Легенда о семи псах востока

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ ЛЕТ НАЗАД

ЛЕТО, 2006

Солнце уже вовсю заливало комнату тёплым золотистым светом, когда Джин наконец-то продрал глаза. Сонно моргая, он уставился в потолок, испещрённый трещинками, напоминающими замысловатые ветви старого дерева. Запах свежих оладий с яблоками щекотал ноздри, заставляя желудок радостно урчать. Деревня… Как же здесь хорошо, спокойно и уютно. В городе он бы сейчас спешил, собираясь на какие-нибудь бессмысленные летние курсы, которые родители сочли «полезными для развития». А здесь – тишина, только птицы за окном весело перекликаются, и бабушкин голос, такой родной и мягкий, словно летний ветерок. — Джин-и, твои любимые оладушки с яблочным джемом готовы, просыпайся, — снова позвал ласковый голос. Мальчик сладко потянулся, раскинув руки по обе стороны большой кровати. Недавно закончились занятия в школе, и родители, щедро хвалившие его за усердие, буквально завалили его новыми вещами в награду за отличное окончание средней школы и поступление в престижную старшую школу, о которой он так мечтал. Но сейчас все эти новые джинсы и модные рубашки казались какими-то далёкими и ненужными. Здесь, в деревне, лучшей одеждой были старая футболка и шорты, а лучшим развлечением – прогулки по лесу и купание в речке. — Иду, — отозвался он, ловко спрыгивая с кровати. Прохладные половицы приятно кололи босые ступни. Он быстро надел шорты и выскочил из комнаты прямо на кухню, откуда уже доносился аппетитный аромат. На кухне, как всегда, царило утреннее оживление. Бабушка Мия, высокая статная женщина с добрыми морщинками вокруг глаз, хлопотала у плиты, переворачивая румяные оладьи на сковороде. Бабушка Ирен уже накрывала на стол. Солнце, проникая сквозь занавески, играло бликами на посуде. — А вот и соня проснулся, — заметила альфа, как только Джин переступил порог кухни. — Совсем разленился на каникулах. — Бабуля, ну какие каникулы без лени? — Джин подошёл и обнял её за плечи. — И вообще, я ещё не разленился, я просто… экономлю энергию. — Экономить, — усмехнулась бабушка Мия, не оборачиваясь от плиты, — интересно, на что ты её экономишь? На дискотеку в соседнем селе? Джин смущённо покраснел. Бабушки всегда всё знают. От них ничего не скроешь. И на дискотеку он, конечно, собирался. Вчера вечером, когда небо окрасилось в невероятные оттенки розового и фиолетового, он случайно услышал, как местные девчонки обсуждают предстоящую дискотеку. И, конечно же, ему захотелось похвастаться перед деревенскими ребятами своими новыми городскими нарядами. Не то чтобы ему было так важно чьё-то мнение, но… интересно же. — Ну, может, и на дискотеку, — проворчал он, — а что такого? — Да ничего, ничего, — засмеялась Ирен, — молодость — дело такое. Гуляй, пока молодой, а потом, как мы с Мией, будешь думать только о внуках. — Ты у нас уже такой большой, скоро совсем забудешь про старушек, — бабушка Мия, наконец закончив с оладьями, повернулась к нему и ласково потрепала по макушке. — Бабушка, — Джин широко улыбнулся, — как я могу вас забыть? Кто же тогда будет печь мне такие вкусные оладьи? — Вот скоро вырастешь, уедешь куда-нибудь далеко, и мы тебе будем не нужны, — подхватила бабушка, — вот увидишь. Как только закрутит тебя городская жизнь, так и забудешь про деревню и про нас. — Не-а, — промычал Джин, обнимая бабушек по очереди, — не забуду. Я всегда буду к вам приезжать. Каждое лето. И не только летом. И зимой тоже. Кто же тогда будет рассказывать мне сказки на ночь? И кто будет учить меня рыбачить? И кто будет… кто будет готовить такие замечательные блинчики? — Твой супруг? — улыбнулась бабушка Мия, лукаво глядя на него. Джин на мгновение задумался. Супруг… Это звучало как-то… по-взрослому. И отстранённо. Сейчас его больше интересовали оладьи и речка, чем мысли о супругах. Но слова бабушки почему-то засели у него в голове. — Тогда, бабушка Мия, будь моей женой, твои блинчики с яблоками — самые лучшие, — пошутил подросток, заливаясь смехом и отправляя в рот большую спелую ягоду. — Извини, дружочек, — Ирен добродушно улыбнулась, — но Мия уже моя жена. И я не позволю ей изменять мне с тобой даже ради блинчиков. Джин фыркнул, но продолжал широко улыбаться. Этот маленький солнечный мальчик всегда улыбался во все свои двадцать восемь зубов, излучая всем своим телом те светлые чувства, на которые только способен омега в его возрасте. И это было последнее лето, когда огоньки в его шоколадных глазах танцевали от счастья беззаботного детства. Последнее лето… Он еще не до конца понимал это, но где-то глубоко внутри уже чувствовалось легкое щемящее предчувствие перемен. За завтраком разговор плавно перешёл на обсуждение планов на день. Бабушка Мия предложила пойти в лес за грибами и ягодами, Ирен звала на речку – учить его новым рыболовным хитростям. Джин разрывался между этими заманчивыми предложениями. — А может, сегодня на речку, а завтра в лес? — предложил он, стараясь никого не обидеть. — Мудрое решение, — одобрила бабушка, — так и сделаем. Сегодня рыбалка, завтра — лес. А послезавтра… что у нас послезавтра? — Послезавтра — дискотека в Букчон, — подсказала Мия, — если наш модник туда собирается. Джин снова покраснел. Ну почему они так говорят о дискотеке? Это же просто… просто интересно посмотреть, что там и как. И новые вещи показать, да. Конечно, он не стал признаваться в этом бабушкам. — Да какая там дискотека, — отмахнулся он, — просто так… если будет скучно. — Ну-ну, — протянула бабушка Мия с лукавой улыбкой, — ему скучно… мы-то знаем, что тебе никогда не бывает скучно. Это лето было особенным. Последним летом беззаботного детства. Впереди – второй год старшей школы, новые друзья, новые заботы. Солнце безжалостно палило, окутывая тяжёлым, гнетущим жаром. Лето в деревне было прекрасным временем бесконечного дневного света, но сегодня щедрость солнца казалась скорее нападением. Оно обжигало обнажённую кожу с такой яростью, что даже тем, кто привык к его летнему зною, было не по себе. Под хлипким навесом балкона Сокджин чувствовал лишь слабое облегчение. Казалось, что сам воздух мерцает от жара, исходящего от каждой поверхности, создавая отчётливое впечатление, что стоишь прямо перед ревущей печью. Отдалённые смех и всплески, доносившиеся из импровизированного канала, мало помогали развеять это ощущение; если уж на то пошло, блестящие от пота тела на песчаных берегах только усиливали чувство, что тебя медленно поджаривают. Погрузившись в туманную, залитую солнцем дремоту, Сокджин вздрогнул от голоса, раздавшегося сверху. «Привет». Звук был неожиданным, резким, прорезавшим сонное послеобеденное гудение. Сокджин резко выпрямился, моргая от внезапного яркого света. — Мы… мы знакомы? — он прищурился, его тёмные глаза пытались привыкнуть к свету, который больше не был приглушён тенями навеса и бил прямо в лицо. — Нет, — последовал ответ. В поле его зрения появилась фигура, которая была выше его как минимум на голову и заслоняла от яркого света. Сокджин почувствовал облегчение, когда на него упала тень, приглушив пронзительную яркость. Он наконец-то полностью открыл глаза, чтобы посмотреть, кто прервал его солнечные грёзы. Он не ожидал… этого. Перед ним стоял человек, который выглядел так, будто сошёл со страниц книжки. Одетый в простую свободную белую футболку и выцветшие пляжные шорты, светловолосый альфа излучал непринуждённое обаяние. В нём было что-то по-настоящему притягательное, зарождающаяся, едва заметная аура, которая отличала его от других деревенских парней, которых знал Сокджин. Дело было не только в его поразительных чертах лица, острых углах подбородка, смягчённых юношеской полнотой щёк, или в том, как солнечный свет играл золотом в его волосах. Было что-то более глубокое, невысказанная энергия, которая бурлила под поверхностью. — Я Ким Намджун, — сказал альфа приятным баритоном, удивительно низким для человека, который выглядел едва ли старше его самого. Уголки его губ дрогнули, а затем растянулись в широкой обезоруживающей улыбке. Сверкнув белыми зубами — более острыми, чем у большинства, — Сокджин отметил это с чем-то похожим на восхищение. — Привет, — выдавил Сокджин, приподнявшись на локтях. Первоначальное удивление прошло, сменившись неуверенным любопытством. — Я Ким Сокджин. Приятно познакомиться. Казалось, что мир замедлился, смягчился по краям. Сокджин ощутил странную невесомость, словно оторвался от гнетущей жары и ленивого ритма дня. Он заворожённо наблюдал, как Намджун присел на край балкона, и деревянные доски тихо скрипнули под его весом. Улыбка Намджуна не дрогнула, его взгляд был устремлён на Сокджина с напряжённостью, которая одновременно нервировала и странно притягивала. Сокджин понял, что у него необычный оттенок карих глаз – почти золотистый, с янтарными вкраплениями, как у дракона, поймавшего свет. Казалось, они светились внутренним теплом, гораздо более сильным, гораздо более успокаивающим, чем безжалостное солнце, палящее сверху. Сокджин почувствовал, как его затягивает, всё глубже и глубже в пленительные глубины этих глаз. Намджун заговорил, его слова лились оживлённым потоком, перемежаясь восторженными жестами. Сокджин уловил звук его голоса, ритм его речи, но его разум, казалось, был поглощён, заворожён тёплым взглядом Намджуна. — …и вот я подумал, что мы все должны пойти сегодня на дискотеку. Ты ведь пойдёшь, да? — закончил Намджун, наконец-то разорвав зрительный контакт и плавно поднявшись на ноги. — Дискотека? — Сокджин моргнул, на мгновение потеряв ориентацию, и вернулся в реальность, слегка вздрогнув. — О, да. Деревенская дискотека. Он почти забыл о ней, погрузившись в неожиданную встречу. — Да! Должно быть весело. Все будут там, — Намджун улыбнулся, заражая всех своей энергией. — Так что, увидимся на дискотеке в семь? — Ага, — кивнул Сокджин, всё ещё слегка ошеломлённый, и тихо пробормотал: Намджун сделал паузу, затем наклонился ближе, внезапно протянув руки. — Эй, Джин, — сказал он, слегка понизив голос, утратив часть прежнего воодушевления, став мягче, интимнее. Тёплые, удивительно большие руки обхватили лицо Сокджина, нежно, но уверенно, удерживая его в настоящем моменте. Большие пальцы Намджуна слегка коснулись его скул — мимолетное, невесомое прикосновение, от которого Сокджин вздрогнул. — Очнись, — тихо усмехнулся Намджун, и уголки его глаз сморщились. — Ты так и будешь сидеть здесь и мечтать до утра. Лицо Сокджина вспыхнуло румянцем, жар быстро распространился от шеи к кончикам ушей. Руки Намджуна были невероятно мягкими, невероятно тёплыми. Они идеально легли на его щёки, словно были на своём месте. В его голове промелькнула нелепая, нелогичная мысль: «Я мог бы оставаться в таком положении вечно.» Его сердце замерло, а затем забилось в бешеном ритме, отдаваясь глухим стуком в рёбрах. Смятение боролось со странным, воодушевляющим ощущением… чего-то. Он не мог назвать это, не мог уловить вихрь эмоций, бушующих внутри него. — Я не… отвлекся, — запнулся Сокджин, поднимаясь на ноги и внезапно остро осознавая неловкость ситуации, румянец на своем лице и теплоту прикосновений Намджуна. — Я просто… думал. — О, правда? — улыбка Намджуна стала шире, в его золотистых глазах мелькнуло озорство. Он убрал руки и засунул их в карманы шорт. — О чём ты думаешь? — О… о том, что надеть, — выпалил Сокджин первое, что пришло ему в голову. Это прозвучало нелепо даже в его собственных ушах, но он не мог придумать ничего другого, чтобы отвлечь внимание Намджуна и унять тревожное чувство в животе. Брови Намджуна слегка приподнялись, но он не стал настаивать. — Хорошо, — сказал он с игривой ноткой в голосе. — Тогда я оставлю тебя наедине с этим. Не хочу, чтобы ты пропустила дискотеку из-за того, что не смогла выбрать наряд. — Он ухмыльнулся, и его очаровательные клыки сверкнули в ослепительной, слегка хищной улыбке. — Увидимся позже, Джин. С этими словами он развернулся и ушёл, оставив Сокджина стоять на балконе и моргать от внезапной потери его присутствия. Солнце внезапно показалось ещё более жарким, а воздух – более тяжёлым. Сокджин смотрел вслед Намджуну, пока тот не скрылся из виду – высокая светловолосая фигура, растворяющаяся в пятнистом солнечном свете, проникающем сквозь деревья, растущие вдоль деревенской улицы. Он коснулся своих щёк, всё ещё слегка покалывающих в тех местах, где касались руки Намджуна. Что это было? У него странно перехватило дыхание, как будто он только что пробежал длинную дистанцию, хотя весь последний час он практически не двигался. Он посмотрел на свою одежду – выцветшую футболку и поношенные джинсовые шорты. Вполне подходящая для жаркого летнего дня в деревне. Но совершенно неподходящая для дискотеки. Он должен был найти что-нибудь… лучшее. Что-нибудь… достойное.

☾

Мягкий гул кондиционера резко контрастировал с какофонией, которую Намджун оставил позади в Сеуле. Выйдя из элегантного чёрного седана, он почувствовал, что воздух здесь другой – более чистый, свежий, с запахом сосны и влажной земли. Он потянулся, чувствуя лёгкую боль в затёкших от поездки конечностях, и посмотрел на раскинувшееся за городом поместье, которое должно было стать их временным убежищем. Это был не обычный семейный летний отпуск за границей из-за неожиданного визита отца в больницу. Но если честно? Намджун втайне почувствовал облегчение. Отменённая поездка в Европу превратилась в это – в отдых в семейном поместье, в двух шагах от города, но в другом мире. И, что ещё лучше, перенесённая встреча с инвесторами означала, что его отец сможет работать в тишине загородного дома, а у Намджуна будет много свободных летних дней. Дни, которые должны были стать в разы лучше. Хосок скоро приедет. Лето с лучшим другом вдали от удушающей городской жары и изнурительного школьного расписания уже рисовало в воображении Намджуна яркие картины. У них были планы. Свободные планы, в основном связанные с видеоиграми, ночными разговорами и исследованием окрестностей поместья. Счастливые, простые летние планы. До него. Сокджин. Само это имя звучало как мелодия, нежный шёпот чего-то совершенно пленительного. Намджун не ожидал такого летнего сюрприза. Он бродил по садам поместья, якобы чтобы «подышать свежим воздухом» после поездки на машине, когда увидел его. Разумеется, у розовых кустов. Сокджин, словно сотканный из лунного света и самих роз, был неземной красоты, от которой у Намджуна перехватило дыхание. В его глазах, похожих на мягкие шоколадные лужицы, светилась нежная доброта, которая была бальзамом для обычно беспокойных мыслей Намджуна. А запах… розы, да, но более глубокие, насыщенные, переплетающиеся с чем-то пьяняще-сладким и землистым, что вызвало у него мгновенную, инстинктивную реакцию. Его внутренний волк – та первобытная, инстинктивная часть его, которая с каждым годом, с тех пор как ему исполнилось десять, пробуждалась всё сильнее, – вырвался наружу. Не просто скулёж, не просто рычание, а полноценный, проникающий в душу вой, полный узнавания, нужды. Он эхом отдавался в костях Намджуна, первобытная симфония, требующая внимания, требующая близости. Он вырос, зная, что он альфа, что в его жилах течёт сильная кровь, что ему суждено быть лидером, доминировать. Но, стоя там, прикованный к месту силой реакции своего волка на Сокджина, Намджун почувствовал, как разворачивается другая судьба. Тихое, мощное осознание. Пара. Это слово не сформировалось в его сознании, но оно отозвалось в нём глубоким, резонирующим аккордом, который вибрировал неоспоримой истиной. С этого момента всё изменилось. Летние планы, видеоигры, бесцельные прогулки – всё отошло на второй план. На первом плане был Сокджин. Его улыбка, то, как его пальцы аккуратно подрезали кусты роз, мягкий тембр его голоса, когда он разговаривал с садовником. Намджун наблюдал за ним с приличного расстояния, чувствуя, как его переполняет волнующая, нервная энергия. Ему нужно было узнать его. Он должен был узнать его. И, как учил его отец, видя цель, преодолевая препятствия, Намджун начал разрабатывать стратегию. Операция «Победить Сокджина» была начата тихо и решительно. Хосок, его напарник по бесчисленным детским проделкам, сыграл решающую роль в этой новой, гораздо более сложной операции. Поездка в город была якобы за припасами – закусками, новыми игровыми картриджами, обычными летними принадлежностями. Но среди пакетов с чипсами и контроллерами были тщательно отобранные вещи для преображения Намджуна. Хосок, благослови его вечно озорное сердце, сразу понял невысказанную просьбу. Вернувшись в свою комнату, которая казалась слишком большой для одного человека, Намджун нервно расхаживал перед зеркалом в полный рост. Хосок сидел на плюшевом бархатном шезлонге, вихрь рыжих волос и бесконечной энергии, и тщательно наносил на губы какой-то мерцающий блеск. — Я ведь не выгляжу глупо, Хо? — Намджун резко развернулся, приняв, как он надеялся, небрежно-уверенную позу, но, вероятно, это выглядело так, будто он слишком старается. Он принял душ, тщательно уложил волосы (с помощью небольшого количества позаимствованного средства из ванной матери, о чём он тщательно умолчал перед Хосоком) и надел новую футболку, на которой настоял Хосок – что-то «безупречно крутое», судя по всему. Хосок перестал наносить блеск для губ, наклонил голову и пристально посмотрел на Намджуна с сосредоточенностью опытного арт-критика. — Чувак, ты выглядишь… вау. Честно. Если бы я не знал, что ты втайне полный придурок, я бы подумал, что ты на самом деле крутой. — Он ухмыльнулся, сверкнув белыми зубами на фоне слегка накрашенных блеском губ. — Попался. Облегчение затопило Намджуна, ослабляя узел тревоги в животе. — Серьезно? Ты так думаешь? — он снова развернулся, ловя свое отражение под разными углами. Он выглядел… по-другому. Более отточенный, более… намеренный. Он все еще выглядел самим собой, узнаваемым Намджуном, но каким-то образом… усиленным. Он подозревал, что это волшебное прикосновение Хосока. — Серьёзно, серьёзно. Расслабься, Джун-а. Ты выглядишь потрясающе. Хотя, — Хосок слегка прищурился, и в глубине его глаз промелькнуло что-то дразнящее, — не слишком ли ты торопишься, Ромео? Уже охотишься на омегу? Тебе же всего пятнадцать. Намджун резко остановился, и румянец залил его шею. — Это не «охота на омегу»! — возразил он, хотя румянец на щеках, вероятно, выдал его. — И папа сказал, что для альф возраст не имеет значения! Дело в связи, в… инстинкте. И я просто… Я хочу узнать его, хорошо? Сокджин… прекрасен. Очень прекрасен. — Он опустился в ближайшее кресло, и плюшевый бархат почти не смягчил внезапную дрожь в его груди. — Его глаза, Хо… они как тёплый шоколад. И он пахнет… розами. Изумительными розами. Джун мечтательно вздохнул, погрузившись в воспоминания о присутствии Сокджина. Хосок фыркнул и бросил в Намджуна маленькую декоративную подушку. Она безобидно отскочила от его груди. — Земля вызывает Ромео! Розы, шоколад, да-да, очень поэтично. Но привет? Альфа и омега, помнишь уроки биологии? Дети, Джун-а. Здесь замешаны дети. Намджун моргнул, выныривая из своих розовых грёз. — Дети? Какие дети? — пробормотал он, краснея всё сильнее. Его разум, обычно такой быстрый и логичный, внезапно опустел. Дети не входили в его тщательно продуманные планы. Планы, которые, по общему признанию, в данный момент не простирались дальше связного «приветствия» Сокджину. Хосок драматично закатил глаза, оттолкнулся от шезлонга и теперь сам расхаживал по комнате. — Ну, конечно! Типа, омега и альфа связываются, а потом… появляются дети. Ну, знаешь, типа… семейные дела. — Он неопределённо взмахнул руками. — Это как бы природа. Намджун уставился на него, как громом поражённый. — Дети? Но… мне пятнадцать! Я сам ещё практически ребёнок! — мысль о детях, настоящих человеческих детях, которые могли бы появиться в результате гипотетического союза между ним и Сокджином, была… ошеломляющей. И немного пугающей. Он вскочил на ноги, взволнованный. — Мы просто… встречаемся на дискотеке! Разговариваем! Может, выпьем кофе! Не… не… дети! Хосок расхохотался, согнувшись пополам и схватившись за живот. — Чувак, ты бесподобен! Посмотри на себя, ты так волнуешься из-за детей! Ты как будто готов покорить мир, а слово «дети» приводит тебя в замешательство! — он выпрямился, всё ещё посмеиваясь, и похлопал Намджуна по плечу. — Расслабься, Джун-а. Я просто прикалываюсь над тобой. Намджун уставился на него, испытывая облегчение, смешанное с возмущением. — Ты такой надоедливый, ты это знаешь? Хосок лишь шире ухмыльнулся. — Да. Это часть моего обаяния. Но если серьёзно, — он слегка посерьёзнел, и в его глазах снова появился озорной блеск, — свидания, да? Ты идёшь на свидание с мистером Розами? — Это не свидание! Это… знакомство. Дружеская встреча! — настаивал Намджун, хотя крошечная, полная надежд часть его отчаянно хотела, чтобы это было свидание. — Как скажешь, Ромео. Дружеская встреча, — повторил Хосок, подмигивая. — Но дружеские встречи обычно включают в себя… ну, ты понимаешь… — Он заговорщически наклонился к нему, понизив голос до театрального шёпота. — Поцелуи. Намджун поперхнулся и закашлялся. — Поцелуи? Откуда это взялось? Что не так с твоим мозгом, Хо? Он был официально шокирован. Сначала дети, теперь поцелуи. Его план «покорить Сокджина» стремительно превращался в хаотичную мешанину подростковых тревог. Хосок пожал плечами, притворяясь невинным. — Эй, не смотри на меня так! Наён-нуна рассказала мне. Я подслушал её разговор по телефону с подругой. Что-то про «первые свидания» и «поцелуи» и… прочую ерунду, которую я не особо понял. Он драматично вздрогнул. — Взрослая жизнь — странная штука, чувак. Намджун застонал, закрыв лицо руками. — Если нуна узнает, что ты подслушивал её телефонные разговоры и говорил о «поцелуях взасос», ты покойник. Озорная ухмылка Хосока померкла, сменившись выражением искренней тревоги. — Чувак, не говори ей! Пожалуйста, Джун-а? Очень-очень прошу? — он схватил Намджуна за руку и слегка потряс её, глядя на него своими карими глазами, как у щенка. — Клянусь, я больше не буду подслушивать! Обещаю! Просто… не говори Нуне. Она запретит мне выходить из дома на всю жизнь! Намджун наконец-то улыбнулся и игриво оттолкнул Хосока. — Только если ты перестанешь дразнить меня из-за… всего этого. — Он неопределённо махнул рукой между ними, имея в виду все эмоциональные качели, которые он сейчас испытывал из-за Сокджина. — И… и пообещай, что не расскажешь Нуне о… позаимствованном у неё лосьоне для лица. — Он бросил на Хосока многозначительный взгляд. Глаза Хосока расширились в притворном ужасе. — Мои губы на замке! На полном замке! — он изобразил, как застёгивает рот на молнию и выбрасывает ключ. — И… и спасибо, Джун-а. Серьёзно. За… всё. Чон толкнул Намджуна плечом, и в этот редкий момент искренности пробилась обычная игривая болтовня. Намджун улыбнулся в ответ, и его недавнее беспокойство начало рассеиваться, сменяясь приятным теплом. Он всё ещё нервничал перед встречей с Сокджином, и это было ужасно. Но с Хосоком рядом, вооружённым сомнительными советами по свиданиям, почерпнутыми из подслушанных телефонных разговоров и запасов косметики его сестры, всё казалось не таким пугающим. Он тихо усмехнулся. — Не за что, сумасшедший бета. А теперь о тех розах… — он замолчал, и в его глазах вспыхнула новая искра решимости. — Давайте уточним этот план «дружеской встречи», хорошо? Джин был слишком невероятным, и сейчас, одетый в обтягивающие чёрные джинсы, атласную рубашку того же чёрного цвета, расстёгнутую до неприличия так неприлично, что острые ключицы сразу бросались в глаза, и белые кроссовки, он выглядел как ангел, спустившийся с небес, чтобы забрать юную душу альфы и растоптать её своей нереальной красотой. Его волосы были аккуратно уложены, а чокер с фианитовыми вставками, вульгарно подчёркивающий тонкую лебединую шею, стал самым ярким элементом во всём образе омеги, разве что его улыбка была ярче всех звёзд на небе. У Намджуна пропал дар речи, как только он увидел подростка, стоящего у входа в местный клуб. Он и представить себе не мог, что Ким окажется таким. Таким, что никакими земными словами не опишешь. Он нервно сглатывает вязкую слюну, чувствуя, как внизу живота затягивается тугой узел. — Эй, горе-романтик, — Хосок своеобразно поднимает челюсть своего товарища, — так это тот самый омега, по которому ты пускал слюни все эти дни? — Он самый, — повторяет Намджун, шумно выдыхая. — Тогда удачи тебе, а я пошёл! Чон разворачивается на каблуках и уходит вглубь здания, на танцпол, где раскачиваются разгорячённые тела, так долго ждавшие вечера, чтобы наконец-то отвлечься от недельной суеты, которая только может быть в деревне. Намджун собирает в кулак всю свою мужественность, на которую только способен его юный альфа, поправляет и без того аккуратно уложенные волосы, над которыми бета трудился добрых сорок минут, и идёт навстречу своей судьбе. — Привет. — Здравствуй, Намджун. — Ты очень красивый, — альфа прячет глаза, сцепляя руки за спиной. Он чувствует, как вспыхивает его лицо. — И ты тоже, — Джин в ответ широко улыбается. Этой ночью всё по-другому: звёзды гораздо ближе, протяни руку – и коснёшься их, музыка тише обычного, словно приглушённая громким стуком собственного сердца, в котором эхом отдаётся: «навсегда влюблён». — И… эм… ты часто здесь бываешь? — Намджун наконец-то смог поднять глаза, но тут же пожалел об этом. Вблизи Джин оказался еще ослепительнее. Его улыбка была такой искренней, что у Намджуна защемило в груди. — Иногда, когда становится совсем невмоготу от деревенской скуки, — Джин пожал плечами, не переставая улыбаться. — А ты? Я так понимаю, ты здесь постоянный гость? — Не совсем, — Намджун смущённо улыбнулся в ответ. — Я… ну, это вообще-то впервые. Джин приподнял бровь, изумленно глядя на альфу. — Впервые? И ты решил начать с этого… эм… заведения? — в голосе омеги проскользнула легкая ирония, и Намджун почувствовал, как его щеки краснеют еще сильнее. — Ну, Хосок сказал, что здесь… весело, — пробормотал Намджун, чувствуя себя полным идиотом. «Весело» было последним словом, которое пришло бы ему в голову, когда он смотрел на этого ангела перед собой. Всё, о чём он мог сейчас думать, – это как бы не ляпнуть что-нибудь глупое и не испортить всё окончательно. — Хосок… это твой друг, который бросил тебя и ушёл танцевать? — Джин кивнул в сторону танцпола, где в полумраке мелькали разгорячённые тела. — Да, это он, — Намджун облегчённо вздохнул, когда разговор перешёл на другую тему. — Он… он любит танцевать. И… ну, он вообще более… общительный, чем я. — Я вижу, — Джин усмехнулся, и в его глазах мелькнули искорки смеха. — А ты… не любишь танцевать? — Я… ну, не то чтобы не люблю, просто… я не очень хорошо умею, — Намджун снова опустил взгляд, рассматривая свои поношенные кеды. — И вообще, здесь… слишком шумно. И… много людей. — Понимаю, — Джин кивнул, словно действительно понимал. — Я тоже не всегда в настроении для всей этой суеты. Иногда хочется просто… тишины. И… компании. Хорошей компании. Последнюю фразу Джин произнёс, глядя прямо в глаза Намджуну, и альфа почувствовал, как его сердце пропускает удар. «Хорошей компании… он говорит обо мне?» — пронеслось у него в голове, и от этой мысли ему стало ещё жарче. — Ну… если тебе здесь не нравится, может… может, выйдем? — предложил Намджун, собрав остатки смелости. — Здесь неподалёку есть парк… там тихо и… видно звёзды. Если, конечно, ты любишь звёзды. Джин снова улыбнулся, на этот раз как-то особенно тепло. — Звёзды? Я люблю звёзды, Намджун. И тишину тоже люблю. И хорошую компанию, как ты уже понял, — он подмигнул, и Намджун окончательно потерял голову. — Тогда… пошли? — он протянул руку, не решаясь взять Джина за руку, а просто предлагая пойти рядом. Джин посмотрел на его руку, затем снова на Намджуна, и его улыбка стала ещё шире. Он сделал шаг вперёд и, к удивлению Намджуна, сам взял его за руку. Его пальцы были тёплыми и нежными, а кожа гладкой, как шёлк. Намджун почувствовал лёгкий электрический разряд, пробежавший по всему телу. — Пошли, — тихо сказал Джин, и они вместе вышли из душного клуба на свежий ночной воздух. Город, несмотря на поздний час, жил своей жизнью. Мимо проезжали редкие машины, где-то вдалеке лаяла собака, а над головой сквозь городскую дымку проглядывали робкие звёзды. Но для Намджуна сейчас существовали только Джин и тепло его руки. Они шли молча, но это молчание не было неловким. Оно было наполнено чем-то другим, чем-то новым и волнующим. Намджун чувствовал, как между ними возникает невидимая нить притяжения, и ему нравилось это ощущение. Очень нравилось. Когда они дошли до парка, Джин остановился и отпустил руку Намджуна. Альфа почувствовал лёгкое разочарование от того, что это волшебное прикосновение закончилось, но тут же отогнал эту мысль. Впереди ещё целая ночь, и кто знает, что она им принесёт. Парк встретил их тишиной и прохладой. Деревья шелестели листьями, словно перешёптываясь о чём-то своём, а скамейки, расставленные вдоль дорожек, словно приглашали присесть и отдохнуть. — Здесь хорошо, — сказал Джин, оглядываясь вокруг. — Тихо и спокойно. Как я и хотел. — Да, здесь здорово, — согласился Намджун. — Я часто прихожу сюда, когда нужно отвлечься от всего. Подумать… или просто посидеть в тишине. Он неловко засунул руки в карманы джинсов, не зная, что сказать дальше. Он хотел продолжить разговор, узнать Джина получше, но слова словно застряли у него в горле. — Жизнь вообще полна неопределённости, — заметил Джин с лёгкой грустью в голосе. — Но в этом и её прелесть, не так ли? Ты не знаешь, что ждёт тебя завтра, и это… захватывает. — Наверное, ты прав, — согласился Намджун, восхищённо глядя на Джина. Как легко и непринуждённо он говорит о таких сложных вещах. И как же он красив в свете редких фонарей, рассеянно пробивающихся сквозь листву. — А ты? Намджун, о чём ты мечтаешь? — спросил Джин, снова глядя ему прямо в глаза. От этого взгляда у Намджуна перехватило дыхание. Он почувствовал, как внутри него что-то меняется, как лёд, сковавший его сердце, начинает таять под тёплым взглядом этих звёздных глаз. — Я… я мечтаю… — начал Намджун, но запнулся, не зная, как выразить свои самые сокровенные желания. Он мечтал о многом: о признании, об успехе, о любви… но сейчас, глядя на Джина, все его мечты вдруг показались какими-то мелкими и неважными. Единственное, о чём он действительно мечтал в тот момент, – чтобы Джин остался рядом. — Мечтаешь… о чём? — мягко повторил Джин, словно подталкивая его к ответу. Намджун набрал в грудь воздуха и, собравшись с духом, произнёс: — Я мечтаю… быть счастливым. По-настоящему счастливым. Джин молчал несколько секунд, глядя на него с каким-то непонятным выражением. Затем в уголках его глаз снова появились лучики смеха, и он тихо рассмеялся. — Счастливым… это хорошая мечта, Намджун, — сказал он, улыбаясь. — Очень хорошая. Я тоже мечтаю об этом. Наверное, все об этом мечтают. — Наверное, — согласился Намджун, улыбаясь в ответ. Впервые за вечер он почувствовал себя по-настоящему расслабленным и спокойным. Разговор с Джином был таким лёгким и непринуждённым, словно они знакомы целую вечность. — Знаешь, Намджун, — сказал Джин, нарушая тишину, — я думаю, что твоя мечта обязательно сбудется. У тебя доброе сердце, я вижу это. И ты… ты хороший человек. — Спасибо, Джин, — прошептал Намджун, чувствуя, как слова Джина согревают его душу. — И тебе тоже, я уверен. Твоя мечта тоже обязательно сбудется. И в этот момент, глядя Джину в глаза, Намджун понял, что, возможно, его мечта уже начала сбываться. Ведь счастье, возможно, заключается не в чём-то далёком и недостижимом, а в простых моментах, в тихих разговорах под звёздами, в тёплых улыбках и в ощущении, что ты не одинок. И сейчас, рядом с Джином, он чувствовал себя по-настоящему счастливым. И, возможно, это было только началом чего-то большого и невероятного. Как и сам Джин. Ночь окутала землю мягким покрывалом, усыпанным сонными звёздами. Бесшумный ветер ласкал траву, словно шептал колыбельную уснувшему миру. Под большим серебристым диском луны, заливающим поляну призрачным светом, два силуэта слились в едином объятии. Альфа и омега. Намджун и Джин. Шёпот, сорвавшийся с губ альфы, опалил шею омеги горячим дыханием, отпечатываясь на коже волной удовольствия, проникающей под тонкую льняную рубашку. С момента первой встречи Намджуна и Джина прошел целый месяц. Месяц, словно сотканный из шелка и лунного света. Каждый день они проводили вместе, от рассвета до заката, а порой и дольше, пока ночные звезды не начинали робко проглядывать сквозь сумерки. Они говорили обо всем на свете и ни о чем одновременно, просто наслаждаясь присутствием друг друга, тонули в океане чувств, захлестнувших их юные сердца окончательно и бесповоротно. Казалось, мир, до этого момента тусклый и серый, как старая фотография, обрёл все те яркие, немыслимые цвета, которые только могут открыться взору тех, кто впервые познаёт истинную любовь. Мир стал их личным, тайным садом, скрытым от посторонних глаз. — Я вижу целый мир в твоих глазах, — прошептал Намджун, запуская пальцы в мягкие, шелковистые волосы Джина. Уголки его губ тронула нежная, искренняя улыбка. В его взгляде плескалась бесконечная нежность, словно отражение лунного света на тихой воде. — И этот мир… — Джин выдохнул, прикрывая глаза от удовольствия, — этот мир только для нас двоих, Джун-и, — он полностью расслабился в объятиях альфы, безгранично доверяя ему. Каждое прикосновение Намджуна отзывалось в нём трепетом, лёгким, как взмах крыльев бабочки. Они сидели на клетчатом пледе, расстеленном на влажной от росы траве. Пальцы Намджуна, переплетаясь с тонкими пальцами омеги, казались продолжением его собственного тела. Альфа не мог отвести взгляд от завораживающих глаз напротив, словно пытался запомнить каждую черточку, каждую искру, горящую в их глубине. В глазах Джина он видел отражение себя, своего счастья, своей любви. — Давай, как светлячки, полетим вдвоём на свет, — продолжил шептать Джун, его голос звучал нежно и ласково, словно мелодия ночного ветра. Большим пальцем он мягко гладил тёплую щёку Джина, наслаждаясь бархатистостью кожи. — И наши движения сольются в темноте, — ответил влюблённый омега, его голос звучал в унисон с тихим шепотом ветра. Слова вырывались из самого сердца, полные нежности и обещаний. Они сольются в единое целое. Не телами, а душами. Их души уже танцевали в унисон, переплетаясь невидимыми нитями, создавая узор, понятный только им двоим. Встав на босые ноги, они начали кружиться на мокрой траве под августовским звёздным небом. Смех Джина, звонкий и беззаботный, разносился по тихой поляне, сливаясь со звуками спящего мира. Они влюблены. По уши. Без остатка. — Я рядом с тобой, — прошептал Намджун, прижимая хрупкое тело Джина к себе, обнимая его за талию и кружа в своих сильных руках. Джин доверчиво откинулся назад, позволяя альфе вести себя в этом танце любви. На старой кассетной плёнке, лежащей на краю пледа, крутился любимый трек Сокджина — Outsider — Loner. — Я всегда буду рядом с тобой, — прокричал Джин, заливаясь громким смехом, откидываясь назад, прогибаясь в спине и позволяя сильным рукам Намджуна нести себя навстречу легкому сирокко. Ветер подхватывал подол его рубашки, играл с волосами, ласково обнимая их обоих своей прохладой. В тот вечер Джин чувствовал себя самым счастливым человеком на земле. Он позволил себе полностью раствориться в этих чувствах, довериться им без остатка, отдать всего себя безвозмездно. А потом, через мгновение, навсегда пожалел об этом. Светлячки, тускло освещавшие полянку на склоне канала, спрятанную в густых кустах дикой акации, словно маленькие свидетели, стали немым свидетельством упавшего на землю неба. — Джин, — альфа нежно провёл ладонью по волосам омеги, устроившегося у него на коленях. — Мне нужно кое-что сказать тебе… — его голос звучал неестественно тихо, словно он боялся нарушить царившую вокруг идиллию. — Мне тоже, — отозвался Джин, открывая глаза, полные восторга и нежности, — Я люблю тебя, — он хватает Кима за лицо и притягивает к себе, опаляя дыханием чужие губы, — Навсегда, — едва слышно шепчет он и цепляется за нижнюю губу мальчика, слегка оттягивая её, чтобы затем нежно укусить. Медленно. Словно боясь напугать присвоенного себе без спроса альфу, сначала едва касаясь губ, совершенно неумело, робко, так, что потом будет стыдно вспоминать о собственной неумелости. А потом напирая, сминая своими губами чужие сладкие, податливые. В этот момент Джину показалось, что весь мир на мгновение замер, остановился в своём вечном движении, чтобы затем сорваться с места с новыми силами, сверкая всеми звёздами, которые светили этой ночью, и всеми теми, что ещё не успели зажечься на небосводе. Оторвавшись от губ Намджуна, Джин посмотрел на него снизу вверх, улыбаясь влюблёнными глазами, в которых отражалось ночное полотно звёзд. Он был готов прямо сейчас закричать от переполняющего его счастья, но от вида застывшего в одной позе Намджуна сердце болезненно сжалось. Намджун не моргал, лишь смотрел в глаза омеги, и внутри Джина всё хрупкое, нежное и светлое разбивалось вдребезги. Он видел страх в этих глазах. И боль. — Прости, — Джун любил убаюкивающее синее море, любил его бескрайность и глубину, но только сейчас, глядя в собственное отражение в глазах Джина, он понял, что это море почему-то лилось из его глаз. — Прости, — солёные капли падали на румяные, всё ещё пылающие жаром поцелуя щёки омеги. — Прости меня. — Что с тобой, Джун-и? — Сокджин мгновенно вскакивает с места и прижимается к дрожащему телу альфы. Словно это прикосновение может чем-то помочь, словно это может остановить беду, которая читалась в глазах любимого. — Я должен уехать… — закусывая губу, мямлит блондин, опуская взгляд. Слова давались ему с трудом, словно каждое из них было острым осколком стекла, режущим горло. — Я… я должен уехать. Скоро. Тишина, повисшая в воздухе после этих слов, была оглушительной. Ветер стих, светлячки перестали мерцать, даже звёзды, казалось, на мгновение потускнели, словно разделяя горечь этого момента. Джин застыл, словно статуя, не веря своим ушам. «Уехать? Куда? Зачем?» — эти вопросы роились в голове, но ни один из них не мог прорваться сквозь оцепенение. — Уехать? — едва слышно прошептал Джин, словно боясь нарушить хрупкую тишину. В его голосе слышались недоумение, страх и надежда на то, что это какая-то ужасная ошибка, чья-то глупая шутка. — Куда? Зачем ты должен уехать, Джун-и? Мы же только… только сейчас… Он запнулся, не в силах закончить фразу. «Только сейчас мы нашли друг друга. Только сейчас мы счастливы». Эти слова застряли у него в горле, обжигая изнутри. — Это… это не моё решение, Джин, — Намджун поднял взгляд, и в его глазах была такая боль, что Джину стало физически плохо. Словно ледяной осколок вонзился прямо в сердце. — Это… обстоятельства. Семейные обстоятельства. Понимаешь? Джин изо всех сил, на которые только способен омега в его возрасте, пытался успокоить возлюбленного. Он крепко обнимал его, прижимая к самому сердцу, словно таким образом мог впитать его боль, растворить ее в своем собственном тепле, превратить в нечто менее острое и невыносимое. Комната, обычно наполненная веселым гомоном и смехом, сейчас словно впитала в себя тяжесть момента, стала давить на плечи, душила липким маревом тревоги. — Джин, — голос Намджуна срывался на полуслове, дрожал, как осенний лист на ветру, — отец… отец отправляет меня учиться в Америку. Я уезжаю… из страны. Слова повисли в воздухе между ними, словно осколки разбитого зеркала, отражая ужас и непонимание в глазах каждого. Джин отстранился, словно получил ожог от этих слов. — Ты шутишь? — голос сорвался, обжигая горло изнутри. — Скажи, что да. Пожалуйста, скажи, что это глупая шутка. Джин схватил Намджуна за плечи, впиваясь пальцами в плотную ткань рубашки, слегка отстранил его, заглядывая прямо в глаза, ища в них хоть каплю легкомыслия, намек на розыгрыш. Но в глазах Намджуна была лишь боль, глубокая, неподдельная, и еще что-то… смирение. — Прости, Джин, — Намджун отвел взгляд, его голос стал совсем тихим, словно шепот ветра, — прости, что не оправдал… твою любовь. Мир вокруг словно замер. Сердца, бившиеся до этого момента в унисон, словно единый барабан, вдруг остановились, замерли в неестественной тишине, теряя привычный ритм. Дыхание перехватило, в легких словно образовался вакуум. В этот момент разорвалась невидимая нить, связывающая их души. Намджун ушёл. Просто развернулся и ушёл, оставив Джина стоять посреди комнаты, окаменевшего, не понимающего, что происходит. В ушах звенело, в глазах потемнело. Горечь, густая и вязкая, охватившая сердце, волной отвращения прокатилась по всему телу, от кончиков пальцев до макушки. Тоску, растущую внутри, невозможно было передать словами, не подобрать аналогий. Боль острыми когтями впивалась в самое сердце, разрывая его на части, превращая в нечто бесформенное и кровоточащее. Небо, некогда такое близкое и ясное, вдруг стало далёким и чужим, словно отдалилось на миллионы световых лет. Оно потемнело, затянулось свинцовыми тучами, разливая по земле тусклый, неживой свет. Намджун оставил Сокджина одного в этом новом, враждебном мире. Одного наедине с разрушенными мечтами и разбитыми надеждами. И отныне тишина, оглушительная и всепоглощающая, звала туда, где нет ни света, ни тепла, разрывая изнутри громким, безмолвным криком отчаяния. Мир в одночасье стал каким-то мрачным, скучным и совершенно неинтересным, потерял все краски и звуки. Омега все чаще опускал голову, пытаясь скрыть от окружающих непрекращающийся поток слез, наполняющих глаза от мучительного осознания того, что он больше никогда не сможет прикоснуться к любимым рукам. Увидеть прекрасные драконьи глаза, которые раньше манили и тонули в них, как в бездонном океане. От воспоминаний сердце сжималось с чудовищной силой, и воздуха в этом мире становилось катастрофически мало, словно кто-то невидимый выкачивал его из лёгких. Каждый вдох давался с трудом, каждый выдох приносил лишь пустоту. Это была история одной любви. Истории, обречённой на скорый и мучительный конец, не успев толком начаться. Истории, полной нежных прикосновений, робких поцелуев и безграничной веры в вечность их чувств. Веры, разбившейся вдребезги о суровую реальность. Каждую ночь омеге снились кошмары. Тьма усиливала осознание конца, делала его четче и осязаемее, словно каждую ночь чья-то безжалостная рука выводила черными чернилами на белой бумаге смертный приговор его счастью. Но даже этого судьба сочла недостаточным для полного уничтожения юной души, слишком живучей оказалась любовь. И через две тяжелые недели, которые казались адом наяву, она нанесла решающий удар, полностью уничтожив омегу изнутри. Весть пришла неожиданно, словно удар молнии в ясное небо. Намджун уехал не только учиться… он уехал туда навсегда. Больше не вернется. Никогда. Тело Кима словно разорвало на миллионы пустых звёзд, слишком грустных и холодных, чтобы описать их чувства так просто. Он больше не сиял так ярко, ослепляя своей жизнерадостностью. В его глазах больше не танцевали языки адского пламени, очаровывая всех вокруг. Они наполнились той самой чернотой, которая заполнила некогда светлую душу. Взгляд стал пустым и безжизненным, отражая лишь бездонную тоску. Внутри омеги было слишком пусто, чтобы можно было рассказать об этом одними лишь словами. Пустота, поглощающая все живое, выжигающая дотла все чувства и эмоции, оставляющая лишь зияющую рану на месте сердца. После случившегося этим летом Сокджин больше никогда не приезжал в деревню к своим любимым бабушкам, которые были ужасно огорчены и обеспокоены его исчезновением. Они писали письма, звонили, пытались узнать, что случилось, но Сокджин молчал, закрывшись в своём горе, отгородившись от всего мира непроницаемой стеной отчаяния. Бабушки, чувствуя неладное, не обижались, понимая, что с внуком случилось что-то страшное, что-то такое, что отняло у него жизнь и радость. Раньше каждое лето было для него праздником, ожиданием чуда. Это было четырнадцатое лето в гостях у любимых бабушек, шестнадцатое лето для него самого и первое лето, когда мир пережевал и выплюнул беззаботного птенца в суровую реальность, заставляя повзрослеть раньше положенного срока. Лето, которое останется в памяти навсегда, как лето потерянной любви и разбитого сердца. Лето, которое разделило жизнь на «до» и «после». «До» было солнце, смех, радость и Намджун. «После» осталась лишь пустота, боль и бесконечная тоска. Сокджин больше не был тем жизнерадостным омегой, каким его знали раньше. Внутри него поселилась тьма, поглощающая всё светлое и радостное. Он продолжал жить, дышать, ходить, но в душе он умер вместе с той любовью, которую так безжалостно отняла у него судьба. И никто не мог ему помочь, никто не мог заполнить ту пустоту, которая разрывала его сердце изнутри. Он остался один наедине со своим горем, один в этом тёмном и пустом мире, где больше не было места любви и счастью. Только тишина и тоска стали его постоянными спутниками, напоминая о потерянном рае и невозвратимом прошлом. Прошлом, где ещё были свет, тепло и Намджун. Но прошлое безвозвратно ушло, оставив лишь горький привкус воспоминаний и неизбывную боль в сердце молодого омеги.