Легенда о семи псах востока

Комната словно замерла, медленно, неохотно впуская в себя тягучий, густой персиковый свет заката. Заходящее солнце, словно пробиваясь сквозь завесу усталости и апатии, с трудом скользило сквозь пыльное стекло окна, окрашивая стены в мягкие, тёплые, успокаивающие тона угасающего дня. Лучи, пронизанные мельчайшими пылинками, играли на глянцевых листьях фикуса, примостившегося в углу, словно старый молчаливый друг. Тень от растения, причудливо изломанная вечерним светом, начала свой медленный танец на стене напротив, где величественно возвышалось большое, во всю стену, зеркало. Обычно в такие моменты Чонгук находил эту тихую игру света и тени завораживающей, умиротворяющей. Ему нравилось, как солнечный свет смягчает резкие углы его съёмной квартиры, наполняя её призрачным теплом, делая её немного уютнее, немного… домашней. В такие минуты даже временное жилище казалось пристанищем. Но сегодня это преображение в персиковые тона казалось издевательским, насмешливым контрастом по отношению к той всепоглощающей пустоте и тупой, ноющей боли, которые разрывали его изнутри на мелкие кровоточащие осколки. Свет, который обычно дарил покой, сейчас обжигал, как соль на открытой ране. С трудом оторвавшись от продавленной пружинами скрипучей кровати, словно вырываясь из липкого кошмара, Чонгук медленно, с тяжестью во всех суставах, повернулся к зеркалу. Отражение встретило его недружелюбно, словно враждебный незнакомец, затаившийся в стеклянной ловушке. Растрёпанные чёрные волосы, слипшиеся прядями и беспорядочно торчащие во все стороны, лишь грубо подчёркивали болезненную усталость, залегли тёмными тенями под глазами, истончили землистое лицо. Там, где он долго лежал щекой на жёсткой подушке, алели полосы – грубые, глубокие следы от жёстких швов наволочки, словно клеймо бессонной ночи. И глаза… Глаза, обычно живые и искрящиеся, сейчас потускнели, наполнившись такой глубокой, тоскливой, безысходной печалью, что смотреть в них, в эту бездну отчаяния, было невыносимо больно, словно заглядывать в собственную могилу. Чонгук ненадолго задержал взгляд на своем отражении, пытаясь отгородиться от режущей боли, пульсирующей адским пламенем в левом запястье. Он словно был во сне, затянутом, тягучем и мутном, двигался как во сне, медленно и скованно, бесцельно бродя по комнате, как потерянная тень. Спотыкаясь о разбросанные вещи – осколки его недавней жизни, вечный хаос его холостяцкой берлоги, заваленной книгами, одеждой и пустыми кофейными чашками, – он всё же, словно ведомый неведомой силой, добрался до зеркала. Тонкий, но настойчивый солнечный луч, словно луч надежды, скользнув по отполированной, холодной поверхности зеркала, вдруг рассыпался на полу у его ног радугой крошечных искр, мимолетным, обманчивым обещанием красоты в этом унылом пространстве. Он смотрел прямо на свое искаженное болью отражение, словно отчаянно пытаясь разглядеть что-то важное, ускользающее, что-то, что могло бы вернуть ему самого себя. Ему казалось, что перед ним стоит не он сам, а какой-то совершенно чужой, несчастный человек, загнанный в угол, разбитый на осколки, сломленный тяжестью невыносимой ноши, брошенный на произвол безжалостной судьбы. И этот жалкий, чужой человек вызывал у Чонгука волну отвращения, граничащего с ненавистью. Такого сильного, обжигающего отвращения, что кулаки сжались сами собой в яростном, бессильном порыве, ногти побелели от напряжения. — Не-уда-чник! Рёв, наполненный яростью, быстро затих, превратившись в жалкое хныканье, которое эхом разнеслось по внезапно затихшей комнате. Его кулак, сжатый так сильно, что костяшки побелели, ударил по зеркалу с громким стуком, отдавшимся в его руке. Затем раздался звон. Тонкая трещина паутиной расползлась по безупречной поверхности за мгновение до того, как всё рухнуло. Звук был оглушительным – каскад разлетающихся осколков, словно здание, рушащееся внутрь. Массивное зеркало, которое тянулось от пола до потолка и когда-то отражало горделивый образ, теперь поддалось гравитации и со стоном рухнуло внутрь. Сверкающая лавина серебристых осколков посыпалась вниз, рассыпаясь по полированному деревянному полу, словно застывшие слёзы или сверкающий смертоносный снегопад. Там, где когда-то было его лицо, теперь зияла пустота, глядящая на него из остатков зеркала. Тёмная зазубренная дыра пробила посеребрённую подложку, став центром разрушения. Из этого эпицентра во все стороны расходилась сеть едва заметных трещин, словно тонкая смертоносная паутина, расползающаяся по оставшейся поверхности, поглощая всё больше и больше некогда безупречного пространства. На разбросанных серебряных осколках начали появляться тёмно-красные капли, крошечные лужицы крови, отражающие разбитое отражение. Костяшки его пальцев пульсировали, горячая, жгучая боль распространялась по всей руке. Не обращая внимания на первоначальный шок, Чонгук опустил взгляд на свой посиневший и кровоточащий кулак. Сквозь пелену боли он заметил сверкающие осколки, застрявшие в разорванной плоти, крошечные, коварные треугольники стекла, которые ловили последние, угасающие лучи заходящего солнца и насмешливо сверкали в его ранах. Он знал с горькой уверенностью, которая, словно яд, разъедала его изнутри, что в жизни есть только две категории: победители и проигравшие. И Чон Чонгук… он был, без тени сомнения, чёртовым проигравшим. Проигравшим с большой буквы «П», написанной у него на лбу. Он с пугающей ясностью осознал, что разница между ними была убийственно проста: победители всегда, неизменно оказывались на вершине. Казалось, не имело значения, насколько масштабной была победа, насколько она была нравственной или какой был её метод. Некоторые маленькие победы были обыденными, даже тривиальными, как, например, спасение котёнка от голодной смерти на лестничной клетке – добрый поступок, но всё же победа в своём роде. А были победы сокрушительные, разрушительные по своему воздействию. Победы, которые полностью уничтожали мечты молодого, неопытного человека, лишая его всего, к чему он стремился, во что вкладывал последние пять лет своей жизни. Ким победил. Он сыграл в игру, какой бы она ни была, и вышел победителем. Чонгук проиграл. Снова. Знакомое чувство поражения, горький привкус пепла во рту. А неудачники… Неудачники, с отвращением к самому себе подумал Чонгук, были похожи на капризных, самовлюблённых детей из какой-нибудь модной секты, вечно чего-то требующих. Признания. Уважения. Как будто мир был им чем-то обязан, хоть чем-то. Они игнорировали неудобную правду о том, что не сделали абсолютно ничего, чтобы заслужить это. Они произносили банальности о том, что хотят сделать мир лучше, хотя на самом деле лишь стремились заставить всех остальных соответствовать их хрупкой, израненной психике. И разве он, Чон Чонгук, не был таким же, как они? Он отчаянно хотел, чтобы его сразу приняли. Сразу признали успешным. Но почему? Чего он на самом деле добился, чтобы заслужить такие похвалы? Он усердно учился, да, он вкладывал в учёбу все силы, работал до изнеможения, но ради чего? С ним обращаются как с паршивой, никому не нужной собакой, швыряют лицом в грязь, бросают в канализационный люк в грязном мешке. Ему не дают шанса. Его стремления, его усилия – просто втоптаны в грязь. И теперь где-то там, за горизонтом, какой-то «победитель», самодовольный, удовлетворённый собой, неторопливо потягивал густые сливки успеха через золотую соломинку, в то время как он… Он остался смотреть в бездну, совершенно потерянный, не представляя, как собрать свою жизнь по кусочкам. Потому что путь в прокуратуру, его мечта, его страстная надежда, сам смысл его существования, теперь был окончательно и бесповоротно закрыт. А что ещё он мог сделать? Какой другой путь он мог выбрать? Он так полностью посвятил себя этой цели, так отчаянно старался угодить всем, оправдать их ожидания, стремился изо всех сил, и всё же… он потерпел сокрушительную, унизительную неудачу. Комната погрузилась в зловещую тишину, нарушаемую лишь тяжёлым дыханием. — Ну и что ты наделал? — голос прозвучал тихо, почти шёпотом, словно доносился издалека, из глубины колодца отчаяния, заполнившего собой всё пространство. Казалось, будто сами стены, обитые некогда светлыми, а теперь потемневшими от времени обоями, вторили этому упрёку, словно эхо запоздалого сожаления. Чонгук вздрогнул, словно от резкого толчка, и резко отпрянул от собственного отражения, разлетевшегося на сотни окровавленных осколков, усыпавших паркетный пол темной запекшейся кровью. Кровь, казалось, сочилась даже сквозь щели между досками. Комната казалась пустой и гулкой, несмотря на добротную мебель и высокие потолки, если не считать его самого, застывшего посреди этого хаоса, и зияющей дыры на месте некогда элегантного зеркала в тяжелой раме. Пыль от удара всё ещё медленно оседала в лучах уходящего дня, делая воздух спертым и горьким. — Кто здесь? — хрипло спросил он, пытаясь прочистить пересохшее горло, и его голос сорвался на шепот, полный испуга и замешательства. н медленно повернулся вокруг своей оси, оглядываясь по сторонам. Тяжелые бархатные шторы плотно задернуты, скрывая вечерний город за окном и оставляя в комнате лишь тусклый свет настольной лампы с абажуром цвета слоновой кости. Голос звучал глухо и потерянно, словно исходил не извне, а из него самого, из самых тёмных уголков его сознания. В горле пересохло, словно он проглотил горсть песка, стало трудно дышать, грудь сдавило стальным обручем тревоги. Сердце бешено колотилось, отбивая паническую дробь в ушах. — Оглянись, — снова прошептал голос, теперь настойчивее, но всё ещё приглушённо. На этот раз он казался ближе, обволакивал, как будто звучал прямо у него за спиной, едва касаясь шеи ледяным дыханием. По спине побежали мурашки, на лбу выступил холодный пот. Чонгук, затаив дыхание, медленно, словно боясь спугнуть призрака, снова повернулся к обломкам зеркала. Точнее, к тому жалкому подобию, что от него осталось. Вместо цельного, узнаваемого отражения перед ним теперь раскинулась хаотичная мозаика из острых осколков, каждый из которых показывал лишь фрагмент реальности: кусок обоев, угол комнаты, размытую полосу его плеча, часть испуганного глаза. И в одном из самых крупных, самых жутких осколков… В нем, словно в миниатюрном окне, он увидел свое отражение. Но это было уже не простое, привычное отражение. Казалось, что зеркальный Чонгук смотрит на него оттуда, из-за осколочного барьера, с немым укором, с глубокой, всепонимающей печалью, даже с каким-то… необъяснимым, пронзительным сочувствием. В глазах отражения стояли слезы, которые не текли. — Ты… это ты? — пролепетал Чонгук, не веря собственным глазам и чувствуя, как его рассудок ускользает. — Зеркало? Ты… говоришь? — Разве ты не видишь? — ответил зеркальный Чонгук, его голос звучал как слабое эхо, тихий и приглушённый, словно доносился из-под воды, просачиваясь сквозь толщу стекла. — Зачем ты это сделал? Зачем разбил меня? И себя заодно, глупец. Ты понимаешь, что натворил? — Я… я не знаю, — пробормотал Чонгук, опуская тяжёлую голову, словно под тяжестью вины и бессилия. Взгляд упал на его дрожащие, перепачканные кровью руки. — Я просто… сорвался. Нервы не выдержали. Я так устал от всего этого. От нескончаемых неудач. От… себя самого, такого никчёмного. — Неудача? — переспросило отражение, слегка склонив голову набок, словно пытаясь лучше рассмотреть его изнутри осколка. — И что же ты считаешь неудачей, Чонгук? Неужели только то, что ты не получил желаемого здесь и сейчас? То, что путь оказался извилистее и сложнее, чем ты наивно предполагал? — Ну да! Разве это не очевидно? — вскинул голову Чонгук, закипая от раздражения, и в его голосе снова зазвучали гневные, истеричные нотки. — Я мечтал стать прокурором! Я учился, зубрил ночи напролёт, старался, отдавал этому делу все силы, всю свою жизнь! А меня просто… вышвырнули за дверь, как ненужную вещь. Сказали, что я не подхожу. Что я недостаточно хорош, видите ли. — Кто сказал? — спокойно, почти ласково спросило отражение, контрастируя с его яростью. — Ким! Ким Тэхён! Этот… этот чертов самодовольный победитель! Этот холеный выскочка! Он, видите ли, принимал решение. Он просто растоптал мою мечту, разорвал ее в клочья, как будто она ничего не стоила, как вчерашняя газета! Как будто мои усилия ничего не значат! — И ты веришь ему? Веришь, что один-единственный человек, пусть даже самый влиятельный, может окончательно и бесповоротно растоптать твою мечту? — зеркальный Чонгук смотрел на него сквозь осколок проницательно, словно рентгеновским взглядом, видел насквозь всю его обиду, всю его горечь, но и зародыш надежды, который еще не успел окончательно умереть. — А разве нет? Он же… Он же решил за меня! За меня и за всю мою жизнь! Сказал «нет» — и всё кончено. Моя карьера, не успев начаться, уже закончилась, разбившись о его равнодушие. В прах. В осколки. — Нет, Чонгук. Он решил не за тебя. Он принял решение, исходя из своих собственных узких критериев, из своих субъективных представлений о том, каким должен быть идеальный прокурор. Но это совершенно точно не значит, что твоя мечта умерла. Это значит лишь то, что тебе нужно искать другой путь к ней. Возможно, даже более интересный, более сложный, но в конечном итоге – лучший. Возможно, более достойный тебя настоящего. — Какой ещё путь? Куда мне идти? Я больше ничего не умею, кроме юриспруденции! Я готовился только к этому всю свою сознательную жизнь! Все остальные двери для меня закрыты! — Ты умеешь гораздо больше, чем сейчас отчаянно пытаешься внушить себе, Чонгук. — Больше? Да я чувствую себя раздавленным, растоптанным! Разбитым на мелкие осколки, как это чёртово зеркало! — Чонгук с ненавистью посмотрел на осколки, разбросанные по полу, словно подтверждая свои слова. — Я не хочу ничего. Зеркальный Чонгук замолчал, и его изображение начало расплываться, растворяясь в персиковом свете заходящего солнца. Осколки на полу перестали отражать его лицо, снова став просто осколками разбитого зеркала. Стоя в центре комнаты, Чонгук был окутан такой глубокой тишиной, что она давила на его барабанные перепонки, удушающей тишиной, которая, казалось, усиливала хаос, бушующий в его сознании. Слова, произнесённые его отражением или, возможно, эхом его собственной сломленной психики, отдавались в его голове, словно навязчивый рефрен. Собери себя по кусочкам… Собери себя заново… Найди свой путь… Фрагментарные команды кружили на периферии его сознания, одновременно насмехаясь и отчаянно взывая о помощи. Он уставился на свои руки, покрытые тёмной вязкой жидкостью, в которой с тошнотворным чувством узнавания он опознал собственную кровь. У его ног лежал предательский ландшафт из осколков, угрожающе поблескивающих в угасающем свете. В содранных и покрытых синяками костяшках пальцев пульсировала тупая боль — физическое свидетельство его разрушительной вспышки. И всё же среди обломков его ярости и отчаяния в глубине его души вспыхнуло крошечное пламя – хрупкий огонёк надежды, пытающийся выжить в опустошённом пейзаже его души. Могло ли искажённое лицо в зеркале говорить правду? Могло ли это опустошение не быть абсолютным концом? Возможно, всего лишь возможно, это сокрушительное поражение было лишь очередным жестоким уроком в бесконечном, трудном жизненном пути. Медленно, нарочито медленно, словно его конечности были скованы невидимыми цепями, Чонгук опустился на холодный пол. Он начал собирать острые осколки разбитого зеркала, задевая пальцами их бритвенно-острые края. Они впивались в его кожу, оставляя свежие капли крови, и каждый укол был жгучим напоминанием о боли, которую он причинял и которую испытывал. Однако, собирая предательские осколки, он заметил кое-что среди этого хаоса. Отразившись в их разбитых поверхностях, слабый, но упрямо настойчивый свет заходящего солнца прорезал мрак комнаты, бросая мимолетные золотые блики на разбитое стекло. В этом созданном им самим хаосе из разбитого стекла и искаженных отражений он отчаянно искал хоть какое-то подобие себя. Но всё, что он увидел, – это обрывки воспоминаний о раздробленной личности, о незнакомце, который смотрел на него глазами, горящими смесью ненависти и бездонного отчаяния, – искажённая карикатура на человека, которым он когда-то считал себя. В этот самый момент что-то глубоко внутри альфы, что-то фундаментальное и жизненно важное, наконец-то сломалось. Пылающая ярость, необузданная, дикая злоба, которая помогала ему переносить недавние мучения, внезапно иссякла, отступила, как отлив, оставив после себя холодную, опустошающую пустоту. Из его горла вырвался низкий гортанный звук, тихое, звериное рычание, словно у загнанного в угол и сломленного раненого зверя, издающего звук чистой, неподдельной боли. Это было первое слово, пусть и невнятное, которое вырвалось из его сдавленной груди после, казалось, бесконечной мучительной, удушающей тишины. Этот первобытный рык подействовал как жестокий удар, мучительная дрожь, которая вернула его к неровным границам реальности. Он задыхался, в горле перехватило дыхание, и он судорожно вцепился в волосы, сжимая в кулаках густые пряди. Он дёргал, яростно тянул себя за кожу на висках, отчаянно пытаясь унять невыносимую пульсирующую боль, которая, казалось, разрывала его череп изнутри. Но боль не отступала, она была безжалостной, всепоглощающей. Она пульсировала в его голове, ныла в груди, пронизывала каждую клеточку его тела, ядовитым ядом отравляя его существо. На него нахлынула волна беспомощности, удушающая волна, которая грозила полностью его поглотить. Ноги подкосились, не выдержав внезапного сокрушительного груза отчаяния. Альфа рухнул на колени, его тело повалилось вперёд, тяжёлое и неподвижное, словно налитое свинцом. Он рухнул лицом вниз на жёсткий пол, и от удара в его и без того пульсирующей голове вспыхнула боль. Движимый отчаянной, первобытной потребностью в опоре перед лицом невыносимой душевной муки, он яростно вцепился зубами в мясистую подушечку под большим пальцем, стиснув челюсти, пока не почувствовал металлический привкус крови, смешавшийся с медной горечью на языке. И тогда, наконец, из его истерзанного горла вырвался звук – крик. Это был грубый, пронзительный вопль, наполненный абсолютным отчаянием, крик, переполненный годами невысказанной боли и глубоким чувством полной безысходности. Он захлёбывался собственными слезами, горячими и обжигающими, которые наконец хлынули потоком, оставляя жгучие следы на его щеках и смешиваясь со вкусом крови во рту, солью и железом – горьким коктейлем отчаяния. В этом душераздирающем крике отразилось всё его скрытое горе, каждая капля мучительной боли, которая накапливалась в нём годами, и наконец вырвалась наружу болезненным, прерывистым потоком. Это был крик человека, полностью и окончательно сломленного. Мучительный плач безвозвратно разбитой души. Чонгук был уничтожен. Чонгук был сломлен безвозвратно. И в леденящем ужасе, последовавшем за его криком, он совершенно, пугающе потерялся. Он совершенно не понимал, как ориентироваться в огромной зияющей пустоте, которая разверзалась внутри него, неумолимо расширяясь с каждой мучительной секундой, пожирая его изнутри, как ненасытный зверь. Эта пустота была не просто отсутствием, пустотой; это была активная, разрушительная сила, ненасытная сущность, безжалостно высасывающая из него последние остатки жизни, оставляя после себя лишь пустую оболочку, лишённую смысла, цели или надежды. Она уничтожала его заживо, заставляя столкнуться с мучительной реальностью собственной незначительности, с мучительным осознанием собственной бесполезности. Он чувствовал себя никем. Пустым местом в этом мире. Простым призраком, населяющим остатки своего прежнего «я». Чонгуку хотелось исчезнуть. Не просто уйти, а раствориться, стать невидимым, неосязаемым. Он мечтал превратиться в пыль, развеяться по ветру, стать ничем, пустотой. Перестать существовать в принципе. Аннулироваться, как ненужная запись в стёртой книге. Вычеркнуть себя из реальности, как ошибку, досадный недочёт, которого лучше бы не было. Глубже, чем желание исчезнуть, зрело другое, более тёмное и невыносимое. Чонгук хотел умереть. Это желание пульсировало в висках настойчивым ритмом, отдавалось глухой болью за глазами, становясь навязчивой идеей, единственным, как ему казалось, выходом из этого невыносимого, разрывающего нутро состояния. Смерть рисовалась не пугающей бездной, а долгожданным избавлением. Она манила тишиной, покоем, обещанием прекратить эту бесконечную агонию, разъедающую его душу, как кислота. Когда-то, в далёком, кажущемся сейчас сказочным прошлом, Чонгук никогда не хотел опускать руки. Никогда не хотел сдаваться, признавать поражение. Его всегда отличала несгибаемая воля, внутренний стержень, стремление к победе, желание добиться успеха. Он мечтал о признании, о достижении вершин, но не ради пустой личной славы, не ради похвалы и аплодисментов. Его истинным желанием было тихо, скромно, незаметно работать на благо общества, приносить реальную пользу миру, делать его хоть чуточку лучше. Он верил в светлые идеалы, в доброту, в справедливость. Но мир оказался совсем другим – жестоким, циничным, до боли несправедливым. Общество, которому он хотел служить, протягивая раскрытые ладони, отвергло его с презрением, отторгало, как инородное тело, пережёвывало и выплёвывало обратно, как ненужное, грязное животное, случайно попавшееся под ноги. Хотя, если быть до конца честным с самим собой, в глубине души он понимал, что так оно и было. Именно так он себя и чувствовал. Чонгук никому не нужен. Эта мысль впивалась в сознание, как разъярённый зверь. Он стал лишним, ненужным элементом в сложной, отлаженной системе жизни. Винтиком, выпавшим из механизма и затерявшимся под ногами. Выброшенным за борт корабля, забытым и брошенным на произвол судьбы в холодном, бескрайнем океане равнодушия. И самое страшное, самое болезненное открытие – он не нужен самому себе. Это было самое страшное осознание, парализующее, отнимающее последние силы. Он потерял смысл собственного существования в собственных глазах, перестал ценить собственную жизнь, разбившуюся на осколки под ударами судьбы. Он был обузой, тяжким, непосильным грузом для самого себя, бесполезным, жалким и никчёмным. Собрав последние, словно чужие, силы, Чонгук поднялся на дрожащие ноги, опираясь окровавленными руками о холодный кафель пола. Боль от свежих порезов и ноющей раны от укуса была приглушённой, словно доносилась издалека, сквозь толщу ваты. Он совершенно не обращал внимания на наливающийся густой кровью укус, торчащие осколки стекла на распухших костяшках пальцев, на липкое ощущение собственной крови на коже. Не чувствовать. Он отчаянно хотел перестать чувствовать боль внутри себя, эту грызущую, разъедающую тоску, и физическая боль казалась ничтожной, пустой и бессмысленной по сравнению с душевной мукой, разрывающей его на части, ломающей кости, выжигающей всё живое. Шатаясь, словно бесплотная тень, он вышел из комнаты и, словно в тумане, направился в ванную. Механически, словно со стороны наблюдая за своими действиями, оглядывая стеклянные полки, заставленные флаконами и тюбиками, он заметил лежащее на белом бортике раковины бритвенное лезвие. Оно лежало там, неприметное на первый взгляд, но в то же время притягивающее взгляд своим холодным блеском, блестящее и острое, словно искушение, словно зловещий ответ на все его страдания, последняя соломинка, за которую можно ухватиться, чтобы наконец утонуть. Чонгуку не страшно. Он убеждал себя в этом, твердил как спасительную мантру, пытаясь заглушить робкие голоса сомнений, тихо шепчущие где-то на задворках измученного сознания. Он сможет. Он должен суметь. Это единственный выход, единственный способ положить конец этим мучениям. Но почему-то он простоял так долгих, тягучих, словно резиновых, пятнадцать секунд, словно вкопанный, не в силах пошевелиться, прижав холодный металл к истерзанному, изуродованному запястью. Взгляд невольно зацепился за свежие, еще кровоточащие порезы, едва затянувшиеся потрескавшиеся раны, под которыми слабо, едва уловимо, но все же упорно пульсировала вена, наполненная жизнью, той самой жизнью, которую он так отчаянно, до безумия хотел прервать. А потом, резко вскинув голову к выбеленному потолку, словно ища там спасения или ответа, Чонгук до крови закусил нижнюю, и без того искусанную до боли губу. Он даже не смотрел, как на сухой потрескавшейся коже остается новая, более глубокая, багровеющая полоса. Боль от укуса была острой, жгучей, но мимолетной, быстро теряясь в общей симфонии страданий, захлестнувших его с головой. Алая густая струйка крови стремительно потекла вниз по запястью, падая крупными тяжелыми каплями на белоснежную раковину, пятная ее невинную белизну багровыми пятнами. Звук капающей крови, капля за каплей, отчетливо раздавался в оглушительной звенящей тишине ванной комнаты, словно монотонный безжалостный метроном, отсчитывающий последние секунды его так и не начавшейся по-настоящему жизни. Того первого раза оказалось недостаточно. Словно слабый укол комариного укуса, он едва ощутил лезвие на коже, и быстро возникшее лёгкое покалывание не принесло желанного облегчения. Душевная боль, густым, вязким комком засевшая в груди, оставалась неизменной, не отступала, не становилась хоть немного слабее. Слишком поверхностно, словно робкое прикосновение, недостаточно глубоко, чтобы достичь точки, откуда душевные муки могли бы вырваться наружу. Слишком нерешительно, словно неумелая попытка утолить жажду каплей воды в безводной пустыне. Продолжая бессознательно, с каким-то ожесточённым упорством кусать уже опухшие и солёные от крови губы, Чонгук изредка отрывался от этого мучительного занятия, чтобы слизать языком горькие, горячие слёзы, стекающие по подбородку с примесью вязкой собственной крови. И снова, с отчаянной решимостью, он водил острым лезвием по запястью. Совершенно хаотично и беспорядочно, словно одержимый невидимой силой, он то ослаблял нажим, едва царапая кожу, то с остервенением вдавливал лезвие глубже, не целясь в конкретное место, не контролируя ни глубину, ни направление порезов. Он лишь отстранённо и безучастно наблюдал, как на бледной коже проступают новые пунцовые полосы, как разъезжается повреждённая кожа, обнажая багровую плоть, как алые дорожки расползаются по руке, переплетаясь и смешиваясь с запекшимися тёмными следами старых порезов, образуя жуткий узор отчаяния на истерзанной плоти. Чонгук сходит с ума. Это ощущение проникает под кожу, застывает ледяным грузом в жилах. Медленно, но неумолимо, словно вода, просачивающаяся сквозь трещины, разум покидает его, оставляя в объятиях надвигающегося безумия. Он балансирует на тонкой грани между осознанием и полным погружением во мрак, стоит на самом краю бездонной пропасти отчаяния, готовый в любую секунду сорваться в пучину необратимой бездны. Он безумец. Только лишенный рассудка человек мог добровольно причинять себе такую муку, искренне искать спасения в саморазрушении. Горький смех застревает в горле, превращаясь в звериный рык. Чонгук издает громкий вопль, на этот раз пронзительный, еще громче и яростнее предыдущего, пытаясь вырваться из железных тисков безжалостного отчаяния хотя бы на одно короткое мгновение. И на короткое, обманчивое время физической боли действительно хватило, чтобы он перестал вспоминать о случившемся, о том событии, которое так непоправимо сломило его, разбило вдребезги его внутренний мир. Но это зыбкое облегчение оказалось недолгим, словно призрачный мираж в знойной пустыне. А потом всё навалилось с новой, невыносимой силой. Задыхаясь от нового потока хлынувших слёз, которые душили, обжигали горло, не давая сделать даже глоток воздуха, он в отчаянии наносит на свою измученную, изуродованную кожу пять новых рваных порезов – параллельных и совершенно хаотичных, словно линии, нанесённые дрожащей рукой. И медленно, словно под невидимым грузом, сползает вниз по холодной, скользкой стене. Ледяная плитка обжигала кожу спины невыносимым холодом, но он уже не чувствовал ни малейшего озноба. Все чувства притупились, словно покрылись толстой коркой льда, осталась лишь тупая, ноющая, изматывающая боль внутри, которая пульсировала в каждой клеточке тела и которую, как ему казалось, ничто уже не могло унять. Бессильно отбросив в сторону окровавленное лезвие, которое выскользнуло из онемевших пальцев, Чонгук подтянул к себе дрожащие ноги, обхватил их руками, прижал колени к груди, пытаясь свернуться в маленький беспомощный комочек. И громко, беззвучно зарыдал. На этот раз без криков, без звериного рычания, без надрыва. Просто горько плакал, как потерявшийся ребенок, одинокий и беззащитный в этом огромном и враждебном мире, который безжалостно отвернулся от него. Чонгуку не хватило смелости. Не хватило сил довести начатое до конца, переступить последнюю черту. Но где-то в глубине измученной души зародилось слабое, но упорное решение: он попробует еще раз. Обязательно попробует. И в следующий раз, когда он соберет остатки душевных сил, у него точно получится. На этот раз он не остановится на полпути.

☾

Пак Чимин утонул в объятиях мягкого кожаного кресла, провалившись в его податливую глубину. Это кресло, подарок Тэхёна на годовщину, словно хранило тепло его рук и воспоминания о радостных моментах. Бархатная обивка нежно ласкала тело, уставшее от напряжения прошедшего дня, словно стремясь впитать в себя остатки усталости и тревог. За огромным панорамным окном кабинета день медленно растворялся в сумерках, небо играло красками заката, переходя от насыщенного персикового к приглушенному лавандовому. Солнце, подобно уставшему художнику, завершало свой творческий день, отбрасывая последние удлиненные тени на каменные джунгли города, раскинувшиеся за стеклом. Чимин лениво окинул взглядом свой кабинет. Еще совсем недавно здесь кипела жизнь, словно в самом сердце извергающегося вулкана. Резкие телефонные звонки разрывали тишину, голоса на совещаниях гудели, словно пчелиный рой, а подчиненные, словно быстрые тени, сновали туда-сюда с папками документов. Все это бурное движение осталось в прошлом, уступив место вечернему спокойствию. Бумаги разобраны и аккуратно сложены стопками на просторном столе, деловые письма партнерам отправлены, а немногочисленные, но требующие внимания встречи проведены. Сегодняшний день, как и многие другие в его напряженной жизни, был переполнен делами и заботами, но сейчас офис медленно погружался в тишину вечернего умиротворения, готовясь к завтрашнему дню, который обещал быть таким же динамичным и полным событий. В голове Чимина, словно назойливые мотыльки, кружились мысли о предстоящем вечере. Первым делом нужно заехать в «гнездо», убедиться, что патрули на месте, и проверить общую обстановку. И, конечно же, забрать Кима. После визита к Сокджину Тэхён, скорее всего, снова вернулся в логово банды, в привычную для него атмосферу риска и азарта. Чимин устало вздохнул. Тэхён был его вечной головной болью, неугомонным ураганом в его размеренной жизни, но в то же время и самой большой, всепоглощающей любовью. Будучи лидером по натуре, Тэхён постоянно притягивал к себе неприятности, как магнит – металлические опилки. В памяти всплыли утренние заигрывания его секретарши, милой и по-девичьи настойчивой девушки. Ее комплименты, звучавшие как легкое дуновение летнего ветерка, приятно щекотали самолюбие, но не находили отклика в сердце. Чимин ценил ее профессионализм, пунктуальность и исполнительность, но в его душе уже давно и прочно поселился один невыносимый, непредсказуемый Ким Тэхён, заслонивший собой весь остальной мир. И утренний горький кофе в компании девушек из отдела продаж… Боже, сколько же там было сплетен и бурных обсуждений! Но в этой женской болтовне, легкой и непринужденной, словно в пестром калейдоскопе, мелькали не только рабочие моменты и профессиональные заботы, но и простые человеческие истории, забавные случаи из жизни, неожиданные откровения и житейская мудрость. Эти короткие спонтанные перерывы помогали немного отвлечься от серьезных дел, переключить внимание и перезагрузить уставший мозг. Офисная жизнь, как ни посмотри, была наполнена маленькими радостями, незаметными нюансами и неумолимой суетой будней. Тишину кабинета, только что казавшуюся такой умиротворяющей и благодатной, внезапно и грубо нарушил резкий, настойчивый телефонный звонок. Телефон лежал на столе рядом с недопитой чашкой уже остывшего, потерявшего свой аромат кофе. Чимин недовольно нахмурился, неприятное предчувствие засосало под ложечкой. Он нутром чувствовал, что этот звонок не предвещает ничего хорошего. И, как оказалось, мрачное предчувствие его не обмануло. Взгляд скользнул по экрану телефона. Сообщение. Имя отправителя высветилось на дисплее ярко и четко, словно приговор: «всемирный красавчик». Это был Сокджин. И по какой-то непонятной, тревожной причине именно от него Чимин сейчас ожидал самых плохих новостей. Сердце неприятно кольнуло, сжалось от дурного предчувствия. Дело явно касалось одного невыносимого, безумно любимого, но вечно попадающего в неприятности Ким Тэхёна. И ничего хорошего это точно не предвещало.

= 💬 =

от кого: всемирный красавчик Чимин, привет))) Ко мне приходил Тэ-Тэ, он рассказал что случилось.

от кого: minimochi

Привет, Хён. Хорошо, что рассказал.

Как он там?

от кого: всемирный красавчик Насчет этого 🙂 Его анализы плохие. Я скину тебе на почту результаты обследования и его анализы. Они вам пригодятся.

от кого: minimochi

Что ты имеешь ввиду?

от кого: всемирный красавчик Вы едете в Канаду))) ♥️

от кого: minimochi

Все настолько плохо?

от кого: всемирный красавчик Не критично, но из-за того, что он так долго не принимал таблетки, мы вернулись к тому, с чего начали. А ведь мы были так близки к выздоровлению! Мы даже смогли вернуть ему его естественный запах, но этот маленький засранец всё испортил.

от кого: minimochi

И что мне с ним делать? Хен, может,

оставим всё как есть? Кажется, он не

сильно страдает от этого. Может, это и к лучшему?

от кого: всемирный красавчик Ох, Мини, ты же знаешь, что чем дольше мы тянем, тем больше шансов, что он окончательно станет бесплодным малышом. А ты знаешь, что бывает с омегами — мужчинами, у которых отказала репродуктивная система. Мы не можем идти у него на поводу. В Канаде хорошая клиника, он пройдёт курс реабилитации.

от кого: minimochi

Все будет хорошо?

от кого: всемирный красавчик Мы постараемся. Я ушёл на работу, заеду к вам, как только разберусь с делами. Присмотри там за этим недоделанным лидером.

= конец =

Слова тяжело повисли в воздухе, густые и кислые, как испорченное молоко. — Ещё один сорвавшийся с резьбы болт, — пробормотал Чимин себе под нос, и звук был едва слышен, поглощённый усталостью, которая окутывала его, как вторая кожа. Он помассировал переносицу, и его веки, словно тяжёлые занавески, грозили закрыться против его воли. Глаза жгло от непрекращающегося напряжения дня и непрекращающегося беспокойства, терзавшего его. Что ему было делать с ним? Вопрос эхом отдавался в пустых пространствах его разума, не давая никакого утешительного ответа. Холодный страх расцвёл в его груди, распространяя щупальца беспокойства по его венам. Канада. Лечение. Бесплодие. Каждое слово было осколком льда, пронзающим его мысли, рассеивающим его внимание, не позволяющим ухватиться за что-то твёрдое. Он в третий раз перечитал сообщения Сокджина, и яркий экран его телефона резко контрастировал с мраком, сгущавшимся вокруг него. «Маленький негодник… недоделанный лидер…» Слова Сокджина были странным бальзамом, приправленным мягкой иронией и нежным раздражением, которые отражали его собственные чувства. Поддразнивая его, Сокджин не скрывал искреннего беспокойства. У Сокджина всегда была эта способность – находить точные слова, правильный тон, даже когда всё было на грани хаоса. Это был дар, утешительная константа в их часто бурной жизни. «Снова на круги своя…» Эта фраза эхом отдавалась в его голове, печальным отголоском бесчисленных бессонных ночей. Сколько сил, времени и нервов было потрачено на то, чтобы вытащить Тэхёна из этой тёмной ямы, вернуть его к чему-то похожему на нормальную жизнь? И теперь всё снова рушилось, как карточный домик, построенный на шатком фундаменте, грозящий рассыпаться в прах. И это был он. Всё из-за его упрямства, этой сводящей с ума, непоколебимой потребности всегда, всегда поступать по-своему, невзирая на последствия. Чимина окатила волна раздражения, острая и горячая, направленная прямо на Тэхёна. Как он мог быть таким безответственным? Неужели он действительно не осознавал серьёзность ситуации, возможные последствия своих действий? Но гнев вспыхнул и быстро угас, сменившись более глубокой и знакомой волной тревоги и беспокойства. Потому что под этим упрямством, под тщательно созданным фасадом бравады скрывалась душа, хрупкая, как стекло, пронизанная неуверенностью и скрытыми страхами. Чимин хорошо это знал. Именно эта уязвимость, эта скрытая хрупкость, которую он всегда видел за уверенной внешностью сильного, независимого лидера, всегда привлекала его, заставляла снова и снова прощать Тэхёна за его бесчисленные выходки и импульсивные безумства. Это было парадоксальное притяжение, нежная боль в груди всякий раз, когда он думал о скрытых глубинах Тэхёна. Он начал собирать сумку резкими, механическими движениями, его разум был оторван от задачи, затерявшись в запутанной паутине тревог. Смена одежды, туалетные принадлежности, всё необходимое для ночёвки. Телефон исчез в кармане куртки, как будто даже неодушевлённые предметы отпрянули от тяжести его тяжёлых мыслей. Сегодняшний день и так тянулся целую вечность, напряжённый и требовательный, а теперь эта новость обрушилась на него, как физический удар. Ему отчаянно нужно было расслабиться, снять напряжение, сковавшее его плечи, наконец-то выключить неутомимый двигатель своего разума, работавший на парах беспокойства и ответственности. Но как он мог расслабиться, когда Ким Тэхён, этот вечный источник проблем, снова обрушил на его и без того раскалывающуюся от боли голову новую лавину головной боли? Нет, покой для его бедной, вечно напряжённой светловолосой головы казался далёкой, почти мифической концепцией в обозримом будущем. И всё это из-за одного невозможного, сводящего с ума, но бесспорно, бесспорно любимого Ким Тэхёна. Чимин бросил последний усталый взгляд на свой кабинет. Упорядоченное пространство резко контрастировало с хаосом, бушевавшим внутри него. За окном закат окрасил небо в фиолетовые и огненно-оранжевые тона. Это был мимолетный момент красоты в день, который почти не давал передышки. Он отвернулся и вышел в вечернюю суету города. Звуки машин и болтовня пешеходов приглушенно звучали на фоне его внутреннего смятения. Впереди была дорога домой, в их общее гнездо, и неизбежная встреча, воссоединение с «незаконченным лидером», которого отчаянно нужно было спасти, исцелить и, конечно, любить, безоговорочно и беззаветно, несмотря ни на что. Машина плавно остановилась перед высотным жилым комплексом, его гладкий стеклянный фасад отражал огни города. Погрузившись в лабиринт своих мыслей, Чимин даже не заметил, как они доехали, а знакомые улицы промелькнули за окном. Он чувствовал себя совершенно опустошённым, уставшим до такой степени, что сон не мог его взбодрить. Даже обычное автоматическое желание проверить своё жилище, своё убежище, привычный уют собственной квартиры полностью исчезло. — Я дома, — объявил он, произнеся эти слова машинально, скорее по привычке, чем в ожидании чего-то. Тэхён, вероятно, всё ещё был погружён в дела банды — хотя «дела банды» в мире Тэхёна были расплывчатым термином, охватывающим всё, от реальных встреч до тщательно продуманных сомнительных схем. Но затем с кухни донёсся тихий шорох, негромкий звон кастрюль, и прежде чем Чимин успел полностью снять пальто, Тэхён уже спешил к нему. — Тэ, ты уже… Чимин замер в дверях, не в силах вымолвить ни слова, его челюсть отвисла. Кухня, очевидно, объявила войну домашнему уюту и победила. Она выглядела не как место для готовки, а скорее как поле боя, где главным оружием были мука и сахар. Ему казалось, что он попал в странную, присыпанную мукой романтическую комедию, действие которой происходит на полу его собственной кухни, и не знает, как разобраться в абсурдном сюжете. — Какого чёрта ты здесь делаешь? Документы выскользнули из онемевших пальцев Чимина, портфель с мягким стуком упал на пол, когда он сделал ещё один шаг в кухню, широко раскрыв глаза и осматривая зону кулинарного бедствия. Кухонные шкафы были забрызганы белыми разводами, прохладная серая плитка на полу была покрыта тонким слоем муки, подозрительная тёмная жижа, отдалённо напоминающая расплавленный шоколад, угрожающе булькала на плите, а столешница и значительная часть пола были усыпаны ярко-красной клубникой. Тэхён, не замечая устроенного им хаоса, сосредоточенно взбалтывал венчиком, слегка покачивая головой в такт музыке, доносившейся из его белых наушников. На нём был до смешного милый фартук, украшенный мультяшными котятами, – нелепый всплеск нежности посреди окружающего хаоса. — Чим! Чимин! — испуганно воскликнул Тэхён, уронив венчик с таким грохотом, что эхо разнеслось по внезапно затихшей кухне. — Ты давно вернулся? «Тигрёнок» попытался смущённо улыбнуться, сдув со лба выбившуюся прядь припорошенных мукой волос. Он и сам выглядел не лучше, чем кухня: руки по локоть в муке, лицо и шея в белой пыли, а вокруг рта размазался шоколад, как у ребёнка, который залез в банку с печеньем. Где-то в его тёмных волосах Чимин заметил зелёную веточку клубники – остатки недавно съеденной ягоды. Судя по состоянию кухни, первоначальная куча клубники должна была быть как минимум в пять раз больше. Похоже, омега позволил себе «небольшой» перекус перед выпечкой, и его любовь к кисло-сладким ягодам явно перевешивала любые опасения по поводу сохранности ингредиентов. Хаотичная сцена, покрытый мукой Тэхён в фартуке с котятами посреди усеянного клубникой пейзажа, была бесспорно, совершенно и необъяснимо милой. Первоначальное потрясение начало проходить, сменяясь медленной, нерешительной улыбкой, играющей в уголках губ Чимина. Головная боль чудесным образом начала проходить, сменившись другим видом напряжения, которое не имело ничего общего с беспокойством и было связано с тёплым, хаотичным и совершенно незаменимым человеком, стоящим перед ним, покрытым мукой и клубникой. Чимин расхохотался. Громко, обхватив живот обеими руками. Всего несколько минут назад он был решительно настроен отругать Кима, но в сложившейся ситуации это желание полностью испарилось, уступив место совершенно другим эмоциям, из-за которых он хватал ртом воздух между приступами смеха. — Хорошо, что ты ещё не спалил квартиру, — сумел выдавить из себя Чимин, давясь от смеха. — Эй! — возмущённо фыркнул Тэ, сморщив нос, но тут же заразительно рассмеялся вслед за другом. — Я хотел сделать тебе сюрприз. Не смейся. — Подожди, — сказал блондин, переводя дыхание и вытирая выступившие на глазах слёзы. — Я не могу, ты просто… нечто особенное, Тэ. — Айш, — прошипел Тэхён, хватая пакет с мукой. — Возьми это! Он зачерпнул полную горсть шелковистой муки из пакета и, прежде чем Чимин успел что-то понять, швырнул ее прямо в лицо другу. Белая пыль облаком взметнулась в воздух, оседая на ресницах и волосах Чимина, заставляя его моргнуть от неожиданности. Тэхён с озорным блеском в глазах игриво высунул кончик языка, словно дразня, провоцируя на ответный шаг. И это стало негласным началом мучной войны, веселое эхо которой разнеслось по всей кухне. Вскоре двое приятелей уже вовсю забрасывали друг друга мукой, словно дети, резвящиеся на снегу. Смех вырывался у них из груди, искренний и заразительный, пока силы не начали покидать их, а кухня, казалось, в одно мгновение превратилась в миниатюрную, преждевременно наступившую зимнюю сказку, где всё вокруг было покрыто тонким, мягким слоем белого «снега». Чимин, смеясь до колик в животе, прислонился спиной к дверному косяку, пытаясь вытереть налипшую муку с ресниц, но только размазал ее еще больше. Он продолжал тихо посмеиваться, наблюдая за Тэхёном. Друг, тоже с ног до головы покрытый белой пудрой, теперь пытался, казалось бы, безуспешно, спасти ситуацию с выпечкой. Мука, кажется, была повсюду, но Тэхён, словно не замечая царящего вокруг хаоса, снова начал напевать какую-то весёлую незамысловатую мелодию, покачивая головой в такт и пытаясь взбить что-то в миске венчиком. — Что именно ты пытался приготовить в этом мучном апокалипсисе? — наконец спросил Чимин, оттолкнувшись от дверного косяка и осторожно ступая по скользкому от муки полу, вошёл на кухню. При каждом его шаге в воздух поднималось небольшое облачко белой пыли, словно в замедленной съёмке, медленно оседая обратно на все поверхности. Тэхён резко перестал напевать, услышав голос Чимина. Он повернулся к другу, и на его перепачканном мукой лице расцвела застенчивая улыбка. Его губы, небрежно покрытые шоколадной глазурью, сложились в очаровательную букву «у», когда он собрался с духом, чтобы ответить. — Клубнично-шоколадный торт, — гордо объявил он, словно представляя кулинарный шедевр, и указал венчиком на непонятную массу в миске. — Я знаю, что в последнее время ты был так напряжён из-за работы, пропадал там целыми днями и ночами… Я подумал… может, немного сладкого поможет тебе расслабиться? Торт… ну, хоть как-то поднимет настроение? Сердце Чимина мгновенно смягчилось от искренней заботы, звучавшей в голосе Тэхёна. Он увидел не только кулинарную катастрофу, но и те усилия, которые прилагал друг, чтобы справиться с этой, очевидно, непосильной для него задачей. Преодолевая лёгкое оцепенение от умиления, Чимин прошёл дальше на кухню, стараясь ступать осторожно, чтобы не поскользнуться на предательски скользком от муки полу. — Тэ, — начал он мягким, почти шёпотом, стараясь передать всю теплоту переполнявших его чувств, — это… это невероятно мило с твоей стороны. Я… я очень ценю это. Тэхён застенчиво ухмыльнулся, и его покрытое мукой лицо озарилось искренней, тёплой улыбкой, словно маленькое солнышко, выглянувшее из-за мучной тучи. — Что ж, ты это заслужил. Ты всегда заботишься обо всех остальных. Теперь моя очередь заботиться о тебе, — он игриво подтолкнул Чимина бедром, оставив белую полосу на его тёмной одежде. — Кроме того, — добавил он, подмигнув, — я хотел попробовать новый рецепт, который нашёл в интернете. На фотографиях это выглядело… проще. Чимин снова усмехнулся, на этот раз его смех был более тёплым, мягким, наполненным искренней любовью. — На картинках всё проще, да? Дай угадаю, на картинках не было взрыва мучной бомбы и кровавой бойни с клубникой. Тэхён хихикнул, поднял упавшую венчик и попытался снова размешать шоколадную смесь, хотя на тот момент это казалось довольно безнадёжным. — Ладно, ладно, может, я недооценил… восторг от этого рецепта. И, может, я немного отвлёкся на клубнику, — признался, озорно сверкнув глазами. — Она была такой вкусной с шоколадом. — Я заметил, — сухо сказал Чимин, глядя на остатки клубничных стеблей, разбросанных вокруг, как павшие солдаты в зоне сахарной войны. — Похоже, клубника выиграла первую битву. — Это было вкусное подкрепление, — возразил Тэхён, а затем вздохнул и оглядел кухню с чуть менее радостным выражением лица. — Ладно, может быть… может быть, всё идёт не совсем по плану. — Может быть? — Чимин приподнял бровь, на его губах играла игривая ухмылка. — Тэ, кухня выглядит так, будто её замело метелью. И мы оба одеты как снеговики. Тэхён посмотрел на себя, потом снова на Чимина и снова засмеялся. — Ладно, я понял. Может… может, нам лучше заказать пиццу? — Пицца сейчас звучит потрясающе, — согласился Чимин, и его желудок внезапно заурчал в знак согласия с этим предложением. — Но… не думай, что ты отделаешься от уборки. Ты создал эту зимнюю сказку, тебе её и убирать. — Эй! — игриво запротестовал Тэхён, но в его голосе не было настоящей злости. — Это был сюрприз для тебя! Разве получатель сюрприза не должен быть чуть более… благодарным? — О, я благодарен, — сказал Чимин, подходя ближе к Тэхену и заключая его в мучнистые объятия. — Действительно. Это… лучшая катастрофа, к которой я когда-либо возвращался домой. — Он крепко обнял Тэхена, уткнувшись лицом в изгиб его шеи, вдыхая аромат муки, шоколада и успокаивающий знакомый запах Тэхена. — Спасибо тебе, Тэ. За попытку. И за то, что заставлял меня смеяться, когда я действительно в этом нуждался. Тэхён обнял его в ответ, его испачканный мукой фартук тёрся о куртку Чимина. — Всё, что угодно, Чим. Даже если это будет означать превращение кухни в фабрику по производству сахарной пудры, — он слегка отстранился и посмотрел на Чимина с мягким выражением лица. — Тебе уже лучше? Чимин кивнул, и на его лице появилась искренняя улыбка. — Так-то лучше. Драка из-за муки и обещание пиццы… кто бы мог подумать, что это идеальное средство от стресса? — Я полон сюрпризов, — подмигнул Тэхён. — А теперь пицца. Пепперони подойдёт? — Пепперони — это всегда хорошо, — подтвердил Чимин. — Давай закажем столько, чтобы хватило на двух очень голодных, очень обвалянных в муке снеговиков. Пока Тэхён потянулся за телефоном, чтобы заказать пиццу, Чимин начал собирать с пола крупные кусочки клубники и выбрасывать их в мусорное ведро. Кухня по-прежнему была в беспорядке, но почему-то казалось, что стало легче, светлее, что она наполнилась тёплым, уютным хаосом. Он взглянул на Тэхёна, который оживлённо заказывал пиццу, и его смех эхом разносился в пыльном воздухе. Чимин знал, что завтра его по-прежнему будут ждать стресс на работе и тяготы жизни. Но сегодня вечером, на этой покрытой мукой кухне, с лучшим другом, который был ему как член семьи, с обещанием пиццы и остаточным запахом клубники и смеха, всё казалось… нормальным. Более чем нормальным. Это было похоже на возвращение домой в самом прямом смысле этого слова. И, может быть, только может быть, это был лучший сюрприз из всех. Он знал, что уборка будет грандиозной задачей, но почему-то даже это уже не казалось таким пугающим. Не тогда, когда рядом с ним был Тэхён, вооружённый губками и чувством юмора. Зимняя сказка могла быть временной, но тепло их дружбы никуда не денется. — У нас закончилась мука, — констатирует Тэхен, пытаясь перевести дыхание. Его щёки раскраснелись, а в волосах, словно иней, запутались белые хлопья. — И хорошо, второго подхода я бы не пережил, — Чимин встаёт с пола, отряхивая джинсы. — Торт я, конечно, не попробовал, но время провёл весело. — Он садится напротив запыхавшегося Тигра и начинает стряхивать с его волос муку. Его движения осторожные, почти нежные, словно он боится потревожить хрупкое создание. — Ты же знаешь, что убирать всё это придётся тебе? — Но мы же вместе, — Тэхен слабо улыбается, внимательно наблюдая за другом. В его глазах плещется усталость, но искорки озорства еще не погасли. — Вместе, но это твоё наказание за то, что ты не пил таблетки. — Чимин говорит это нарочито строго, но в его голосе нет настоящего гнева, лишь лёгкое осуждение. — Это нечестно! — шепчет Тэ, отворачиваясь от мужчины. Его плечи опускаются, словно под тяжестью несправедливого обвинения. — Знаешь, — Пак встаёт, опираясь руками о собственные колени, — ты прав! Так нечестно, — он хватает со стола яйцо, стоявшее в картонной коробке, — а вот так честно, — и с громким треском разбивает его о голову друга, смеясь ещё громче. Тигр лишь вскрикивает, когда жёлтая склизкая субстанция скатывается с его головы на пол. Его глаза округляются от изумления и… обиды? — Ну ты и гад, Чимин! — восклицает Тэхен, хватаясь за голову и пытаясь вытереть противную жидкость. — И я тебя люблю, — останавливает его мужчина, всё ещё посмеиваясь. — Я пошёл умываться, приберись к моему возвращению. И заодно подумай о своём поведении. Чимин подмигивает и направляется в ванную, оставляя Тэхена в эпицентре мучного хаоса и яичной катастрофы. Тэхён провожает его взглядом, покачивая головой из стороны в сторону. Его брови сдвинуты на переносице в лёгкой гримасе недовольства, словно Чимин в очередной раз сотворил что-то из ряда вон выходящее, но уголки губ, эти предатели, против воли хозяина неумолимо ползут вверх. Да, Пак Чимин – невыносимый засранец, каких поискать, вечно ввязывающийся в авантюры и подбивающий на них Тэхёна, но это его засранец, до мозга костей родной и любимый. И Тэхён прекрасно знает, что за всей этой нарочитой шутливостью, за маской притворного раздражения скрывается бездонный океан нежности, заботы и преданной любви. Каждый жест Чимина, даже самый колкий, пропитан этими чувствами, словно тончайшим ароматом дорогих духов. Чимин – это тот человек, который, не задумываясь ни на секунду, свернёт горы, если это понадобится близкому ему человеку. А ради Кима Тэхёна он убьёт, даже не моргнув, настолько глубока и безусловна была его привязанность. Истоки этой всепоглощающей преданности были неизвестны даже самому Чимину. Казалось, что ещё с самого детства в нём, словно слабый росток сквозь асфальт, пробивалось неопределимое, но властное желание оберегать и заботиться об этом непоседливом, вечно попадающем в неприятности маленьком сорванце. Поначалу их отношения были далеки от идиллии и больше напоминали забавную, но порой напряженную игру в «кошки-мышки», где Чимин, старший и снисходительный, выступал в роли ленивого, но наблюдательного кота, а Тэхён – юркой и вечно ускользающей мышки, которая то и дело норовит стащить лакомый кусочек и убежать, дразня преследователя. Но незаметно для них самих что-то неуловимо изменилось в воздухе, между ними пробежала едва заметная, но электризующая искра, и вчерашние «кошка» и «мышь» в мгновение ока стали не разлей вода, ближе, чем братья, роднее, чем кто бы то ни было на свете. И мысль о том, чтобы сбежать вместе, укрыться от людских глаз, от давящей серости однообразных будней, от навязанных обществом идиотских правил, где каждый шаг должен быть просчитан и одобрен, оказалась единственно правильной, спасительной соломинкой в море тоски и безысходности. Пак ни на секунду не пожалел о принятом тогда решении, всей душой ощущая, что поступил именно так, как и должен был. Ведь именно благодаря Тэхёну его монотонная, предсказуемая жизнь в одночасье преобразилась, став похожей на головокружительные американские горки, несущиеся на бешеной скорости по крутым виражам, стремительно унося его вперёд — к мечте, о которой он раньше и помыслить не смел. Вместе с Кимом, как единое целое, как несокрушимая крепость, они без страха преодолеют любые, даже самые коварные препятствия, которые могут возникнуть на их совместном пути. Чимин был уверен, что и через десять, и через двадцать лет они будут идти по жизни рука об руку, смотреть в одном направлении и всегда, в любой ситуации прикрывать друг другу спину. В этом он был абсолютно, непоколебимо уверен, как в законах мироздания. Эта уверенность была его невидимым, но прочным щитом, позволяющим не бояться завтрашнего дня. В ванной, под обжигающе горячими струями воды, Чимин, уставший, как после тяжёлой тренировки, оперся ладонями о прохладную кафельную стену и позволил яростным потокам смыть с себя липкие следы вчерашнего кулинарного безумия, устроенного, разумеется, не без деятельного участия Тэхёна. Тёплая вода, словно ласковые пальцы, маленькими ручейками послушно повторяла изгибы его сильного, натренированного тела, унося с собой остатки прилипшей муки, сладковатый запах ванили и тяжелый груз сегодняшнего, до предела насыщенного событиями дня. Он с предвкушением представил, как выйдет из душа, укутавшись в мягкий махровый халат, и зажжёт свои любимые, привезенные из далекой поездки, ароматические свечи с густым, согревающим запахом корицы, позволяя терпкому аромату растечься по квартире и, наконец-то, сможет по-настоящему расслабиться, позволив напряженным мышцам полностью размякнуть. Он тяжело вздыхает, запрокидывая голову назад и подставляя разгорячённое лицо под безжалостно барабанящие струи. Мужчина до изнеможения устал, и чем дальше они с Кимом продвигаются по выбранному пути, тем невыносимее становится эта ноющая, сковывающая усталость. И дело было даже не в изнурительной, сложной работе на рынке недвижимости, которая ежедневно требовала постоянного напряжения, непрерывного потока информации, умения молниеносно лавировать между капризными клиентами и хитросплетениями запутанных сделок, и даже не в опасных, балансирующих на грани закона занятиях в теневом мире мафии, где каждое неосторожное слово, каждое неверное решение могли запросто стать последними в его короткой, но полной риска жизни. Нет, корень проблемы лежал гораздо глубже, и дело было совсем не в этом. Дело было в болезни его маленького, беззащитного и доверчивого тигрёнка, в коварной болезни, которая, словно злая безмолвная змея, притаилась в тени, выжидая подходящего момента, и в любой момент, неожиданно и беспощадно, могла обернуться против них, начав стремительно прогрессировать, отравляя их жизнь медленным, неотвратимым ядом. А ведь бесплодие – далеко не самое грозное, хотя и крайне болезненное для них обоих, осложнение, которое может вызвать эта проклятая болезнь. — Чёрт бы побрал этого несносного Кима, — негромко, но с яростью в голосе восклицает Пак, словно адресуя свои слова незримому обидчику, и в сердцах запускает пятерню в мокрые, тяжелые от воды светлые волосы. — Он скоро окончательно доведёт меня до нервного срыва, а там, глядишь, и до гроба, и вобьёт последний гвоздь в крышку своими неуклюжими, вечно перепачканными чем-то кривыми ручонками. — Он слегка откидывает волосы назад, пытаясь хоть ненадолго прояснить бурю, свирепым ураганом бушующую в голове. Альфа, наконец закончив водные процедуры, вышел из душной ванной, наспех натянув на влажное тело мягкие пижамные брюки тёмно-синего цвета. Крупные прозрачные капли продолжали лениво стекать по широкой рельефной спине, оставляя за собой влажные дорожки, и, войдя в полутёмную кухню, он невольно замер, словно наткнувшись на неожиданно открывшуюся перед ним картину маслом. Тигр сидел на широком подоконнике, поджав под себя ноги, и смотрел в ночное окно. Именно так, потому что это был его Тигр, личный, домашний до невозможности, невероятно уютный и расслабленный, в смешном, но безумно обожаемом Чимином ситцевом фартуке с милыми котиками, который Тэхён надевал исключительно для приготовления особо торжественных ужинов. Каштановые волосы, обычно растрёпанные непокорным вихрем, сейчас были уложены более-менее прилично, хотя придирчивый взгляд Чимина без труда заметил предательские подсохшие крошки муки, притаившиеся на самой макушке. Улыбка на лице Тигрёнка была такой широкой и открытой, такой обезоруживающе искренней, что, казалось, одним своим нежным теплом она могла растопить самый лютый январский мороз. — О, ты уже вышел! — весело воскликнул Тигр, заметив появившегося в дверях Чимина, и его голос, обычно густой, низкий и уверенный, сейчас звучал особенно мягко, даже как-то по-детски радостно. — Я как раз заканчиваю уборку. Надеюсь, ты не сильно ругаешься? — Мука повсюду, Тэ, — Чимин указал взглядом на пол, обводя рукой просторную кухню-студию. Несмотря на явные старания друга, предпринятые, скорее всего, в спешке, всё ещё виднелись белые разводы, словно кто-то устроил здесь мучную бурю. Мука была не только на полу, но и на столешнице, на стульях, даже на занавесках, казалось, она висела лёгкой белой дымкой. — Как ты вообще умудрился разбрызгать её по всей кухне? Это же надо было постараться. — Ну… — Тигр опустил глаза, стараясь придать своему лицу максимально виноватое выражение. Его щёки слегка порозовели, а кончики ушей предательски покраснели. — Я пытался испечь торт… для тебя! Сюрприз! Хотел порадовать тебя чем-нибудь вкусненьким после работы… Но что-то пошло не так… Видимо, попался сложный рецепт… Или мука была слишком… активной. Чимин рассмеялся, откинув голову назад и покачав ею. Активная мука. Только Тэхен мог придумать такое нелепое, но очаровательное объяснение кулинарной катастрофы, которую он устроил на кухне. Впрочем, кухня, хоть и была в муке, всё равно выглядела уютно и по-домашнему благодаря стараниям Тэхена, даже в таком беспорядке. — Ладно, оставь. Потом уберём. Вместе уберём, это не проблема, — Чимин махнул рукой, отгоняя мысли о предстоящей уборке. Сейчас это было неважно. — Иди, приведи себя в порядок, прими душ, смоешь с себя муку и заодно шоколад, а я пока встречу курьера с пиццей. Я как раз на обратном пути заказал, думал, может, ты проголодался после своих кулинарных экспериментов. — А как же… — Тэхен запнулся, словно переключаясь с одной мысли на другую, явно собираясь спросить что-то ещё, возможно, о безнадёжно испорченном торте, или о непослушной муке, или о какой-нибудь своей нелепой идее, которая внезапно пришла ему в голову. Его взгляд блуждал по комнате, и Чимин видел, как в глубине карих глаз мелькает озорной огонёк. — Потом всё объясню, иди, — твёрдо перебил Чимин, не давая другу развить тему и уклониться от главного. Сейчас было не время для игр и шуток. Всё его внутреннее напряжение снова дало о себе знать, напоминая о нерешённой проблеме, которая нависла над ними, как грозовая туча. Тэхен послушно спрыгнул с подоконника, на котором сидел, поджав под себя ноги и наблюдая за закатом, и, уже собираясь уходить, неловко зацепился краем своего дурацкого полосатого фартука за ручку окна. Он хватает со стола несколько плиточек шоколада, закинув их в рот и причмокнув губами. Тэхен маниакально, до безумия, любил шоколад. Это была его страсть, слабость, неискоренимая любовь с самого детства. И эту любовь он щедро изливал на Чимина, одаривая его всем шоколадным, что попадалось под руку. Гели для душа, батончики всех видов и размеров, конфеты в причудливых упаковках, даже как-то умудрился найти шоколадный скраб для тела, чем поверг Чимина в лёгкий шок. Это, конечно, иногда раздражало Пака, который вечно следил за своей фигурой, стараясь держать себя в форме и избегать лишних калорий. Шоколадные «подарки» Тэхена вносили диссонанс в его строгий режим, но… раздражали по-доброму. Как может раздражать любимый непослушный ребёнок, который из лучших побуждений постоянно ставит тебя в неловкое положение, но при этом вызывает лишь умиление и тепло в сердце. — Скоро буду. Чимин вздохнул, глядя, как Тигр скрывается в коридоре, всё ещё в этом нелепом, но таком трогательном фартуке, который он надел специально для готовки. Между ними всегда была такая связь… тёплая, прочная, словно тонкая, но необычайно крепкая шёлковая нить, которую Чимин берег как зеницу ока. Он боялся любого дуновения ветра, способного её порвать, любой случайности, способной нарушить хрупкое равновесие их отношений. Он не позволял ничему и никому разрушить узы, созданные с таким трепетом и усилиями. И сейчас, стоя у окна и глядя на багровый закат, окрасивший небо в алые и фиолетовые оттенки, Чимин вдруг почувствовал ледяной ужас, сковавший его сердце. Ему предстояло разделить своего маленького, беззащитного тигрёнка… с кем-то ещё. С каким-то невыносимым Альфой, появившимся из ниоткуда и нарушившим их тихую гавань. От одной этой мысли закружилась голова, отдавая тупой, ноющей болью где-то в груди, словно кто-то сдавил его сердце ледяной рукой. Чимин любил Тэхена. Любил… дружеской, братской любовью, конечно. Или… нет? В последние дни этот вопрос мучил его все чаще, не давая покоя ни днем, ни ночью. Тэхен для Чимина – сокровище. Бесценное сокровище, которое он поклялся оберегать от всего мира, от любых невзгод и опасностей. И он оберегал. Так тщательно, так самоотверженно, не жалея сил и времени, что он даже не заметил, как эта забота постепенно переросла во что-то большее, чем просто дружба. Во что-то более глубокое, личное, трепетное… Во что-то, в чём он боялся признаться даже самому себе. Мужчина покачал головой, отгоняя навязчивые пугающие мысли. Сейчас не время копаться в своих чувствах, разбираться в сложных лабиринтах собственного сердца. Сейчас нужно думать о другом. Сейчас нужно думать о том, как защитить Тэхена. Защитить от всего, и в первую очередь… от этого навязчивого Альфы. Всё из-за Чон Чонгука. Прокурора, который появился в их жизни как чёрт из табакерки и в одно мгновение перевернул всё с ног на голову, разрушил их привычный мир. Как он смог? Как, чёрт возьми, Чонгук почувствовал запах Тигра? Это было… ненормально. Феромоны Тэхена были едва уловимы, почти неосязаемы для обычного обоняния. Сам Чимин, будучи его близким другом и находясь рядом практически постоянно, мог различить их только при определённых условиях. Когда Тэхен злился по-настоящему, выходил из себя и терял контроль. Или когда пытался привлечь внимание, играя своими феромонами доминантного омеги, что случалось крайне редко и почти незаметно, как дуновение ветерка. Для Пака этот аромат был призрачным, легким дуновением, почти галлюцинацией, едва уловимым воспоминанием. А тут – этот прокурор. И Пак сразу же потерял голову, как будто его ударило током. Вдобавок он выпустил свои феромоны в ответ, заполняя собой всё пространство, словно пытаясь пометить территорию. Абсурд. Полный. Чимин встряхнул головой, пытаясь расслабиться, успокоить нервы, которые были натянуты как струны. Всё равно они больше никогда не увидят этого Чонгука. Скоро. По крайней мере, Чимин очень на это надеялся и приложит все усилия, чтобы это произошло. Оставалось самое тяжёлое – рассказать Тэхену. Сказать, что они вынуждены покинуть Сеул, оставить всё, что им дорого, все свои планы и мечты, которые они только начали строить. Дверь ванной со скрипом открылась, и Тэхён вошёл в комнату. Он был полон энергии, только что принял душ и был одет в свою любимую пижаму-кигуруми – пушистого коричневого мишку. Милые ушки на капюшоне игриво скрывали едва заметные завитки волос, прилипшие к макушке. Маленький круглый хвостик, похожий на помпон, весело покачивался при каждом шаге. Чимин не мог не улыбнуться, и его губы сами собой изогнулись в мягкой, непроизвольной улыбке. Тэхён выглядел таким… домашним, таким своим. По какой-то причине Чимина охватило тепло, и он расслабился, сбросив напряжение, которое сковывало его плечи. Как будто взрыв муки, хаос и все тревоги просто растворились. Как будто Чимин уже простил его за то, что произошло на кухне. «Удача определённо на моей стороне,» – подумал Тэхён, безмолвно и с надеждой шепча про себя. Наверное. Если бы он только знал, какая буря бушует за мягким взглядом Чимина, какие сложные мысли крутятся в голове его друга… — Чим, давай объявим сегодня выходной, — голос Тэхёна был весёлым, полным игривого оптимизма. Он ловко обнял Чимина за талию, прижимаясь к нему, и его взгляд, как и взгляд Чимина, был устремлён в окно. — Я правда сожалею, — пробормотал он, уткнувшись лицом в плечо Чимина. — Из-за муки. И… ну, из-за всего. Я был неправ. Чимин слегка сдвинулся, освобождая место, чтобы Тэхёну было удобнее. Влажные волосы Тэхёна приятно холодили кожу. — Отдохнём, это точно, — согласился Чимин, его голос оставался мягким, но в нём появилась новая нотка серьёзности. — Долго отдохнём, то есть. Тэхён выпрямился, озадаченно нахмурив брови. — О чём ты говоришь? — спросил он, и его первоначальное воодушевление угасло. — Мы едем к морю? Ты обещал! — Ну, не совсем море, но… что-то вроде того, — ответил Чимин, тщательно подбирая слова, пытаясь отсрочить момент истины. «Мастер гладких речей,» — иронично подумал он про себя. Хотя на самом деле он был больше похож на врача, пытающегося подсластить горькую пилюлю, подготавливая своего «тигренка» к «хорошим» новостям, которые были совсем не сладкими. — Я тебя не понимаю, — Тэхён поднял лицо вверх, ловя слабые лучи заходящего солнца, проникающие в окно. — Просто говори нормально, хорошо? Ты меня пугаешь. Чимин вздохнул, сделав глубокий вдох, чтобы набраться смелости. Вот оно. Момент истины. Пути назад уже не было. — Мы едем в Канаду. Услышав это, Тэхён резко отпрянул, отступив назад, словно обжёгшись. Он поднял голову и широко раскрытыми глазами уставился на Чимина, который демонстративно избегал его взгляда, глядя куда-то поверх плеча Тэхёна. Глаза Тэхёна расширились, а на лице отразилось недоверие и что-то вроде зарождающегося ужаса. Если это шутка… то она определённо не смешная. Но напряжённая поза Чимина, серьёзное, напряжённое выражение его лица – с оттенком, было ли это… грусти? – красноречиво свидетельствовали о том, что он не собирался шутить. Чимин наконец-то оторвал взгляд от пола и посмотрел на Тэхёна, который вцепился в него, как испуганный котёнок. Его сердце болезненно сжалось. — Чи, — Тэхён медленно моргнул, словно в замедленной съёмке, пытаясь осознать информацию, которая обрушилась на него, как физический удар. — Ты ведь шутишь, да? — он медленно поднялся, положив руки на плечи Чимина, чтобы увеличить расстояние между ними, отстраняясь от успокаивающего тепла своего друга. — Скажи, что это шутка… Пожалуйста. — Нет, я не шучу, — Чимин слабо улыбнулся, напряжённо и виновато изогнув губы, как будто он лично был виноват в этой ситуации и теперь отчаянно пытался загладить свою воображаемую вину. — Я никуда не уйду, — Тэхён вскочил на ноги и зашагал взад-вперёд от своего обычного места у окна, повышая голос. — У меня здесь только-только всё налаживается, — он нахмурился, в его глазах мелькнуло волнение. — Я не могу просто бросить всё и уйти. — Тэхен, — Чимин тоже встал, его лицо стало серьёзным, а голос приобрёл более властный тон. — Никто не винит тебя за то, что ты пропустил два месяца занятий, — сказал он, и в его голосе начало проявляться раздражение. — Даже не начинай. Твоё здоровье важнее всего остального, а работа может подождать. Кроме того, — продолжил Чимин, убеждая его, — ты можешь делегировать все полномочия своим подчинённым. Ты поедешь за границу на лечение. — Я хочу сделать это сам, — голос Ким резко повысился, игривая мягкость полностью исчезла. Взъерошенный воробей, извиняющийся медвежонок, полностью исчез. Перед Чимином теперь стояло совершенно другое существо. Загнанный в угол разъярённый тигр, готовый защищать свою территорию, свою независимость, свою жизнь до последнего вздоха. Выражение лица Пака оставалось непроницаемым, но в голосе сквозило упрямство, когда он парировал: — Как будто ты сможешь меня остановить, сидя в этом городе и дуясь на весь мир, — Чимин, не отрывая взгляда от сосредоточенного лица Тэхена, медленно, но верно сокращал расстояние между ними. Каждый его шаг отдавался глухим эхом в напряженной тишине комнаты. — Сокджин приедет очень скоро. Он уже купил билеты на самолет, понимаешь? Так что у тебя просто нет выбора, Тэ. Это решено. — Чимин, — прорычал Тэхен, и в этом рычании слышались звериные нотки, — я ясно сказал, что никуда не собираюсь лететь! Хватит давить на меня, — омега опустил голову, набычившись, но по-прежнему исподлобья следил за приближающимся другом, словно загнанный в угол зверь, готовый броситься в атаку. — Лучше уходите отсюда, пока целы. Вам с Сокджином лучше оставить меня в покое. — Что произойдёт в противном случае? — не отступал Пак, его голос звучал спокойно, но твёрдо, выдавая внутреннее напряжение. Чимин оказался совсем близко, на расстоянии вытянутой руки. Теперь они дышали одним и тем же воздухом, густым и спертым от напряжения. Но даже сейчас, вплотную приблизившись к разъярённому омеге, Пак не дрогнул, не отвел взгляда. В его глазах не было и тени страха, только решимость и какая-то упрямая, почти отцовская забота. Он был готов идти напролом, готов к любому сопротивлению. И если понадобится, он поклялся себе, что отнесёт этого упрямого тигрёнка в самолёт на руках, даже если тот будет яростно сопротивляться, царапаться и кусаться, даже если почувствует на себе всю силу его ударов. А удары у Тэхена были тяжёлыми и сильными, Чимин знал это не понаслышке. — Не перегибай палку и вспомни, кто ты такой, Пак. Вспомни своё место, — прошипел Тэхен, в глазах которого плясали злые огоньки. Его зрачки сузились. Вся его поза, каждое движение источали угрозу. Он напоминал тигра, готового вцепиться в глотку назойливой домашней собаке. Слова Тэхена вонзились в душу Чимина острыми осколками, словно тысячи невидимых игл пронзили его насквозь. Дыхание перехватило, в легких словно не хватало воздуха, разрывая их изнутри тупой болью. Он не подал виду, стараясь достойно выдержать этот словесный натиск, не дрогнув ни единым мускулом. Но внутри, глубоко в груди, поднимался ком горькой обиды, сдавливающий горло и причиняющий адскую, почти физическую боль. Сердце болезненно сжалось, пропустив удар, и дышать стало еще труднее. «Место… Какое ещё место?» – пронеслось в голове, но вслух Чимин ничего не сказал, лишь плотнее сжал губы. — Мальчики, — в напряжённую атмосферу столовой, где, казалось, вот-вот должны были вспыхнуть искры и разгореться пожар открытой вражды, ворвался спокойный, чуть ироничный голос. Высокий омега, словно ангел-хранитель, материализовался в дверном проёме. — Разойдитесь по своим углам, ироды, — Сокджин, невозмутимый, словно ничего не произошло, поставил свою лёгкую дорожную сумку с халатом рядом с небрежно брошенным на пол дипломатом Чимина. Он просунул свои тонкие, но сильные руки между двумя нахохлившимися, как взъерошенные коты, «детьми» и развёл их в разные стороны. Как старшему из троицы, ему часто приходилось брать на себя роль миротворца, присматривая за этими двумя вечными спорщиками. Когда они были младше, драки между Чимином и Тэхёном вспыхивали регулярно, по любому поводу – из-за внимания старших, просто так, из вредности. А сейчас им уже по двадцать пять, взрослые, казалось бы, мужчины, а они всё такие же неисправимые. Хотя, надо отдать им должное, спорить и огрызаться друг на друга они стали гораздо меньше, но, видимо, сегодня был не тот день. — Тэхен, пойдём со мной, — Ким-старший, мягко улыбаясь, положил тёплую ладонь на хрупкое плечо младшего омеги, подталкивая его к выходу из столовой. — Нам нужно спокойно поговорить наедине, как взрослым людям, а Чимин пока соберёт свои вещи и свяжется с ребятами из банды, хорошо? — Я никуда не поеду, — уже не так яростно, но всё ещё с упрямой гримасой на лице, буркнул омега. Он перестал воинственно выгибать спину, но низкое недовольное рычание всё ещё срывалось с его губ. — Пошли, — Джин, проигнорировав его протесты, снова широко и успокаивающе улыбнулся и, окончательно развеяв напряжение своей уверенной, спокойной манерой, скрылся за дверью спальни, уводя за собой все еще сопротивляющегося «тигренка» и оставляя Чимина одного посреди комнаты. — Сука, — злобно процедил Чимин сквозь зубы, и в порыве внезапной ярости маленькие фарфоровые фигурки ангелов полетели со стола и разбились вдребезги о пол. Тишина, внезапно воцарившаяся после грохота разбитой керамики, словно плотная, вязкая субстанция, давила на уши, разрасталась вокруг, словно зловещая тень в знойный полдень. Чимин застыл посреди комнаты, оглушённый не столько звуками, сколько горькими словами Тэхена. «Вспомни своё место, Пак». Эхом отдавалось у него в голове, раз за разом прокручиваясь, словно заезженная пластинка. Они знакомы с детства, росли бок о бок, вместе лазали по деревьям, делили последний кусок хлеба в голодные времена, прошли, как говорится, огонь и воду, а теперь такое? «Какое ещё место?» – недоумевал Чимин, чувствуя, как нарастает волна обиды. Рука непроизвольно сжалась в тугой кулак. Обида, словно ядовитый плющ, душила его изнутри, оплетая сердце, но поверх неё, сквозь горечь разочарования, пробивалось что-то ещё, более сильное и обжигающее. Ярость? Разочарование? Чимин не мог сразу понять. Он всегда наивно считал их дружбу нерушимой, монолитной, чем-то само собой разумеющимся, а тут, оказывается, существуют какие-то «места», чёткие невидимые границы, которые он, Пак Чимин, не должен, видите ли, пересекать. С грохотом отодвинув стул, Чимин, тяжело дыша, подошёл к окну. Стекло было прохладным, успокаивающим. Город внизу, раскинувшийся под ним огромным муравейником, жил своей обычной, неспешной жизнью. Машины спешили по бесконечным улицам, пешеходы сновали туда-сюда, поглощённые своими заботами. И никто из них, никто в этом огромном, шумном городе не догадывался о маленькой личной драме, разыгравшейся сейчас в этой уютной на первый взгляд квартире. Никто не видел слёз, горячих и горьких, которые Чимин отчаянно, до боли в глазах, пытался сдержать, не желая признавать собственную уязвимость. Он, конечно, понимал, что Тэхен сейчас сломлен, зол и до ужаса напуган. Болезнь, как безжалостная волна, выбила его из привычной колеи, лишила ощущения контроля над собственной жизнью, над собственным телом. И, как любой загнанный в угол, раненый зверь, он огрызается, защищаясь от мнимой опасности, на тех, кто искренне пытается ему помочь. Но это, как ни крути, не оправдывало его жестоких, несправедливых слов. «Место…» – продолжало пульсировать в голове. Сделав глубокий успокаивающий вдох, Чимин постарался обуздать нахлынувшие эмоции, отодвинуть обиду и ярость на второй план. Он не позволит сиюминутным чувствам взять верх над здравым смыслом. Сейчас нужно действовать рационально, с холодной головой. Тэхену отчаянно нужна помощь, и он, Пак Чимин, во что бы то ни стало добьётся своего и получит эту помощь, даже если придётся, как он и обещал себе, тащить его в проклятый самолёт силой, вопреки его протестам и упрямству. Дружба есть дружба, а друзей в беде не бросают, даже если эти друзья ведут себя как капризные, озлобленные идиоты.

☾

28 ноября, 2020.

«Заканчивается посадка на рейс 70698 Инчхон – Нью-Дели.

Просим пассажиров пройти к выходу номер семь для предъявления своих билетов и сдачи багажа».

Огромное, ярко освещённое пространство международного аэропорта Инчхон пульсировало симфонией звуков. Воздух наполнял низкий, непрерывный гул разговоров, прерываемый отчётливыми всплесками человеческих эмоций. Душераздирающие рыдания девушки, прощающейся со своим парнем, прорезали общий шум, а заразительный детский смех эхом разносился откуда-то из глубины терминала. Повсюду люди спешили, толкая перед собой чемоданы на колёсиках с решительным видом или, возможно, с ноткой отчаяния. За стеклом стойки «Потерянные и найденные вещи» одиноко лежала соломенная шляпа с выцветшей голубой лентой – молчаливое свидетельство пропущенного рейса или минутного отвлечения в хаотичном балете аэропорта. Аэропорт Инчхон был поистине огромным, настоящим собором путешествий. Высокие потолки были усыпаны рядами ярких прожекторов, освещавших нескончаемый поток людей. Длинные стены были увешаны постоянно меняющимися дисплеями с информацией о рейсах, их цифровые символы мерцали и обновлялись, создавая ощущение порядка в этой оживлённой обстановке. Впервые войдя внутрь, я испытал сенсорную перегрузку. В воздухе витал сложный коктейль из дорогих духов, смешивавшихся со слабым медицинским запахом дезинфицирующего средства – напоминанием о постоянных усилиях по поддержанию гигиены на этом глобальном перекрёстке, где поверхности протирали каждые три часа.

«Объявляется посадка на рейс 70693 Инчхон – Амстердам.

Просим пассажиров пройти к выходу двадцать восемь для сдачи багажа и предъявления билетов».

Тэхён ссутулил плечи и натянул капюшон толстовки на голову, пытаясь спрятаться в себе. Он всё ещё не мог понять, как двум его ближайшим друзьям, практически членам семьи – ну, один из них был на грани исключения из списка «перспективных членов семьи», – удалось «убедить» его с настойчивостью, граничащей с принуждением, покинуть страну в переломный момент его жизни. Проехать десятки тысяч километров по континентам и океанам только для того, чтобы принять какие-то лекарства. Абсурдность ситуации казалась ему кульминацией шутки, в которой он не участвовал. — Не сутулься, — голос Чимина был мягким, но твёрдым, и он слегка подтолкнул Тэхёна, который сгорбился. Он обращался с Тэхёном как с угрюмым тигренком, которым тот, по сути, и был. Тэхён ворчал о мести с тех пор, как ему «предложили» эту поездку, и продолжал ворчать на протяжении всего пути до аэропорта. — Время пролетит незаметно, ты даже не заметишь. Оптимизм Чимина был почти агрессивно-жизнерадостным. — Мой банковский счёт это точно заметит, — парировал Тэхён с сарказмом в голосе, продолжая тащить свой чемодан по полированному полу. Мысль о медицинских счетах, которые уже маячили на горизонте, тяжким грузом лежала у него на душе, даже тяжелее самого чемодана. — О, да ладно тебе, — улыбка Чимина не дрогнула, она была непоколебимым маяком поддержки. — Дай мне свои документы, я займусь регистрацией. Иди, найди себе место и жди меня, я скоро вернусь. — Как пожелаете, босс, — с насмешливым почтением выплюнул Тэхён, развернулся на каблуках и направился к ряду мягких кресел. Он протянул Чимину свой паспорт и посадочный талон, не глядя ему в глаза. В этом ярком, оживлённом здании, где, согласно логике, время должно было ускоряться из-за постоянного движения и неистовой энергии улетающих путешественников, время, казалось, стало тягучим и вязким, еле-еле ползя вперёд. Тэхён плюхнулся на сиденье, спрятавшись в тени большого растения в горшке, в поисках убежища от яркого солнечного света, проникающего сквозь панорамные окна. Ему было неудобно, жёсткий пластик кресла в аэропорту давил на него. Он чувствовал себя беспокойно, как в ловушке. «Сколько это будет длиться?» – пробормотал он себе под нос, глядя вверх, как будто ответ был написан на потолке. Он снова посмотрел на наручные часы, и секундная стрелка с мучительной медлительностью поползла к одиннадцати. В его голове вспыхнула мысль, крошечное бунтарское мерцание. Схватив ручную кладь, он резко встал. «Туалет», – объявил он в пустоту, направляясь в сторону туалетов, обозначенных универсальным символом. «Конечно, за пять минут он меня не потеряет. Он сообразит, что нужно подождать». Несмотря на то, что сама мысль об уходе казалась предательством всего, что он знал и к чему привык, не менее заманчивая идея просто сбежать, пока Чимин занят регистрацией, не привлекала его. Это был странный парадокс. Его словно разрывало на части. Одна часть кричала: «Тот, кто искренне о тебе заботится, делает это из искреннего беспокойства, проглоти свою гордость и просто прими это». Другая часть упрямо настаивала: «Мне и так хорошо, зачем лечиться, если это не принесёт никаких последствий?» И кроме того, у меня есть дела, и нет времени на эту ерунду. Он толкнул тяжёлые двери туалета, не обращая внимания на соседнюю дверь с надписью «Для Омег» на двух других языках и на корейском. Наконец он сделал глубокий вдох. Флуоресцентные лампы, жужжащие над головой, резко контрастировали с естественным освещением, которое он только что оставил позади. Оглушительная какофония аэропорта на мгновение стихла, сменившись стерильной тишиной туалета. Маленький островок временного покоя. — Тебе нужно взять себя в руки, — обратился Тэхён к своему отражению в зеркале при ярком свете. Он выглядел уставшим, с тенями под глазами и глубокой морщиной между бровями. Последние три дня непрекращающихся споров и пассивно-агрессивного сопротивления сказались на нём. В последнее время он так часто хмурился, что на его лбу начали появляться новые тонкие морщинки. Удивительно, но, несмотря на серьёзное выражение лица, которое он пытался сохранить, уголки его губ невольно приподнялись в улыбке. Он не мог не вспомнить беспорядочную сцену сборов с Чимину, и это воспоминание, несмотря на его нынешнюю раздражительность, вызвало у него теплоту и веселье. — Зачем ты собираешь это? — взвизгнул Тэхён, с комичным негодованием поднимая мягкую молочно-белую футболку. Он пытался запихнуть её обратно в ящик комода, тщетно пытаясь спрятать эту вещь среди более «взрослой» одежды. Из нагрудного кармана отвергнутой футболки выглядывал маленький вышитый медвежонок, невинно глядя своими пуговичными глазками. — Я взрослый мужчина! Тэхён продолжил свой театральный протест, по-детски надув щёки. «Пара рубашек на пуговицах, простая белая футболка и брюки. Это всё, что мне нужно. Практично. Эффективно». Чимин, который методично складывал одежду и с особой тщательностью укладывал её в открытый чемодан, сохранял почти пугающее самообладание. Он поднял взгляд, сохраняя на лице тщательно нейтральное выражение. — Да, хорошо, практично и эффективно. Но… мы ведь берём пижаму с мишками, верно? Его тон был обманчиво непринуждённым, но в глазах мелькнул озорной огонёк. — Мы возьмём их, — проворчал Тэхён, запихивая футболку с медведем на самое дно чемодана в надежде, что она утонет под тяжестью другой, более приличной одежды, прежде чем Чимин снова её заметит. — А как насчёт кошачьего фартука? — продолжил Чимин, казалось бы, не замечая растущего смущения Тэхёна. Иногда стратегическая слепота действительно была полезна в их дружбе. — И фартук тоже, — повторил Тэхён, краснея до кончиков ушей. — Чимин! — наконец взорвался он, повышая голос от раздражения. Чимин расхохотался, и его звонкий мелодичный смех наполнил комнату. Он продолжал складывать одежду, казалось, не обращая внимания на притворное возмущение Тэхёна. — Ладно, ладно, тигренок, я перестану тебя дразнить. Больше никаких комментариев. — М-м-м, — промычал Тэхён в ответ, и на его губах помимо воли появилась лёгкая улыбка. Он отвернулся, сосредоточившись на нейтральной точке на стене, но чувствовал присутствие Чимина позади себя и знал, просто знал, что Чимин аккуратно укладывает в чемодан его любимую подушку в форме сердца – подушку, с которой он спал каждую ночь, мягкую, успокаивающую константу в его порой хаотичной жизни. И в этот момент, несмотря на вынужденный отъезд, несмотря на скрытое беспокойство, в сердце Тэхёна начало прорастать крошечное семя благодарности. Может быть, просто может быть, всё это испытание в конце концов окажется не таким уж плохим. Если бы Чимин был рядом, даже на другом конце света, возможно, он смог бы справиться с тем, что ждёт его впереди. Мягкие воспоминания, словно тёплый плед, окутывали Тэхёна, пока он наслаждался тишиной уборной. Звук льющейся воды убаюкивал, смывая остатки усталости после долгого дня. Но звук открывшейся двери резко вырвал его из этого состояния покоя. Выключив кран, он тщательно вытер руки, словно готовясь к важному событию, и подхватил свой небольшой чемодан на колёсиках. Взглянув на часы, он отметил, что провёл в туалете целых пятнадцать минут – целую вечность, когда тебя ждёт друг, а время неумолимо летит. Выйдя из уборной, он замешкался на месте, словно заблудившись в лабиринте собственных мыслей. «И как Чимин умудряется запоминать все эти повороты?» – подумал Тэхён, вспоминая бесчисленные поездки за город, когда Паку удавалось провести их через лес, словно по знакомой тропинке. Здесь же, в аэропорту, все казалось одинаковым, запутанным и абсолютно нелогичным. — Чёрт, — пробормотал он себе под нос, чувствуя нарастающее раздражение. Он остановился посреди людского потока, словно уткнувшись в невидимую стену, и беспокойно огляделся. Вокруг царила суета аэропорта, гул голосов, объявления по громкой связи, и он чувствовал себя крошечным и потерянным в этом огромном пространстве. — Куда теперь идти? Надо было всё-таки взять эту дурацкую карту аэропорта… или хотя бы запомнить этот проклятый номер выхода. Теперь же, как назло, в голове была абсолютная пустота. Тэхён тяжело тащил за собой чемодан, его колёсики недовольно скрипели по гладкому полу. Он вглядывался в мелькающие лица, внимательно оглядываясь по сторонам, пытаясь уловить хоть что-то знакомое. Серые безликие стены, яркие, но совершенно бесполезные указатели, бесконечный поток людей, каждый из которых погружён в свои мысли и заботы, – всё это слилось в один размытый, гудящий фон. В этом хаосе было легко заблудиться, и он так увлекся бессмысленным осмотром, пытаясь хоть за что-то зацепиться взглядом, что не заметил, как свернул не туда. Мысль о том, чтобы подниматься на второй этаж в поисках чего-то совершенно непонятного, показалась ему абсурдной. Он ведь точно помнил, что Чимин ждал его на первом этаже, возле выхода D12. Но теперь… где этот выход D12? Где вообще, чёрт возьми, первый этаж? Сердце начало беспокойно биться, а в груди разлилось неприятное ощущение растерянности. Свернув еще раз за угол, полагаясь лишь на свою интуицию, которая, надо признать, хоть и была порой капризной, но не так уж часто его подводила, Тэ вдруг неожиданно наткнулся на открытую дверь. За ней раздавался звонкий детский смех, веселые голоса и приглушенные, словно издалека, звуки мультфильма. Заинтригованный, он заглянул внутрь и увидел светлую игровую комнату. Маленькое уютное царство ярких, сочных красок, мягких разноцветных ковриков и увлеченных игрой и просмотром детей. По стенам были развешаны забавные рисунки, а в углу в кучу были свалены мягкие игрушки. На большом экране на стене, привлекая всеобщее внимание, шёл мультфильм. — О, это же работа Хосоды Мамору, — воодушевлённо произнёс омега, сразу же узнав уникальный, ни на что не похожий стиль анимации. — «Девочка, покорившая время». На его лице сама собой расцвела улыбка. Он остановился в проходе, прислонив тяжёлый чемодан к ногам, и с искренней, тёплой улыбкой наблюдал за происходящим на экране. Мультфильм, полный невероятной волшебной атмосферы и тонкого, глубокого смысла, всегда вызывал у него самые светлые и нежные чувства. Он погружался в знакомые кадры, на мгновение забывая о суете аэропорта и собственной растерянности. — Аджума, — тихо и немного робко позвал он женщину, которая доброжелательно присматривала за резвящимися детьми. Она была приятной, добродушной на вид, с умиротворяющей мягкой улыбкой в уголках губ и спокойным проницательным взглядом карих глаз. — Можно мне немного посмотреть с ними здесь? — спросил он, стараясь не мешать маленьким зрителям. Женщина обернулась, оценивающе и дружелюбно посмотрела на немного смущённого Тэхёна и слегка, вежливо поклонилась в знак приветствия. — Вы заблудились? — спросила она добрым, успокаивающим голосом, и в ее интонации слышалось скорее мягкое утверждение, чем настоящий вопрос. Кажется, его растерянный вид говорил сам за себя. — Да, — честно признался омега, еще больше смущаясь под ее теплым взглядом. — Я совсем потерялся. Жду друга, а выйти к нему не могу. — Я могу проводить вас к агентам по сопровождению, — предложила женщина, заботливо указывая рукой в сторону светлого коридора позади неё. — Они обязательно помогут вам сориентироваться. — Не стоит, спасибо, — Тэхён мягко покачал головой, вежливо улыбаясь. — Я могу спокойно подождать здесь. Здесь так мило и уютно… и мультфильм такой интересный. — Он немного поколебался, а затем достал из кармана телефон и быстро оплатил пятичасовой абонемент в игровую комнату, убедившись, что это не будет слишком навязчиво и неуместно. — За мной скоро придут, а вы меня и не заметите, — широко и открыто улыбнулся он, наконец-то с чувством лёгкого облегчения занимая удобное место на мягком резиновом коврике из разноцветных пазлов рядом с маленькой группой увлечённо смотрящих мультфильм детей. Он аккуратно поставил чемодан у стены, чтобы никому не мешать, заботясь о комфорте окружающих. Кто бы мог подумать, что обычная, казалось бы, самостоятельная регистрация на рейс окажется таким непростым и ответственным делом. Чимин, всегда самоуверенный и излишне полагающийся на свои силы и безграничные возможности современных технологий, настоял на том, что они без труда справятся сами, без лишних очередей и навязчивой помощи персонала аэропорта. Ха! Как же он ошибался! Очереди к электронным стойкам регистрации здесь оказались ничуть не меньше, а порой даже и больше, чем у обычной стойки регистрации, где вежливо и расторопно работают специально обученные люди. Пак и не заметил, как нервно провёл добрых сорок томительных минут за бессмысленным оформлением каких-то электронных бумаг. Сенсорный экран зависал, система постоянно выдавала какие-то непонятные ошибки, и раздражение неуклонно нарастало. Хорошо ещё, что они предусмотрительно приехали в аэропорт за целых три долгих часа до назначенного времени вылета. Хотя, если Тэхён уже успел где-то невероятно потеряться… В животе Чимина неприятно засосало от нарастающего беспокойства. Наконец, измученный и почти побеждённый глючной системой, закончив мучительную регистрацию и с облегчением получив заветные посадочные талоны, Чимин нервно выдохнул и быстрым шагом направился к мягким диванчикам в небольшом зале ожидания, где они предварительно договорились встретиться. — Тэ, — негромко позвал он, оглядываясь по сторонам. Диванчики казались почти пустыми, людей было на удивление немного, но Тэхёна нигде не было видно. — Тэхён! — снова настойчиво позвал он уже громче, проходя между неровными рядами кресел. Омеги нигде не было. Чимин резко остановился в дальнем углу зала, чувствуя, как внутри нарастает тревога. Он торопливо достал из кармана телефон и дрожащими пальцами набрал знакомый номер Тэхёна. Гудки тянулись мучительно долго, словно насмехаясь, а потом в динамике равнодушно раздался бесстрастный механический голос:

«Абонент занят или находится вне зоны действия сети. Перезвоните позже».

Сердце Чимина болезненно сжалось. — Твою мать, — нервы Чимина, который уже почти успокоился и решил, что всё идёт строго по плану и они спокойно улетят в свой долгожданный отпуск, начали предательски сдавать. — Только попадись мне, я тебе голову оторву… — прорычал он сквозь стиснутые зубы, чувствуя нарастающее раздражение, смешанное с острым беспокойством за пропавшего омегу. Чимин принял молниеносное решение. Багаж нужно немедленно сдать в камеру хранения, чтобы ему было гораздо легче и быстрее передвигаться по огромному, похожему на лабиринт зданию аэропорта в поисках пропавшего без вести омеги. Параллельно он упрямо продолжал звонить Тэхёну, отчаянно надеясь, что тот хотя бы на минуту случайно появится в сети. И еще… нужно срочно позвонить Сокджину. Хоть он и любезно присматривает за их пустующей квартирой, но сейчас вынужден помогать неутомимому Намджуну с какими-то вечно запутанными и неотложными делами их… не то чтобы банды, но, скажем так, весьма «организованного сообщества». Джин всегда умел сохранять невозмутимое спокойствие и неожиданно находить эффективный выход даже из самой безвыходной ситуации. Может быть, у него есть какой-нибудь дельный совет, как найти неуловимого Тэхёна в этом огромном муравейнике аэропорта. — Джин-хён, привет, — сказал Чимин, как только Сокджин ответил на звонок. — Мне нужна твоя помощь. Тэхён пропал в аэропорту. — Что значит «пропал»? — спокойный голос Сокджина немного успокоил Чимина. — Разве вы не должны быть вместе? — Да вот… я зарегистрировался, а он пошёл в туалет и… исчез. Звоню ему, а телефон недоступен. Я уже всё здесь обыскал, нигде его нет. — Спокойно, Чимин, не паникуй. Аэропорт — это не иголка в стоге сена. Подумай, где он может быть. У тебя есть хоть какие-то зацепки? — Ну… он говорил, что пойдёт в туалет, когда мы были возле выхода D12, — вспомнил Чимин. — Может, он пошёл обратно к выходу? — Возможно. Вернись туда, еще раз внимательно осмотри все вокруг выхода. И еще… подумай, что бы делал Тэхён, если бы потерялся. Он у тебя… как ребенок, может, забрел куда-нибудь, где ему интересно? «Как ребёнок…» — эти слова Сокджина неожиданно зацепили Чимина. Точно! Тэхён иногда и правда ведёт себя как ребёнок, особенно когда видит что-то, что его интересует. Мультфильмы… игрушки… яркие вещи… — Игровая комната! — осенило Чимина. — В аэропортах есть игровые комнаты для детей. Может, он забрёл туда? — Вот и проверь, — подтвердил Джин. — И посмотри на информационные стойки. Может, там есть объявления о пропавших людях. — Точно! Спасибо, хён! Я сейчас проверю. Чимин резко оборвал входящий вызов, словно обрывая неприятный разговор, и, лихорадочно торопливо сдав свой небольшой чемодан в автоматическую камеру хранения, помчался обратно в просторный, гудящий главный зал аэропорта. Звонок застал его врасплох, заставив сердце бешено колотиться от тревоги, но сейчас на первом месте было другое – Тэхён. Игровую комнату для детей он мельком заметил где-то на втором этаже, когда они, ещё вместе и вполне мирно, проходили мимо сверкающих витрин магазинов, манящих туристов сувенирами и парфюмерией. Воспоминание об этом мимолетном взгляде теперь стало путеводной нитью. Поднявшись на плавно скользящем вверх эскалаторе, Чимин начал внимательно изучать указатели, висящие под потолком, выискивая заветные слова на фоне мелькающих реклам и названий магазинов. Игровая комната… «детская зона»… вот! Взгляд зацепился за нужную фразу, и он увидел стрелку указателя, украшенного яркими мультяшными картинками – улыбающимися зверушками и разноцветными кубиками. Указатель уверенно вёл в сторону длинного коридора, уходящего вглубь этажа. В груди снова защемило от надежды и беспокойства. Сердце бешено колотилось, как пойманная в клетку птица, отбивая отчаянный ритм в ушах. Он бежал по коридору, то и дело замедляя шаг, чтобы заглянуть в каждую открытую дверь, словно боясь пропустить что-то важное. Магазины одежды с манекенами в нарядных платьях, сувенирные лавки, заставленные пестрыми безделушками, уютные кафе с ароматом свежесваренного кофе – всё проносилось мимо, не задерживая его взгляда. И наконец – сквозь шум аэропорта до него донёсся тихий, но отчётливый звук детского смеха, чистого и заразительного. Перед ним, словно портал в другой мир, возникла большая открытая дверь, за которой виднелись яркие игрушки и резвящиеся малыши, словно пчёлы в улье. Это было то самое место. Заглянув в комнату, Чимин замер на пороге, как вкопанный, забыв о беге и волнении. Внутренний хаос мгновенно утих, сменившись ошеломляющим облегчением. И тут он увидел его. Тэхён сидел прямо на полу, на мягком коврике из разноцветных пазлов, в окружении щебечущей стайки маленьких детей и увлеченно смотрел на большой плоский экран, висевший на стене. На экране сменялись кадры какого-то яркого мультфильма, привлекая детское внимание. Рядом с Тэхёном, скромно прислонившись к стене, стоял его чемодан, словно молчаливый свидетель происходящего. На лице омеги сияла безмятежная, искренняя улыбка, словно ничто в мире не могло омрачить этот момент. Он выглядел абсолютно счастливым, расслабленным и совершенно невозмутимым, словно вчерашняя буря с их ссорой осталась где-то в далёком, нереальном прошлом. Чимин облегченно выдохнул, выпуская вместе с воздухом накопившееся напряжение, и медленно, осторожно вошел в игровую комнату, словно боясь спугнуть эту идиллическую картину. Тэхён, казалось, ничего не замечал вокруг, полностью погрузившись в яркий, динамичный мир анимации и увлеченно наблюдая за происходящим на экране вместе с детьми. Чимин, стараясь не привлекать внимания, тихо подошел ближе и, опустившись на корточки, сел рядом с ним на край коврика. Теперь он мог рассмотреть его поближе, заметить лёгкую тень усталости в уголках глаз, но общее впечатление было умиротворённым. Что же произошло за те часы, пока они были порознь? — Тэ, — мягко позвал он. Тэхён вздрогнул и обернулся. Его глаза расширились от удивления, а на лице появилась виноватая улыбка. — Чимин? Ты уже здесь? А я… я тут мультик смотрю, — пролепетал он, словно оправдываясь. — Такой интересный… «Девочка, покорившая время». Ты смотрел? Чимин молча смотрел на него несколько секунд, стараясь сдержать одновременно раздражение и облегчение, которые боролись внутри него. Затем, не выдержав, он улыбнулся и притянул Тэхёна к себе, крепко обнимая. — Я чуть с ума не сошёл, пока тебя искал, — прошептал он, прижавшись щекой к его макушке. — Я думал, ты опять куда-нибудь убежал, как в прошлый раз в парке аттракционов. — Прости, — тихо сказал Тэхён, обнимая Чимина в ответ. — Я просто… засмотрелся. И немного заблудился. Но здесь так хорошо… и показывают мультики. — Хорошо? — переспросил Чимин, отстраняясь и глядя ему в глаза. — Тэ, мы в аэропорту, наш самолёт через два часа. А ты тут мультики смотришь, пока я тебя по всему аэропорту ищу! — Но я же ничего не пропустил, — виновато улыбнулся Тэхён. — Я оплатил абонемент на пять часов, могу смотреть и дальше, если хочешь. Чимин закатил глаза, но снова улыбнулся. Что с ним поделаешь? Этот неисправимый ребёнок умел находить радость в самых неожиданных местах. — Ладно, потом досмотришь, — сказал Чимин, поднимаясь и помогая Тэхёну встать. — Пошли, нам ещё нужно дойти до выхода на посадку. И, пожалуйста, больше никуда не пропадай. Хотя бы до самолёта. — Хорошо, — кивнул Тэхён, беря свой чемодан. — Больше не буду. А этот мультик ты потом посмотри, он правда хороший. Чимин вздохнул и взял Тэхёна за руку, чувствуя, как тонкие пальцы омеги дрожат в его ладони. Они вышли из шумного игрового зала, оставив позади мигающие экраны и оглушительные звуки автоматов, и направились обратно к эскалатору. В зале ожидания их ждал полный эмоций отпуск, который начался с приключений еще до взлета. И Чимин, бросив взгляд на надувшегося Тэхёна, знал, что с этим омегой скучать точно не придется, даже если иногда это веселье слишком сильно бьет по нервам. — Подождите! — кричит Чимин, задыхаясь, когда они подбегают к стойке регистрации на рейс. Он чувствует, как сердце колотится в груди, а лёгкие горят от быстрого бега. — Мы задержались, простите, вот наши посадочные талоны. Девушка за стойкой с бейджиком «Ли Субин» устало отрывается от экрана компьютера и поднимает взгляд. Она слабо улыбается, принимая протянутые документы и осматривая запыхавшегося Пака и стоявшего рядом Тигра, который, надувшись, что-то бормотал себе под нос, отвернувшись от альфы. Ли Субин замечает их состояние и понимающе хмыкает. — Ещё бы чуть-чуть, — говорит она, пробивая посадочные талоны. — Рейс на Торонто, верно? Вы последние. Чимин выдыхает с облегчением. — Да. Простите, что доставил неудобства. Блондин бросает взгляд на омегу, стоящего рядом, и в его взгляде сквозит явное недовольство. Тэхён вздрагивает, словно почувствовав на себе тяжелый взгляд, и еще сильнее надувает губы. По телу омеги пробегает волна мурашек от резкого тона и пристального взгляда альфы. Он не поворачивается, демонстративно рассматривая информационное табло над стойкой. — Я не виноват, — бурчит Тэхён, делая вывод вслух, но так, чтобы Чимин услышал. Он демонстративно отворачивается, скрестив руки на груди. — Мы потом с тобой это обсудим… — тихо, но настойчиво цедит Чимин, стараясь сохранять самообладание в общественном месте. Его альфа-инстинкты подсказывают ему взять ситуацию под контроль, но он сдерживается, понимая, что сейчас не время и не место для разборок. — Проходите, всё в порядке, — отвлекает их от назревающего спора девушка-контролёр, возвращая им посадочные талоны и паспорта. — Вы сдали багаж? — Да, перед тем, как прийти сюда, — отвечает Чимин, стараясь говорить как можно вежливее, несмотря на внутреннее раздражение. — Тогда всё хорошо. Удачного полёта, — улыбается Ли Субин, провожая их взглядом. Чимин кивает в знак благодарности и берёт Тэхёна за руку, на этот раз крепче, чем раньше, словно боясь, что омега снова куда-нибудь убежит. Тэхён идёт рядом, всё ещё надувшись, но уже не сопротивляется. Они проходят через автоматические ворота и оказываются в длинном коридоре, ведущем к рукаву самолёта. Наконец-то они оба занимают места, соответствующие купленным билетам, – первый класс. Кожаные кресла кажутся невероятно удобными, места для ног предостаточно, а персональный экран развлекательной системы просто огромен. Дорого и богато, как любит говорить Чимин, хотя Тэхён не всегда понимал, зачем тратить столько денег на перелёт. Но сейчас, погружаясь в мягкое кресло, омега признаёт, что комфорт действительно подкупает. Тэхён достаёт из ручной клади свою маленькую плюшевую подушку в виде сердечка и крепко прижимает её к себе. Это его талисман, который сопровождает его во всех поездках, и сейчас он, кажется, особенно нуждается в утешении. — Тэ, — Чимин, устроившийся в соседнем кресле, слегка касается руки омеги, пытаясь привлечь его внимание. — Отстань, я сплю, — бурчит Тэхён, отворачиваясь к иллюминатору и закрывая глаза. Он не хочет разговаривать, не сейчас. Ему нужно время, чтобы успокоиться и переварить всё, что произошло. Чимин вздыхает, понимая, что сейчас лучше не настаивать. Он откидывается на спинку кресла и включает экран развлекательной системы, но не выбирает фильм или игру. Вместо этого он просто смотрит в окно, наблюдая, как по взлётно-посадочной полосе курсируют машины и как персонал аэропорта готовится к вылету. На борту раздается голос капитана, сначала на корейском, а затем на английском, который просит пристегнуть ремни безопасности и сообщает, что скоро начнется взлет. Приятный голос молодой стюардессы, рассказывающей о правилах поведения на борту, и легкая ненавязчивая музыка создают атмосферу спокойствия и умиротворения. Но внутри Тэхёна бушует буря. Как только самолёт взлетит, пути назад уже не будет. Тэхена ждут полгода адских мучений и новая жизнь, обещающая немало проблем. И дело не только в том, что он проспал время посадки, увлекшись игрой в аэропорту. Это лишь маленькая искра в костре их нарастающего напряжения. На самом деле, причина их ссоры была гораздо глубже и серьезнее. Этот "отпуск" на самом деле не был отпуском в обычном понимании этого слова. Это был побег. Побег от проблем, от обязательств, от той жизни, которая стала для Тэхёна невыносимой. И Чимин, возможно, не до конца понимал всю тяжесть этого решения, но он согласился, потому что любил Тэхёна, несмотря на все его недостатки и капризы. Тэхён открывает глаза и бросает взгляд на Чимина. Альфа сидит, откинувшись в кресле, и смотрит в окно, его лицо кажется задумчивым и даже немного печальным. Внезапно Тэхёна пронзает чувство вины. Ведь это он был инициатором этой поездки, он уговорил Чимина бросить все и уехать. И теперь, когда они уже почти в воздухе, его начинают терзать сомнения. Правильно ли они поступают? Не будет ли это еще большей ошибкой, чем остаться? — Чимин… — тихо зовет Тэхён, нарушая молчание. Альфа поворачивает голову и смотрит на него, в его глазах читается усталость, но и какая-то нежность. — Что, Тэ? Уже проснулся? — Прости, — шепчет омега, опуская глаза. — Я не хотел, чтобы мы опоздали. Просто… увлёкся. Чимин усмехается, слегка качая головой. — Я понял, что увлекся. Ты всегда увлекаешься, когда дело касается игр. Но в следующий раз смотри на часы, хорошо? Мы чуть не опоздали на самолёт. — Хорошо, — кивает Тэхён, чувствуя, как напряжение немного спадает. — И прости, что накричал на тебя. Я просто… нервничаю. — Я знаю, — Чимин берёт его за руку и сжимает её в своей. — Я тоже нервничаю. Но мы справимся, Тэ. Вместе. Тэхён смотрит в глаза Чимину и видит в них уверенность и поддержку. И на мгновение все его страхи отступают. Он знает, что Чимин всегда будет рядом, что бы ни случилось. И, может быть, эта поездка действительно станет началом новой жизни, пусть и полной проблем, но жизни, которую они проживут вместе. — Ты думаешь, там будет хорошо? — спрашивает Тэхён, глядя в окно, за которым уже начинают появляться огни вечернего города. — Я уверен, что это будет как минимум интересно, — отвечает Чимин, улыбаясь краешком губ. — А с тобой, как я уже сказал, скучно точно не бывает. Даже если иногда это выводит из себя. Тэхён слабо улыбается в ответ, чувствуя себя немного лучше. Он прижимается головой к плечу Чимина и закрывает глаза. Звук запускающихся двигателей самолёта становится громче, самолёт начинает разгоняться по взлётно-посадочной полосе. Тэхён глубоко вдыхает и выдыхает, стараясь отпустить все свои тревоги и сомнения. Впереди их ждёт что-то новое, неизвестное, и, возможно, именно это им сейчас и нужно. Новая страница, новый шанс, новая жизнь. И они отправляются навстречу этому вместе.