоенные его затянувшимся молчанием и изоляцией, в конце концов решили проверить, что происходит с их маленьким хранителем. Они подошли к двери его скромной комнаты и осторожно постучали. — Тэхён? — тихо позвал Чин Мэ. — Мальчик, ты нас слышишь? В ответ — лишь тягостная, давящая тишина, которая пугала больше любого крика. Мужчины переглянулись и осторожно приоткрыли дверь, которая жалобно скрипнула, впуская их в полумрак помещения. Комната встретила их почти полной пустотой: узкая железная кровать, грубо сколоченный стол и странная куча грязного, потрёпанного тряпья в дальнем углу. Но больше всего их поразил тяжёлый, отвратительный запах, который стоял в затхлом воздухе — смесь гнили, прелой земли и чего-то ещё, что невозможно было определить, но что заставляло морщиться от отвращения. Мальчик сидел в углу, поджав под себя худые ноги, словно отгородившись от всего мира этой ужасающей вонью и мертвящей тишиной. Перед ним, прямо на деревянном полу, был насыпан аккуратный холмик чёрной земли. Рядом лежали пучки засушенных трав и стояла глиняная чаша, наполненная густой бурой жидкостью, от которой исходил самый сильный смрад. Тэхён медленно, словно находясь в глубоком трансе, взял маленькую куколку, сделанную из прутиков и высушенной травы, осторожно обмотал её несколькими сухими стебельками и небрежно окунул в зловонную жижу. Запах мгновенно стал ещё более невыносимым, заполняя собой всё пространство комнаты и заставляя У Юка инстинктивно отступить назад. Мальчик, полностью погрузившись в какое-то мистическое состояние, начал тихо напевать заунывный мотив — что-то среднее между колыбельной и погребальным плачем. Он вынул куклу из чаши и аккуратно закопал её в приготовленную землю. Сверху дрожащими от слабости пальцами насыпал каких-то мелких семян, бережно присыпал их землёй и обильно полил из той же вонючей чаши, словно совершая древний ритуал, понятный только ему одному. Этот холмик был уже пятым по счёту — все остальные располагались рядышком, образуя странный полукруг маленьких могилок. Первым пришёл в себя Чин Мэ, с трудом преодолев ошеломление от увиденного: — Тэхён... что ты делаешь? — спросил он максимально мягко, стараясь не спугнуть мальчика резким звуком. — Я кормлю землю, — Ким медленно повернул к нему голову и попытался улыбнуться. Но эта улыбка была страшнее любых слёз — кривая, натянутая, полная какой-то безнадёжной пустоты. В ней не было и следа прежней детской радости, только тень чего-то окончательно сломленного и потерянного. Глаза мальчика словно затянула мутная пелена, и они безжизненно смотрели в никуда, не фокусируясь ни на чём конкретном. Казалось, что душа ребёнка находилась где-то очень далеко, в другом измерении, а здесь осталась лишь пустая, механически функционирующая оболочка. Прошли месяцы кропотливой работы Чин Мэ с травмированным мальчиком. Постепенно, по крупицам, мудрый наставник вытаскивал Тэхёна из бездны отчаяния и помогал ему снова научиться жить. Ребёнок медленно возвращался в мир живых, хотя что-то в его глазах изменилось навсегда. Чин Мэ стал для него новым отцом, терпеливо обучая грамоте, истории их народа, древним традициям и забытым языкам. Ким оказался невероятно способным учеником — его разум жадно поглощал знания, как пересохшая земля впитывает дождевую воду. Единственным настоящим другом Тэхёна стал Пак Чимин — приёмный сын Чин Мэ, блондин с озорными глазами и неугомонным характером. Чимин был на несколько месяцев старше Кима, но выглядел младше из-за своего невысокого роста и детского лица. — Эй, Тигр! — звал он Тэхёна, используя прозвище, которое дал ему ещё в раннем детстве. — Пошли исследовать старые подвалы! — Чимин, там опасно, — отвечал более осторожный Ким. — А если нас поймают? — Не поймают! — смеялся альфа, хватая друга за руку. — Я же с тобой! И Тэхён поддавался на уговоры, потому что присутствие Чимина делало мир ярче и безопаснее. В компании друга он мог почти забыть о своих кошмарах и страхах. Когда Киму исполнилось двенадцать, его начали обучать владению оружием. К удивлению наставников, мальчик проявил феноменальные способности к боевым искусствам. Его движения были плавными и смертоносными, словно он родился с мечом в руках. — Откуда у тебя такие навыки? — удивлялся инструктор. — Ты сражаешься, как опытный воин! Но сам Тэхён не знал ответа на этот вопрос. Просто когда он брал в руки оружие, что-то просыпалось в его крови — древнее, дикое, неукротимое. Весна 2011 года выдалась необычно холодной и дождливой. В тот роковой день, который навсегда изменил судьбу Кима, У Юк с плохо скрываемой злорадностью вызвал пятнадцатилетнего Тэхёна в центральный зал Термитника. Ким уже тогда почувствовал неладное — в воздухе витало ощущение надвигающейся катастрофы. Юк явно что-то затеял, и это что-то не сулило ничего хорошего. Зал был битком набит жителями Термитника. Они стояли плотной толпой, напряжённо ожидая предстоящего зрелища. В центре, возле древнего каменного алтаря, в полном облачении стоял У Юк, а рядом с ним — его марионетка Мин Дже. — Ты звал меня, Юк, — холодно произнёс Ким, входя в зал. — Зачем? Мужчина нервно дрогнул и наклонился вперёд: — Открылись... новые обстоятельства. Ты больше не можешь быть хранителем людей гапхнэ! Крошка Бэм, сын Мин Дже, станет твоей заменой! Ким разразился холодным смехом, от которого многим стало не по себе: — Что? Повтори-ка ещё раз! Я — Ким Тэхён, рождённый Ночью, единственный истинный хранитель! А ты, отброс, смеешь говорить мне, что я кому-то не нравлюсь?! — У меня есть свидетель! — в отчаянии выкрикнул Юк. — Он расскажет всю правду о тебе! Из толпы вышел древний старик — последний из тех, кто помнил таинственный ритуал над младенцем Кимом. Его лицо выражало глубокую печаль и сожаление. — Прости меня, мальчик, — хрипло произнёс он. — Ритуал... он прошёл не так, как планировалось. Ты слишком юным был, слишком хрупким. Мы не смогли полностью защитить тебя от последствий. Каждое слово старика падало на душу Кима как удар молота: — Мальчик... ты омега. И я не верю, что твои гены когда-нибудь полностью пробудятся. Ты — сломанная ветвь, не способная дать продолжение нашей линии. В зале повисла мертвая тишина. А потом У Юк разразился торжествующим смехом: — Ну что, щенок-полукровка? Ты ещё не сожрал всех своих близких? Эти слова стали последней каплей. Что-то окончательно сломалось внутри Кима. Боль, унижение и ярость слились в одну ослепляющую точку бешенства. Из его горла вырвался нечеловеческий рёв, и он бросился на Юка с тяжёлой бронзовой статуэткой в руках. Неделя после катастрофического разоблачения прошла в тумане вынужденной изоляции. Ким сидел в своей комнате, запершись от всего мира, и переживал самые тёмные дни своей жизни. «Отвергнутый. Сломанный. Бесполезный», — эти слова звучали в его голове, как приговор. Но постепенно отчаяние начало трансформироваться во что-то другое — в холодную, расчётливую ярость. Если они считают его чудовищем, то пусть получат чудовище. Поздней ночью Ким тихо проскользнул в комнату, где спал младенец Бэм — его «замена», новый хранитель. Мальчик пришёл сюда с одной целью — покончить с ребёнком и тем самым лишить своих врагов их нового символа надежды. Но когда он склонился над колыбелью, малыш оказался не спящим. Синие детские глазки с любопытством смотрели на него, а крохотная ручка протянулась и крепко ухватила его за палец. В этот момент вся ярость и жажда мести куда-то испарились. Тэхён смотрел на беззащитного ребёнка и понимал — он не может причинить вред невинному существу. Что бы ни делали с ним взрослые, этот малыш ни в чём не виноват. — А ты упрямый, — тихо сказал Ким, и в его голосе впервые за долгое время прозвучала теплота. Но если он не может убить ребёнка, то может его спасти. Спасти от участи стать марионеткой в руках таких людей, как Юк. Тэхён осторожно поднял малыша из колыбели и завернул в свой плащ. Он крадучись выбрался из Термитника и направился к дому Чин Мэ — единственного человека, которому ещё мог доверять. — Что бы ты ни задумал, — сказал Чин Мэ, увидев Кима с ребёнком на руках, — малыш ни в чём не виноват! — Неужели я кажусь тебе чудовищем? — тихо спросил Ким. — Я не причиню ему вреда. Наоборот — я хочу дать ему шанс вырасти нормальным ребёнком, а не марионеткой в руках Юка. Следующий час Тэхён провёл, ухаживая за малышом — кормил его, менял пелёнки, укачивал на руках. Чин Мэ молча наблюдал за этой сценой и постепенно понимал — перед ним не озлобленный подросток, а молодой человек, способный на настоящую заботу и милосердие. — Знаешь, из тебя получился бы прекрасный отец, — сказал старик, когда ребёнок заснул на руках у Кима. Тэхён вздрогнул от неожиданности этих слов. — Прости меня, мальчик. Я никогда не хотел, чтобы так получилось. — Что сделано, то сделано, — ответил Ким. — Мэ, я прошу тебя о помощи. Мне действительно больше некуда обратиться. И Чин Мэ помог. Он устроил Киму скромное жилище, небольшое пособие и официальное освобождение от обязательств перед кланом. — Теперь у тебя есть выбор, — сказал он. — Ты можешь начать новую жизнь. — Всю помощь отправляйте в церковь, — попросил Тэхён. — А я проживу сам. Без гапхнэ. — Береги моего Мини, — тихо попросил Чин Мэ, имея в виду Чимина. — Хорошо, папа, — ответил Ким с неожиданной теплотой. Это был их последний спокойный разговор. Вскоре после этого Ким Тэхён и Пак Чимин исчезли из жизни гапхнэ, словно растворились в воздухе, унося с собой маленького Бэма и оставляя после себя лишь воспоминания и неугасающую злобу У Юка, который так и не смог найти их следы. А где-то в другом городе начиналась новая история — история о том, как отвергнутый мальчик смог найти в себе силы не только выжить, но и подарить надежду на лучшую жизнь тому, кто в ней нуждался.