Легенда о семи псах востока

НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ

Мужчина проснулся, когда кто-то очень заботливо и нежно вытирал его лоб, на котором выступили липкие капельки пота, полотенцем, смоченным в прохладной воде. Пахло приятно: корицей, сладким барбарисом и яблоками. По телу разливалось тепло, приносящее искреннее удовольствие. — Мама, — тянет Джин, ворочаясь, — ты зажгла такие вкусные свечи, — кутается в шуршащее одеяло, — так пах мальчик из моего детства, — шепчет, не желая открывать тяжёлые веки, но делает это, поднимаясь с мягкой подушки. — Намджун? — омега пытается осознать происходящее, — что ты делаешь у меня, — осекается, оглядываясь, — в квартире, — и резко краснеет до кончиков ушей. Сердце заколотилось, как пойманная в клетку птица. Сонные мысли никак не хотели складываться в чёткую картину. Последнее, что он помнил, – это тяжёлый, словно свинцовый, воздух перед его собственной дверью и навязчивую головную боль. А потом… темнота. И вот он здесь, в чужой квартире, в чужой кровати, пропахшей… им. Намджун, склонившийся над ним, выглядел обеспокоенным, но в то же время каким-то… домашним. В обычной серой футболке, с немного взъерошенными волосами, он казался совсем не таким холодным и отстранённым альфой, каким Джин привык его видеть на работе. Этот Намджун был мягче, теплее, почти… родным. И этот запах… Яблоки и корица, барбарис, смешиваясь с терпким ароматом самого Намджуна, окутывали Джина, погружая его в какой-то дурманящий сон наяву. — Ты потерял сознание перед дверями гнезда, — признаётся альфа, его голос звучит тихо и виновато, словно он сам был причиной случившегося. — Я проезжал мимо и нашёл тебя. Намджуну приятно. Очень приятно видеть Джина таким растерянным и разбуженным, хотя причиной этого была его собственная оплошность – потеря сознания. Но он не хочет еще больше пугать проснувшегося омегу, поэтому решает опустить своего рода признание спящего, его шепот о «мальчике из детства». Ему предстоит разобраться с этим, но чуть позже. Сейчас главное – убедиться, что с Джином все в порядке. — Просто проезжал мимо? — Сокджин вопросительно выгибает бровь, изо всех сил стараясь скрыть подступающий к горлу ком обиды и недоверия. Слишком неожиданно это его «просто». Слишком неправдоподобно. Джин знал, что Намджун не ездит «просто мимо» его дома. Их пути не пересекались случайно уже очень-очень давно. С того самого дня… Нет, сейчас нельзя думать об этом. — Хорошо, я ждал тебя там. Ты долго не выходил, — Намджун меняется в лице, словно признание даётся ему с трудом, но всё же смотрит Джину прямо в глаза, не отводя взгляда. — Я уже хотел зайти, и тут… появился ты. — Он убирает на тумбочку стоявший рядом таз с тёплой водой, двигается как-то неуклюже, нервно переставляя предметы, словно пытаясь скрыть своё волнение. — Стоило тебе увидеть меня, как ты сразу потерял сознание. Я не знал, где ты живёшь, поэтому привёз тебя к себе. «Ждал?» – слово эхом отдаётся в голове Джина. Ждал его? Зачем? Сердце начинает биться быстрее, но теперь уже не от страха, а от какого-то странного, щемящего предчувствия. Надежда? Нет, это глупо. Прошло столько лет, между ними пропасть недомолвок и обид. Надежды быть не может. — Как любезно с твоей стороны, — произносит Джин в больничном тоне, стараясь взять ситуацию под контроль, хотя внутри у него все еще бушует ураган противоречивых эмоций. Омега приподнимает одеяло, желая встать с кровати, чтобы поскорее отправиться домой, в свою пустую и холодную квартиру. — А где мои брюки? — и тут же возвращается обратно, накрываясь еще сильнее, подбирая одеяло под самый подбородок. Не дай бог, Намджун увидит что-то лишнее. А посмотреть-то в данный момент есть на что, ведь тело омеги всегда и везде реагирует на феромоны сильного альфы. И Джин это чувствует. Жар, разливающийся по коже, неконтролируемое желание… Стоп. Нельзя об этом думать. — Ты был весь мокрый и грязный, поэтому я тебя переодел. — Пере…., что? — возмущённо вскрикивает ошеломлённый Ким, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — Ах ты похотливое животное. Комнату наполняет звонкий хлопок. Намджун отшатывается, хватаясь за горящую щеку. — Ай, — шипит волк, хватаясь за горящую щеку. От неожиданности он теряет равновесие и падает на пол, больно ударяясь головой об угол тумбочки. — Да, чёрт возьми. — Так тебе и надо, извращенец, — омега натягивает одеяло до самого подбородка, словно возводя между ними стену. Глаза мечут молнии, дыхание сбивается, но внутри, несмотря на гнев, начинает разливаться какое-то странное, почти болезненное чувство… стыда? Нет, страха? Или… уязвлённого самолюбия? — Мне Хосок помогал, — Джун пытается подняться, опираясь рукой на край кровати, но тут же получает пяткой в нос. Резкая боль пронзает переносицу, из глаз брызгают слезы. — Прекрати, — кричит брюнет, задыхаясь от ярости и боли. Намджун рычит, когда снова падает на пол. — Все, хорошо-хорошо, — морщит нос, трогая его, — Только не дерись, я сам тебя переодел, натянул свою домашнюю футболку, а он просто отнес твои вещи в стирку. — От этого мне не легче, — возмущению взрослого ребёнка нет предела, — мне нужно домой, отдай мне мои вещи. И вообще, ты меня похитил! Я сейчас полицию вызову. — Нет, — выпрямляясь, говорит альфа, у которого из носа всё же выступила небольшая капелька крови. Он проводит по ней пальцем и смотрит на красное пятно. — Я уже позвонил в больницу и договорился. Тебе дали два выходных. Сказал, что у тебя истощение, переутомление и, кажется, начинается простуда. Намджун запускает руку в волосы, откидывая их назад и открывая вид на широкий лоб. Он смотрит на Джина усталыми, но искренними глазами. — Несколько часов назад ты едва дышал и был без сознания. Я испугался, — честно признаётся он, смущённо отводя взгляд в сторону. — Останься, пока тебе не станет лучше, я приготовлю тебе кашу и горячее какао, а когда тебе станет лучше, я отвезу тебя домой. Хорошо? Приставать не буду, — добавляет он с усмешкой, потирая всё ещё горящую щёку. — Но, — пытается вставить своё слово омега, но голос звучит уже не так уверенно, в нём проскальзывают нотки усталости и… сомнения. Разве он хочет уходить? Разве не этого тепла и заботы ему так не хватало все эти годы? — Никаких «но», возражения не принимаются, — твёрдо отрезает Намджун, поднимаясь с пола и направляясь к двери. — Я сейчас вернусь. — С зефирками, — тихо мямлит сдавшийся Ким, укладываясь обратно в кровать и кутаясь в одеяло ещё сильнее. — С зефирками, так с зефирками, — кивает альфа, улыбаясь уголками губ, и выходит из спальни. Омега остаётся один в комнате, насквозь пропитанной ярким запахом яблока и корицы. Даже спустя четырнадцать лет они так и остались слишком родными и любимыми, и от осознания этого факта становилось тошно. Окутавшие его чувства полностью лишили его остатков здравого смысла. Сокджину нужно бежать. И очень быстро. Пока не стало слишком поздно. Пока этот запах не проник в самую душу, не пробудил уснувшие было воспоминания. Но мужчина натягивал тёплое одеяло на голову, поджимал ноги к животу и глубоко вдыхал обжигающий лёгкие аромат, сразу же засыпая. Запах Намджуна всегда успокаивал его, а в сочетании с алкоголем и вовсе пьянил похлеще самого отборного виски. Теперь этот аромат хотелось унести домой на собственном теле, а ещё лучше – собрать его в стеклянный флакон из-под духов и использовать как ароматизатор для дома. Или, скорее, для проснувшейся после долгого сна прекрасной Луны, которая, казалось, зажглась внутри него с новой силой, стоило ему вдохнуть этот запах. Рядом с Намджуном Сокджину тепло. Рядом с ним забываешь о страхе. Одиночестве. О пустоте, которая так долго разъедала его изнутри. В этом запахе – вся его юность, первая любовь, робкие прикосновения, бессонные ночи, полные шёпота и обещаний… Обещаний, которые так и не были исполнены. Или были? Разве забота Намджуна сейчас – не одно из них? Дом Намджуна и правда поражал своими размерами. После небольшой, но уютной квартиры, в которой альфа жил раньше, это был настоящий дворец. Панорамные окна пропускали море света, заливая широкие коридоры, а высокие потолки создавали ощущение бесконечного пространства. Спальни напоминали скорее отдельные апартаменты, каждая со своей ванной комнатой и гардеробной размером с его прошлую гостиную. Но сердцем дома, как ни странно, был огромный зал. Настоящий дровяной камин с потрескивающими поленьями создавал уют, а над ним, словно трофей, висел гигантский телевизор, занимавший больше места, чем вся стена в старой квартире. Книжные полки тянулись до потолка, заполненные томами в кожаных переплётах и яркими обложками. Картины в массивных рамах и вазы с пышными букетами цветов дополняли аристократическую атмосферу. Однако самым загадочным и пугающим местом в этом доме для Намджуна оставалась кухня. Просторная и светлая, она казалась ему ангаром для дирижаблей. Альфа, привыкший к минималистичному кухонному уголку, чувствовал себя здесь Гулливером в стране лилипутов. Бесконечные ряды шкафчиков с посудой, специями и кухонными принадлежностями пугали своим разнообразием. Казалось, что только кастрюль на одной полке стояло штук двадцать, разных размеров и форм. Как из всего этого арсенала выбрать одну нужную вещь и при этом не спалить кухню вместе с ней, оставалось загадкой для Намджуна. Сегодня он решил совершить подвиг – приготовить для Джина кашу. Но уже через пятнадцать минут Намджун понял, что приготовление каши – это операция уровня «запуск космического корабля». Первым камнем преткновения стал выбор крупы. Овсяная, кукурузная или рисовая? А может, манная? Он открывал шкафчики, перебирал пакеты с крупами, пытаясь понять, чем они отличаются друг от друга. В итоге на столе оказались все четыре вида, но уверенности в том, какую именно выбрать, не прибавилось. Потом возникла проблема с посудой. Какую кастрюлю выбрать? Маленькую, большую, среднюю? С толстым дном или тонким? С ручкой или без? Намджун чувствовал себя беспомощным, как ребёнок в магазине игрушек. В итоге он наугад взял первую попавшуюся кастрюлю, надеясь, что она «подойдёт». Следующим этапом стало молоко. В холодильнике стояло несколько видов молока с разным процентом жирности и какими-то непонятными добавками. Намджун снова растерялся и, махнув рукой, взял первое попавшееся. «Молоко и молоко», – подумал он, – «какая разница?». Затем началось самое страшное – процесс приготовления. На упаковке крупы была инструкция: «Налить молоко, добавить крупу, варить, помешивая». Звучало просто. Но на практике… Молоко убегало из кастрюли, каша пригорала ко дну, а кухня наполнялась запахом гари. Половник, которым Намджун пытался помешивать, то и дело выскальзывал из рук и падал на пол, грохоча, как артиллерийское орудие. В какой-то момент, отчаявшись, Намджун решил отвлечься и приготовить какао. Казалось, что это проще простого. Нужно всего лишь вскипятить молоко и добавить какао-порошок, верно? Но и здесь его ждала неудача. Какао никак не хотело растворяться в молоке, образуя какие-то неаппетитные комочки. А молоко упорно не хотело закипать, словно издеваясь над альфой. В довершение всего Намджун вспомнил, что Джин очень любит зефир. И, о ужас, в доме не оказалось ни одной зефирки! «Нужно срочно исправить ситуацию!» – решил альфа. И вместо того, чтобы просто сходить в магазин, он в порыве кулинарного энтузиазма решил приготовить зефир самостоятельно. «Ну что тут сложного?» – подумал он, – «Сахар, яйца, желатин…». И с энтузиазмом взялся за муку, решив, что она точно входит в рецепт зефира. Именно в этот момент, когда кухня напоминала поле боя после ядерной бомбардировки, а Намджун, перепачканный мукой и кашей, отчаянно пытался взбить что-то подозрительное в миске, на пороге появился Хосок. Бета, видимо, пришёл на запах гари, доносившийся из кухни. Выражение его лица было красноречивее любых слов. — Намджун, мать твою, — прорычал Хосок, входя на кухню и оглядывая царящий вокруг хаос. — Мы же договаривались, что ты не заходишь сюда. Ни на сантиметр. Что вообще здесь происходит?! Намджун, испуганно обернувшись на голос друга, вздрогнул и выронил из рук злополучный половник. Тот с грохотом упал на пол рядом с кастрюлей, из которой настойчиво убегала каша. На альфе был криво повязан красивый фартук с бурундуками, подарок Джина, который сейчас выглядел скорее как трофей после сражения. — Хосок, пожалуйста, — взмолился Джун, глядя на друга растерянными, полными отчаяния глазами, — помоги мне. У меня ничего не получается. Хосок скрестил руки на груди и окинул взглядом кухню, словно оценивая масштабы катастрофы. По полу были рассыпаны крупы, молоко и мука. На плите стояла дымящаяся кастрюля с подгоревшей кашей, а в миске лежал комок теста непонятного происхождения. В воздухе витал густой запах гари и жжёного молока. — Бог в помощь, — саркастически произнёс рыжий, качая головой. Вид друга, перепачканного и беспомощного, хоть и был комичным, но вызывал скорее сочувствие. Он понимал, что добротой Намджуна движут самые лучшие побуждения. — Хосок, милый, пожалуйста, — Намджун, не теряя надежды, бросился к ногам друга, хватая его за штанину, — я обещал Джину кашу с какао, но у меня ничего не получается. Я хотел сделать ему сюрприз, порадовать его… — А мука тебе зачем? — Хосок выгнул бровь, стараясь сдержать смех и одновременно отцепить друга от своих ног. — Ты что, решил сварить кашу из муки? — Я хотел сделать зефир, — признался альфа, виновато отводя взгляд и опускаясь на пол. — У нас его нет, а Джин так его любит… Я думал, это будет романтично… Зефир к какао… Бета не выдержал и громко расхохотался, запрокинув голову. Его рыжие волосы растрепались, а глаза наполнились слезами от смеха. Он хохотал так, что у него заболел живот. — Бедный твой Сокджин, — сквозь смех произнес Хосок, вытирая слезы, — Альфа ему, конечно, попался сдвинутый. Зефир из муки… это гениально! Но ладно, не будем мучить ни тебя, ни Джина. Я тебе помогу. Тэхен нам не простит, если мы отравим его заместителя твоей стряпней. А Джину, я уверен, и вовсе станет плохо, если он увидит это… — Бета кивнул на кухню, жестом указывая на весь этот беспорядок. — Спасибо, — радостно воскликнул Намджун, вскакивая на ноги и крепко обнимая друга. — Ты меня спас! Я уже думал, что всё пропало. — Обычным «спасибо» не отделаешься, — Хосок отстранился от друга и принялся деловито осматривать кухню. — С тебя выпивка и уборка этого хаоса. — Рыжий начал открывать по очереди шкафчики, доставая продукты и попутно критически оценивая запасы. — А пока… — он задумался на секунду, — а пока сходи в магазин за зефиром. Нормальным, магазинным зефиром. И заодно купи нормальное какао, а не этот непонятный порошок. — Уже бегу, — Намджун торопливо снял фартук на пороге и вытер им лицо, как полотенцем, и поспешил к выходу, с радостью покидая поле кулинарного сражения. Хосок, оставшись один на кухне, вздохнул и огляделся. Да, работы здесь было немало. Но, по крайней мере, теперь всё было под контролем. Он был более подкован и сообразителен на кухне. Сразу смекнул, что к чему, знал, где что лежит и как что готовить, чтобы ничего не подгорело. Хоть мастером-поваром его и не назовёшь, но приготовить кашу и сварить какао он, в отличие от Намджуна, который порой казался монстром-разрушителем в вопросах кулинарии, был вполне способен. И, между прочим, без потерь имущества и собственных волос и бровей. И пальцев в придачу. Хосок принялся за дело. Сначала он убрал с плиты пригоревшую кастрюлю и поставил ее отмокать в раковину. Затем протер плиту от брызг молока и каши. С пола он смел рассыпанную крупу и муку. Навел относительный порядок. После этого он взял чистую кастрюлю, налил в нее свежее молоко, добавил нужную крупу – овсяную, как он решил, – и поставил на медленный огонь. Пока каша варилась, он занялся какао. Нашёл в шкафчике банку с хорошим какао-порошком, насыпал в кружку, добавил сахар, немного горячей воды и тщательно перемешал до однородной массы. Затем долил горячее молоко и снова перемешал. Получилось ароматное, густое какао, совсем не похожее на ту непонятную жижу, которую пытался приготовить Намджун. Каша тоже получилась на славу. Хосок знал секрет: нужно варить на медленном огне, постоянно помешивая, и тогда ничего не пригорит и не убежит. Когда каша была готова, он добавил в неё немного сливочного масла и оставил томиться под крышкой.

☾

Серый Сеул в конце декабря погружался в объятия долгой зимы. Воздух стал колючим и злым, температура предательски поползла вниз, нет-нет да и задевая отметку в три градуса. Для альфы, чья кровь обычно горела внутренним пламенем, это было почти не ощутимо. Но сейчас холод кусал лишь кончики ушей и щеки, разгоряченные бегом. Проклятая куртка осталась висеть на вешалке в прихожей, словно насмехаясь над его рассеянностью. Впрочем, возможно, это даже к лучшему. Адреналин, бурлящий в венах от бешеного спринта, согревал лучше любого пуховика. Намджун, кажется, никогда в жизни не бегал так быстро. Да и зачем? В его размеренной, благополучной жизни обычно не возникало ситуаций, требующих такой спешки. Но сейчас… сейчас обстоятельства диктовали свои правила. Круглосуточный супермаркет на краю улицы покорился ему за считаные минуты, и вот он уже задыхается у полок с кондитерскими изделиями, выискивая глазами… их. Розовые зефирки. Не просто розовые, а самые что ни на есть девчачьи, в виде крошечных звёздочек. Именно такие любил Сокджин. Намджун бережно положил в корзинку несколько упаковок, словно это были редчайшие сокровища. Затем, уже на кассе, повинуясь внезапному порыву, схватил еще и плюшевый плед. Под цвет этих самых зефирок – нежно-розовый, в хрустящей целлофановой упаковке. А напоследок его взгляд зацепился за белую пушистую подушку-обнимашку в виде альпаки. Альпака… она чем-то неуловимо напоминала Сокджина, спящего сейчас в его постели. Сердце альфы сладко заныло. Сокджин. В его постели. Еще совсем недавно это казалось чем-то из области самых несбыточных, самых дерзких мечтаний. А теперь вот – реальность. Настоящий, живой Сокджин, его Сокджин, сопит носом, уткнувшись в его подушку, возможно, даже пускает слюни на его любимое постельное белье. Намджун невольно улыбнулся этой мысли. Какая разница, если это Сокджин? Детские мечты, бережно хранимые волком внутри него, начали сбываться. Медленно, неспешно, но верно. Волк внутри ликовал, урчал от удовольствия, наконец-то дождавшись момента, когда он снова сможет видеть, чувствовать запах своей Луны. Разлука тянулась мучительно долго. Так долго, что в особенно тоскливые ночи перед гонкой волк устраивал целые серенады Луне, тоскливо завывая на балконе. Тогда его спасал только Хосок, рыжий друг, который вовремя появлялся с парой бутылок виски и понимающим взглядом. Выходя из магазина, Намджун не сразу заметил, что поднял голову к небу. Звёзды. Мерцающие, холодные, далёкие. После того, как он был вынужден отпустить Сокджина… после той разлуки альфа словно перестал их видеть. Мир потускнел, краски поблекли, и ночное небо, казалось, опустело. Он помнил, как тогда, прощаясь, пообещал себе, что, когда вернётся к Сокджину, обязательно найдёт звёзды в его глазах. И вот теперь, кажется, мир возвращал ему долг. Звёзды снова сияли, жизнь обретала утраченные когда-то краски. Этот мир… он такой большой, такой огромный. И в нем существует бесконечное множество чувств, палитра которых поражает своим разнообразием. Это волшебство, которое не поддается никакому стандартному, логическому объяснению. Но однажды увидев, ощутив, ты уже никогда этого не забудешь. Это как умение дышать. Ты делаешь это неосознанно, не задумываясь, просто потому, что иначе нельзя. С приходом любви в твоём сердце расцветают самые невероятные цветы. И мир вокруг становится слишком тесным, недостаточно большим, чтобы вместить всю эту переполняющую тебя радость. Голос любимого становится спасательным маяком в непроглядной тьме. Его зов ты слышишь даже в минуты дикой ярости, когда разум застилает злоба, и становится страшно от самого себя, от того, на что ты способен в эти моменты. Но не все цвета этого мира красивы. У людей, в чьих душах поселились обида, горечь, злоба, мир становится серым, потерянным, однообразным. Злыми люди не рождаются – ими становятся. И грустными они тоже становятся не просто так. Просто кто-то однажды разбил их доброе, доверчивое сердце на миллионы мельчайших осколков. Ранил душу, насильно лишив жизненной цели, желания идти вперёд, следовать за своей невинной мечтой. Даже стремления к самой жизни. И таких людей нельзя простить. Такие люди – монстры. Намджун пнул носком ярко-красного конверса маленький камешек, глядя себе под ноги. Мысли о монстрах почему-то неприятно задели его, словно задели за больное место. Перед глазами вдруг возникло чужое заплаканное лицо. Нет, он не хотел думать об этом сейчас. Сейчас его мысли должны быть заняты только Сокджином, зефирными звёздочками и плюшевой альпакой. Вдруг впереди, в тусклом свете уличных фонарей, мелькнул смутный силуэт. Намджун прищурился, пытаясь разглядеть, кто это стоит на мосту в такое время? Силуэт казался каким-то… странным, неестественно застывшим. Альфа ускорил шаг, любопытство и какое-то неясное беспокойство погнали его вперёд. — Эй, парень, — окликнул он, подходя ближе. — Что ты задумал? Крепче прижимая к себе белую альпаку, Намджун почти бегом приблизился к юноше, стоявшему на самом краю перил моста. Ветер трепал его тёмные волосы, а тонкая фигура казалась хрупкой и беззащитной. — Что бы ни случилось, не надо, — мягко сказал Намджун, стараясь не спугнуть её. Он поставил пакет с покупками на асфальт недалеко от перил, аккуратно положив сверху драгоценную альпаку, чтобы не испачкать. — Давай поговорим. — Оставьте меня, — крикнул молодой парень, его голос сорвался, послышались всхлипывания. — Это вы… — и вдруг замер, резко обернувшись. — Чонгук? — Намджун почувствовал, как его охватывает неверие. Сколько раз за этот день он уже испытывал неподдельное удивление? Он сбился со счёта. — Чонгук, это ты? Что ты здесь делаешь? Давай ты слезешь с перил, и мы поговорим. Хорошо? — Спасибо, — парень горько усмехнулся, вытирая мокрые щёки тыльной стороной ладони. — Со мной уже поговорили. Один раз. — Голос дрожал. — Мне хватило того раза. Уходите. — И, не дожидаясь ответа, сделал шаг вперёд. В пустоту. Чонгук… маленький, совсем ещё ребёнок. Хрупкий альфа, чьё сердце, кажется, разбилось на тысячи осколков. Его невинную, искреннюю душу растоптал кто-то… Прекрасный монстр, наверное, подумал Намджун, с красивыми глазами и ледяным сердцем. И у Чонгука просто не осталось сил бороться с собственной болью, с отчаянием. Он старался, боролся, но не смог. Сдался. — Не-е-е-т! — старший альфа вскрикнул, бросаясь вперёд. Он никогда не простит себе, если из-за его бездействия погибнет человек. Молодой, совсем ещё мальчишка. Джун успевает в самую последнюю секунду. Хватает Чонгука за руки, цепляясь за тонкую куртку, оттаскивает назад, от смерти, от пропасти. И теряет равновесие. Вместе с Чонгуком они падают на холодный, жесткий тротуар. Удар о бетонную плиту отдает болью в боку, но сейчас Намджуну не до себя. Он задыхается от напряжения, от осознания того, что только что произошло. И от облегчения, конечно же. Облегчения, что успел. — Оставьте меня, оставьте… — тело Чонгука била крупная дрожь. Он плакал, захлебываясь слезами, утыкаясь лицом в грязный асфальт. Но он был жив. И это было главное. Намджун осторожно отпустил его плечи, отодвинулся немного, давая пространство. Он не знал, что сказать, что сделать. Просто сидел рядом на холодном тротуаре, ощущая тяжесть пережитого и странное, необъяснимое чувство, не то вины, не то ответственности. Звезды над головой мерцали равнодушно, словно не замечая драмы, развернувшейся на сером сеульском мосту. Зима вступала в свои права. — Послушай, — голос старшего альфы был мягким и не таким металлическим, как в тот день в амбаре, — Тэхён убьёт меня за это, но я скажу, — он переводит дыхание, набираясь смелости, — мы сделали это, чтобы отвести от тебя подозрения, ты не должен был влезать в это дело. Тебя вообще там не должно было быть. Всё планировалось совсем иначе, — он осекается, — чтобы тебя не убили по-настоящему плохие парни, нам пришлось сделать шаг самим. Если бы они устроили подставное шоу, не устранив тебя, они бы сразу поняли это, и твои родители уже оплакивали бы твой труп на кладбище, а так – тебя защитили, пусть и таким способом. — Это вы тогда там были? Таким способом? — кричит Чонгук охрипшим голосом. — Теперь так принято? Люди тычут в меня пальцем, у меня теперь нет ни работы, ни денег. — Он поднимает рукава чёрной куртки. — Мои руки исполосованы вдоль и поперёк, и я никак не могу сделать эту грёбаную полосу как можно глубже, чтобы наконец-то, чёрт возьми, сдохнуть. — Из его антрацитовых глаз новой волной покатились жемчужные слёзы. — Я ненавижу себя и эту грёбаную жизнь, я хочу сдохнуть. Как ты не понимаешь? — кричит он, вырываясь. — Отвали от меня, даже собственному отцу плевать на мою жизнь. — Он поднимается на ноги. — И не тебе меня останавливать. Джун замирает, совершенно растерявшись. А ведь в чём-то он прав. Даже нет, в том, что с ним происходит, виновата только их компания, перестаравшаяся с фальшивым наказанием. Желание уберечь и наказать одновременно сейчас не казалось ясным и логичным, отчего в голову закрадывался целый ворох сомнений. Он срывается с места, не раздумывая. Время сожалеть о своём поступке ещё будет, а сейчас нужно решить проблему, созданную собственными руками. Ни в коем случае нельзя оставлять беззащитного ребёнка в кромешной тьме. Его нужно спасти, пока его душу не поглотило зло. — Пойдём со мной, — тянет он юного альфу за руку, подбирая оставленные вещи. Чонгук упирается, пытается выдернуть руку, пятится назад, сопротивляясь. Но потом, тихо всхлипнув, всё же сдаётся. Натягивает свободной рукой капюшон на голову, пряча глаза. Рука старшего альфы очень тёплая и нежная. И сам он вроде не такой уж и злой. Маленький альфа неправильный. Маленький альфа поломанный. Из его прекрасных глаз продолжают литься жгучие слёзы, обжигая нежные щёки. — Куда? — почти шепчет Чонгук, не поднимая взгляда, пока его ведут по тёмной улице. Ночь обступила их со всех сторон, равнодушная и молчаливая свидетельница чужого горя. Фонари тускло мигали, отбрасывая длинные искажённые тени, словно сама тьма пыталась поглотить и без того хрупкую фигуру юноши. — Увидишь, — мягко отвечает Джун, чувствуя, как дрожит рука Чонгука в его ладони. Ему и самому сейчас неспокойно. Он привык к власти, к контролю, к чётким планам, но этот мальчишка выбил его из колеи. Своей сломленностью, своей болью, которые сочились из него, как кровь из открытой раны. — Просто поверь мне сейчас, ладно? Чонгук молчит, но едва заметно кивает. Доверие – слово, давно забытое в его лексиконе. Мир вокруг научил его одному: никому нельзя верить. Каждый норовит ударить побольнее, растоптать ни за что, просто так, ради развлечения. Но в голосе этого незнакомца, в прикосновении его рук было что-то… другое. Тепло и забота, которых он не чувствовал так давно, что уже и забыл, как это бывает. Или это всего лишь игра? Ещё одна жестокая насмешка судьбы, решившей добить его окончательно? — Чонгук, послушай, — начинает Намджун, подбирая слова. — Я понимаю, что тебе сейчас очень плохо. Очень больно. И ты имеешь полное право злиться, ненавидеть нас за то, что мы сделали. Я не буду оправдываться, не буду говорить, что мы хотели как лучше. Потому что сейчас это звучит как издевательство, я понимаю. Он делает паузу, боковым зрением глядя на Чонгука. Тот медленно шел, сжавшись в комок. Но Джун видит, как дрожат его плечи, как слёзы продолжают капать из-под капюшона на колени. — Но я хочу, чтобы ты знал, — продолжает Джун, — что мы… мы не хотели тебе зла. Правда. Мы хотели защитить тебя. Да, способ был… ужасным, я признаю. Мы облажались. Сильно облажались. И я… я беру на себя ответственность за это. Чонгук поднимает голову. В его глазах – смесь недоверия, боли и – Джуну показалось – слабой искры надежды. — Защитить? — переспрашивает он хриплым голосом. — Защитить, сломав мне жизнь? Уничтожив меня? — Нет, Чонгук, нет, — качает головой Джун. — Мы не хотели этого. Понимаешь, те люди… они очень опасны. Они хотели причинить тебе вред. И мы… мы думали, что это единственный способ – отвлечь их внимание от тебя, сделать так, чтобы они поверили, что ты… что ты не представляешь для них угрозы. Что ты… наказан. — Наказан? — горько усмехается Чонгук. — За что наказан? За то, что родился? За то, что живу? — Нет, не за это, — Джун вздыхает. Он чувствует себя ужасно. Как преступник, стоящий перед своей несчастной жертвой. — Дело не в тебе, Чонгук. Дело в… в других людях. В тех, кто охотится на таких, как ты. На таких… маленьких альф. — Охотятся? На меня? Кому я нужен? — Чонгук смотрит на него с таким отчаянием, что у Джуна сжимается сердце. — Нужен, Чонгук, нужен, — уверяет его Джун. — Ты особенный. Ты… ты очень ценный. В плохом смысле этого слова, для них. Они бы тебя… использовали. Мучили. Убили бы. Мы… мы хотели спасти тебя от этого. — Спасли, — горько произносит Чонгук. — Спасибо, блять, большое за спасение. Лучше бы вы дали им меня убить. Чем вот так жить. — Не говори так, — просит Джун. — Не смей так говорить. У тебя есть право на жизнь, Чонгук. Ты заслуживаешь лучшего. И мы… мы всё исправим. Я обещаю тебе. Мы всё исправим. — Исправите? Что вы исправите? — Чонгук смотрит на него с отчаянием. — Мои руки? Мою репутацию? Мою разрушенную жизнь? Вы что, волшебники? — Нет, не волшебники, — Джун качает головой. — Но мы можем помочь тебе. Мы можем… дать тебе новую работу. Деньги. Лечение. Мы можем… убрать это пятно с твоей репутации. Это займёт время, я не спорю. Но мы можем это сделать. Если ты… если ты нам позволишь. — Позволите? После всего, что вы сделали? — Чонгук отворачивается к окну. — И как я должен вам верить, а? После всей этой лжи? — Я понимаю, — спокойно говорит Джун. — Я понимаю, что тебе трудно поверить. И ты не обязан верить сразу. Но… дай мне шанс, Чонгук. Просто шанс. Позволь мне доказать тебе, что я говорю правду. Что я действительно хочу тебе помочь. Он замолкает, давая Чонгуку время подумать. Смотрит на его хрупкую фигуру, на дрожащие плечи, на тяжёлые вздохи, которые вырываются из его груди. И понимает, что цена их «защиты» оказалась непомерно высокой. Они спасли его от физической опасности, но погрузили в пучину душевной боли и отчаяния. И теперь его долг – вытащить его оттуда.

☾

Вечер двух взрослых приятелей должен был быть скрашен бутылками холодного пива, которое всё это время томилось на дверце холодильника, поеданием слишком солёных рыбных снеков, купленных накануне, и просмотром старого чёрно-белого фильма – выбор Намджуна, была его очередь. Но, как обычно бывает, неожиданные события врываются в жизнь, не оставляя выбора и заставляя смириться с происходящим. Хосок, помешивая закипающую на плите кашу, успел трижды проклясть ушедшего друга, потому что неловкость, возникшая между ним и Сокджином, выбивала из колеи. Омега резко открыл глаза, когда бедный бета менял компресс у больного возлюбленного Намджуна. — Намджун, почему так долго? — произносит бета, оборачиваясь на звук упавшего пакета. — Зачем ты привёл его сюда? — он вжимается в высокую столешницу, вооружившись ложкой, словно щитом. — Если Тэхен узнает, нам пиздец. — Но Тэхен же не узнает? — умоляюще смотрит альфа. Сокджин, проснувшийся не больше десяти минут назад, стыдливо простонал, уткнувшись носом в подушку, насквозь пропитанную запахом альфы. Он не был маньяком или зависимым, но его тело слишком остро реагировало на присутствие сильного альфы. Ещё в детстве от него исходили эти нотки неокрепшей власти и могущества, а сейчас у взрослого Намджуна эти феромоны были действительно устрашающими. Омега недолго ворочается в постели, усидеть на месте, когда по дому разносится прекрасный аромат рисовой каши, становится совершенно невозможно. И, решив, что нет ничего плохого в том, чтобы составить компанию двум товарищам, если, конечно, их можно так назвать, Ким инстинктивно направляется на кухню, неслышно шлепая босыми ногами по светлому ламинату. — Не узнает что? — спрашивает вошедший омега в одной футболке, лишь слегка прикрывавшей нижнее бельё и наготу бёдер. Нет, Сокджин не любит подслушивать чужие разговоры и считает это как минимум унизительным. Но когда он слышит, как произносят имя его подопечного, он не может остаться в стороне. А вот у Волка Намджуна скоро случится «сердечный приступ», и он поседеет значительно раньше отведённого ему срока. Альфа завис секунд на тридцать, а потом, опустив руку мальчишки, спотыкается о стулья, направляясь к пакету с купленными вещами, не отрывая взгляда от стройной фигуры в проходе. Он как-то неуклюже, хотя чего ещё можно ожидать от Джуна, выуживает розовый плед, спеша достать его из упаковки. — Это, — теперь он путается в собственных ногах, чуть ли не стелясь мягким волчьим ковром у ног омеги. Трясущимися руками накидывает на плечи старшего купленную вещь, закутывая и прикрывая всё то, что никому не положено видеть. Всё так же не сводя глаз с омеги, явно офигевшего от происходящего. В принципе, это можно сказать обо всех присутствующих на кухне. Хосок же поднимает руку и звонко бьёт себя по лбу со словами: «Вот же идиот». Он обязательно напомнит Намджуну об этом позоре. Теперь это будет его долгом – до конца жизни напоминать и подкалывать. — Это тот мальчик-прокурор? — омега хмурится, но сжимает плед на груди, слегка касаясь холодными пальцами холодных пальцев альфы. — Что вы сделали с бедным ребёнком? — его голос снова становится грозным. Двое взрослых мужчин смущаются под взглядом Кима-старшего и забиваются в угол, благо помещение позволяет. — Животные, — повторяет Джин, подходя к застывшему Чонгуку. — Эти злые псы сейчас же приготовят нам какао и таз с тёплой водой, а потом будут сидеть на коленях и просить прощения. — Он берёт ледяную ладонь молодого альфы и уводит его по коридорам в тёплую комнату Намджуна. — Пойдём со мной, я не дам этим уродам тебя обидеть. Кухонное пространство, которое еще недавно было наполнено тихим потрескиванием разогревающейся плиты и сонным предвкушением вечера, словно сжалось под властным взглядом Сокджина. Хосок, все еще держащий ложку-щит, почувствовал себя провинившимся школьником, пойманным на списывании. Намджун и вовсе застыл, словно каменная статуя, плед так и остался нелепо накинутым на плечи омеги, который смотрел на них так, будто они только что признались в краже его любимого щенка. В комнате стояла гнетущая тишина, прерываемая лишь случайными судорожными всхлипываниями Чонгука. Он сидел, неустойчиво примостившись на краю незнакомой кровати, и его маленькое тело терялось в просторной, строгой комнате. Каждая деталь кричала «альфа» – от тёмной массивной мебели до слабого, едва уловимого запаха сосны и чего-то более резкого, несомненно, мужского, витавшего в воздухе. Это было пугающе, но, как ни странно… успокаивающе? Комфорт – это не то слово, которое Чонгук обычно ассоциирует с альфа-пространствами, не после… всего. Сокджин двигался с мягкой грацией, которая противоречила исходящей от него силе. Его голос, когда он заговорил, был мягким, успокаивающим бальзамом для пересохшего горла Чонгука. — Такой красивый мальчик, — пробормотал Сокджин скорее себе, чем Чонгуку, протянув руку и на мгновение замерев, прежде чем осторожно расстегнуть поношенную чёрную куртку, которую Чонгук прижимал к себе, как щит. — И глаза, полные такой печали. Сокджин снял куртку с плеч Чонгука, и мальчик не шелохнулся, лишь слегка вздрогнув. Он бросил куртку на ближайший стул, молча пообещав разобраться с ней позже. Когда Сокджин снова повернулся к нему, Чонгук наконец-то поднял взгляд, всего на мгновение, чтобы встретиться глазами с омегой. Они были тёплыми, как медовый янтарь, и в них читалась пугающая глубина понимания. Он быстро опустил взгляд, сосредоточившись на изношенных пятнах на своих джинсах, и почувствовал, как щёки вспыхнули от стыда. Красивый? Грустный? Эти слова казались чужими, почти насмешливыми, когда их произносили по отношению к нему. Сокджин устроился рядом с ним на кровати, соблюдая почтительное расстояние, но достаточно близко, чтобы его присутствие успокаивало. Тишина затягивалась, но не была гнетущей. Она была… ожидающей, как будто Сокджин терпеливо ждал, что Чонгук что-нибудь скажет, что угодно. Но голос Чонгука, казалось, покинул его, застряв где-то глубоко в горле болезненным комом. Он чувствовал на себе взгляд Сокджина, мягкий, но проницательный. Этот пристальный взгляд нервировал, но, как ни странно, не был недобрым. Он привык к взглядам, да, но обычно они были полны презрения, отвращения или… чего-то ещё. Чего-то более холодного, хищного. Взгляд Сокджина был другим. Он был… обеспокоенным? Может ли альфа, особенно такой могущественный, искренне беспокоиться о ком-то вроде него? — Ты дрожишь, — мягко заметил Сокджин, и его голос проник в тревожные мысли Чонгука. Он снова протянул руку и на этот раз положил тёплую ладонь на плечо Чонгука. Прикосновение было лёгким, нерешительным, словно он спрашивал разрешения. Чонгук, поражённый этим контактом, напрягся, а затем медленно, почти незаметно расслабился под неожиданным теплом. — Тебе холодно? — спросил Сокджин всё тем же тихим и нежным голосом. Чонгук едва заметно, почти незаметно покачал головой. «Холод» – не то слово, чтобы описать пронизывавшую его дрожь. Это было что-то более глубокое, до костей пробирающее, холод, который давно поселился в его душе. Сокджин, казалось, понял, а может, просто решил не давить. Он не заставлял его говорить, не требовал объяснений. Вместо этого он просто сидел, положив руку на дрожащее плечо Чонгука. — Можно мне… посмотреть тебе в глаза? — наконец спросил Сокджин едва слышным шепотом, словно боясь нарушить хрупкую тишину. У Чонгука перехватило дыхание. Посмотреть ему в глаза? Зачем? Что там можно было увидеть? Это были просто… глаза. Уставшие, налитые кровью и, вероятно, отражающие всё уродство и отчаяние, которые он чувствовал внутри. Но в голосе Сокджина было что-то такое искреннее и нежное, что Чонгук не смог отказать. Он медленно, нарочито поднял голову, слегка вздёрнув подбородок, чтобы встретиться взглядом с Сокджином. Это было трудно, как будто он пытался поднять свинцовую гирю. Он чувствовал себя обнажённым, уязвимым под пристальным взглядом омеги. Он почти ожидал увидеть осуждение, отвращение, что угодно, но не… это. Янтарные глаза Сокджина смягчились ещё больше, и на его лице промелькнуло что-то похожее на боль. Он не вздрогнул, не отпрянул. Он просто смотрел, не отрываясь, словно видел что-то глубокое, что-то очень важное. Чонгук затаил дыхание, ожидая неизбежного. Ожидая вопроса, допроса, увольнения. Но этого не произошло. Сокджин просто продолжал смотреть на него мягким, почти… нежным взглядом. Спустя, казалось, целую вечность, но, вероятно, прошло всего несколько мгновений, Сокджин снова заговорил, и его голос был ещё тише, чем прежде. — Спасибо, — прошептал он, как будто Чонгук сделал ему драгоценный подарок. — Спасибо, что позволил мне увидеть. Чонгук в замешательстве моргнул. Поблагодарить его? За что? За то, что он позволил ему увидеть… что? Пустоту внутри себя? Сломанность? Он открыл рот, чтобы заговорить, спросить, но не смог произнести ни слова. Его горло сдавило от невыплаканных слёз и невысказанной боли. Сокджин, казалось, почувствовал его напряжение. Он не стал давить на него. Он просто слегка кивнул, и на его губах появилась лёгкая понимающая улыбка. Он убрал руку с плеча Чонгука, но тепло его прикосновения осталось на коже, словно слабое эхо. Затем, внезапно приняв решение, Сокджин встал. — Оставайся здесь, — мягко приказал он, и в его голосе снова послышалась твёрдость, а спокойная сила, которую Чонгук почувствовал ранее, стала более очевидной. — Я сейчас вернусь. Чонгук смотрел ему вслед, застыв на краю кровати. Он не понимал. Он не понимал этого омегу, эту доброту, эту… мягкость. Это было так непохоже на всё, что он знал, на всё, чего он ожидал. Он пришёл сюда, в этот незнакомый дом, поддавшись отчаянному порыву, вызванному шёпотом. Обещанием… чего-то. Он даже не был уверен, чего именно. Спасения? Облегчения? Он не осмеливался надеяться на доброту. Доброта была роскошью, которую он не мог себе позволить, уязвимостью, которой он не мог рисковать. Через несколько мгновений Сокджин сел, на этот раз ближе, устроившись у ног Чонгука, на полу перед ним. Он осторожно поставил футляр между ними и открыл его, чтобы показать содержимое. — Намджун всё хранит, — объяснил Сокджин, и на его губах появилась лёгкая улыбка. — Он… готов ко всему. Чонгук не ответил, просто наблюдая, как Сокджин начал рыться в содержимом аптечки. Он достал бутылочку с антисептиком, вату и бинты. Затем он протянул руку, снова замерев в сантиметре от запястья Чонгука, ожидая разрешения. — Можно? — тихо спросил он, кивнув в сторону запястий Чонгука, скрытых под длинными рукавами его рубашки оверсайз. Чонгук замешкался. Его снова охватил стыд, горячий и удушливый. Он не хотел, чтобы кто-то это видел. Он не хотел, чтобы кто-то это знал. Но он также знал, что не может отказаться. Больше не может. Не после доброты Сокджина, его мягкости. Он был ему… чем-то обязан. Он медленно, неохотно кивнул, затем протянул руку и закатал рукав рубашки, обнажив левое запястье. Воздух в комнате, казалось, сгустился. Чонгук не отрывал взгляда от пола, не в силах посмотреть Сокджину в глаза. Он чувствовал взгляд омеги на своём запястье, ощущал перемену в атмосфере, едва заметное напряжение. Затем рука Сокджина коснулась его запястья, лёгкая, как пёрышко, но твёрдая и уверенная. Чонгук вздрогнул – рефлекс, отточенный годами боли и издевательств, – но прикосновение Сокджина оставалось мягким и уверенным. — О, Чонгук… — прошептал Сокджин, его голос дрожал от волнения. — Что… что произошло? Чонгук молчал, уставившись в пол, и чувствовал, как горят его щёки от стыда. Он чувствовал, как пальцы Сокджина гладят его покрытую шрамами кожу, выпуклые рубцы от старых ран, воспалённые красные рубцы от свежих. Он чувствовал теплоту прикосновений Сокджина, такую непохожую на холодное безразличие и жестокость, к которым он привык. — Это… — Сокджин замолчал, подбирая нужные слова, и у него перехватило дыхание. — Это старое… и новое. Чонгук по-прежнему молчал, не мог говорить. Слова застряли у него в горле, сдавленные годами невыплаканных слёз и невысказанной боли. Сокджин продолжал осматривать его запястье, его прикосновения были нежными, почтительными, как будто он прикасался к чему-то священному, драгоценному, сломанному. — Тебе было больно, — тихо сказал Сокджин, его голос был едва слышен. — Очень больно. Чонгук наконец поднял взгляд, всего на мгновение, чтобы встретиться глазами с Сокджином. В них он не увидел осуждения, отвращения, жалости. Он увидел… понимание. Сострадание. И что-то ещё, чего он не ожидал, что-то, от чего у него защемило сердце, и он не мог понять почему. Он увидел… заботу. — Всё хорошо, — пробормотал Сокджин успокаивающим, ободряющим голосом. — Теперь всё хорошо. Ты в безопасности. «В безопасности». Это слово эхом отдавалось в сознании Чонгука, незнакомое, почти чуждое. В безопасности. Может ли он действительно быть в безопасности? После всего? Но когда он посмотрел в тёплые янтарные глаза Сокджина, что-то внутри него изменилось, и крошечный хрупкий росток надежды начал пробиваться сквозь бесплодную почву его сердца. Может быть… может быть, он мог бы. Может быть, только может быть, он наконец-то нашёл место, где мог бы чувствовать себя в безопасности. Сокджин сделал глубокий вдох, его взгляд стал твёрдым, а нежная забота сменилась решимостью. В его глазах вспыхнула решимость, яростный, непоколебимый свет, от которого у Чонгука по спине пробежала дрожь, но не от страха, а от… чего-то другого. Чего-то похожего на удивление. Кто-то собирался его защитить. Кто-то собирался за него бороться. Кому-то… было не всё равно. Он снова посмотрел на своё запястье, на нежные руки Сокджина, обрабатывающие его раны, и впервые за долгое время из его глаз выкатилась слеза и потекла по щеке. Это была не слеза боли, страха или отчаяния. Это была… слеза облегчения. Слеза… надежды. И, может быть, только может быть, слеза… благодарности. Хосок влетел в комнату, словно ураган, неся перед собой пластиковый таз, наполненный паром, поднимающимся от теплой воды. Его шаги были нарочито громкими, а движения – подчеркнуто небрежными, как у кота, играющего с мышью. В дверном проеме замялся Намджун, его высокая фигура казалась еще более внушительной в тесном коридоре. Хосок ухмыльнулся, нарочно задев друга бедром, проходя мимо, и поставил таз на тумбочку рядом с кроватью. — У тебя слюни висят аж до подбородка, — пропел Хосок, глядя на выражение лица Намджуна, который так и остался стоять на пороге, скрестив руки на груди. — Что ты там застыл, как памятник самому себе? Лучше помоги, чем корчить рожи. Джин, сидевший рядом с Чонгуком на краешке, благодарно кивнул Хосоку, опуская в воду свои длинные худые пальцы. На его ладони лежал небольшой шарик ваты, слегка порозовевший от крови. Он аккуратно погрузил его в воду, наблюдая, как розовая дымка расползается по поверхности. — Мой малыш Тэхён бывает очень жестоким, — проговорил Сокджин с лёгкой укоризной в голосе, но без тени злости. Он всегда говорил о Тэхёне с особой мягкостью, даже когда жаловался на его выходки. Джин подул на ранку на скуле Чонгука, словно пытаясь унести боль лёгким ветерком. — Но не держи на него зла. Он замечательный, если узнать его получше, — продолжил он тихо, почти шёпотом, тщательно обрабатывая каждую ссадину на щеке младшего. Он был сосредоточен на своей работе, словно ничего вокруг не существовало, кроме ран и необходимости их залечить. Хосок хихикнул, передразнивая Джина: «Мой малыш», – и двусмысленно толкнул локтем Намджуна, застывшего в дверном проёме, привлекая его внимание к сцене. У Намджуна от злости заходили желваки. Он бросил на Хосока испепеляющий взгляд, но ничего не сказал. Вместо этого он резко развернулся и вышел из комнаты, громко хлопнув дверью. — Я схожу за полотенцем, — бросил альфа, клацнув зубами. В комнате повисла напряженная тишина, нарушаемая лишь тихим шипением пара от воды в тазике. Вероятность того, что Намджун сейчас разнесет все, что попадется под руку, росла в невероятной геометрической прогрессии. Все в комнате это чувствовали. Даже Чонгук, обычно невозмутимый, слегка напрягся. — Оно и видно, три ребра сломал, — огрызнулся Чонгук, дернувшись, когда Джин больно потянул за нитку, запекшуюся вместе с кровью в коричневую корочку на его виске. Младший альфа поморщился, но продолжал молча терпеть, принимая помощь омеги. Он лишь иногда прикусывал язык, чтобы сдержать стон от боли. Может быть, дело было в омеге, который так старательно наносил дурно пахнущую мазь на раны, хотя они были достаточно чистыми, чтобы наконец-то спрятаться под аккуратным слоем белого бинта. Джин был невероятно нежен, его прикосновения, несмотря на боль, успокаивали. А может быть, дело было в феромонах взрослого альфы, витавших по всему помещению невидимым облаком. Феромоны Намджуна обычно действовали на Чонгука как успокоительное, но почему-то сам обладатель феромонов этого не замечал. Впрочем, Намджун был слишком занят своей ревностью, чтобы замечать что-либо ещё. — Эти болваны поступили с тобой очень жестоко, — мягко проговорил Джин, аккуратно протирая лицо младшего свежей тёплой водой. Затем он продолжил обрабатывать раны на лбу и переносице, его движения были точными и лёгкими. — Мне очень жаль, что они не понимают, что с людьми можно разговаривать. И уж тем более с такими милыми альфами, — закончил он, лукаво улыбаясь Чонгуку. Нет, это определённо была финишная прямая для сегодняшнего дня. Ревность Намджуна была настолько яркой и открытой, что свидетелем её проявления стал даже опрокинутый стул, не выдержавший случайно задетой ногой альфы. Звук глухого удара разнёсся по коридору, проникая в комнату, где Джин продолжал обрабатывать раны Чонгука. Хосок расхохотался во весь голос, откинувшись на спинку стула и запрокинув голову. Его смех был заразительным и громким, заполняя собой всё пространство вокруг. — Прекрати, большая злая собака. Нам здесь еще жить, — как ни в чем не бывало сказал бета, когда смех немного утих. Он поставил чайник на плиту и начал доставать из шкафчика красивые керамические кружки. — Я лучше сделаю вам какао. — Но он так добр со всеми, а ещё это его «мой малыш», — Намджун вернулся в комнату, держа в руках стопку мягких полотенец. Он ворчал, как недовольный пёс, — бесит. Хосок, стоя спиной к альфе и колдуя над какао, только хмыкнул. — Спокойно, — проговорил рыжий, высунув кончик языка от усердия. Он очень внимательно украшал напиток аккуратной горкой белоснежных взбитых сливок, посыпая их мелкой шоколадной крошкой и разноцветными зефирными звёздочками. Закончив, он подхватил две кружки, в которых уже красовались бело-золотые соломинки, и повернулся к Намджуну. — Не забывай, что Джин с воронами с самого основания, конечно, они близки, — пояснил он, слегка подталкивая альфу. — А вот и горячие напитки, — крикнул он, входя в комнату и протягивая кружку Чонгуку. Голос Хосока был таким громким, что Чонгук от неожиданности подскочил, чуть не расплескав горячее какао. Джин, закончив бинтовать, повернулся к Хосоку и довольно улыбнулся. — Хосок милый, когда не на работе, правда? — обращаясь к Чонгуку, сказал омега, принимая вторую кружку с какао. Он достал из кармана розовый пластырь с изображением «Хэллоу Китти» и приклеил его на переносицу Чонгука, широко улыбаясь. — А эта большая собака только лает, но не кусается, — добавил он, кивнув в сторону всё ещё хмурого Намджуна, который только что вошёл в комнату с полотенцами. Отлично, Джуну, вошедшему в комнату, успели придумать новое прозвище. Намджун промолчал, но уголки его губ дрогнули в слабой улыбке. Он подошел и протянул Чонгуку полотенце, а затем, с явной неохотой, и Джину. Ревность никуда не делась, но, кажется, немного отступила под натиском всеобщего веселья и вкусного какао. Вечер обещал быть долгим и, возможно, даже неплохим, несмотря на незажившие ребра и искусанные губы. Сокджин осторожно отложил в сторону аптечку с перекисью и ватой, наконец-то оставив в прошлом мелкие порезы и ссадины на костяшках пальцев Чонгука. Он мягко подтолкнул альфу к кровати, наблюдая, как тот послушно забирается под одеяло. В руках Сокджин держал большую кружку с чем-то горячим и ароматным, явно предназначенным для того, чтобы согреть продрогшее до костей тело. — Держи, — Сокджин протянул Чонгуку кружку, — это горячее какое. Должно помочь согреться. Чонгук взял кружку, чувствуя, как тепло керамики приятно согревает ладони. Он устроился поудобнее рядом с Сокджином, который приобнял его, укутывая их обоих в мягкий плюшевый плед. Тепло от тела омеги разливалось по всему телу, прогоняя остатки неприятного холода. Чонгук сделал маленький глоток, наслаждаясь сладостью напитка и ощущением уюта, которого он так давно не испытывал. Из гостиной, за закрытой дверью спальни, доносились приглушённые голоса. Взрослые что-то обсуждали, то и дело повышая тон. Чонгук не вслушивался в их споры, он просто наслаждался моментом покоя. Иногда он ловил на себе внимательный взгляд Намджуна, проникающий куда-то глубоко внутрь, заставляющий на мгновение поверить в возможность чего-то хорошего, в то, что вкус к жизни, который он почти потерял за последние три недели, ещё можно вернуть. — Чонгук, — мягкий голос Хосока, донёсшийся из гостиной, вывел его из задумчивости. Рыжий омега, слегка приоткрыв дверь, заглянул в спальню. — Ты всё это время был один? Заперся в своей квартире? Чонгук кивнул, не отрываясь от кружки. Горячий напиток и правда согревал, растекаясь приятным теплом по венам. — Да, один, — тихо ответил он, — я всегда один. В моей жизни… никогда не было этих ваших «добрых приятелей», студенческих посиделок и даже… просто друзей. В комнате повисла тишина. Напряженная, неуютная. Казалось, никто не осмеливался нарушить ее, боясь сказать что-то не то или, наоборот, слишком много. — Всё нормально, — тихо прошептал Чонгук, подтягивая ноги к груди и обнимая их руками. Он отвернулся к окну, стараясь скрыть смущение, внезапно охватившее его. — Но тебе же было… невероятно одиноко, — Хосок запнулся, подбирая слова, — всё это время. Не с кем было поделиться… достижениями, наградами, счастьем, — он перечислял, нервно сжимая в руках декоративную подушку, — горем… — Я же сказал, — повторил Чонгук чуть громче, запнувшись почти в самом конце фразы, — я привык. Все нормально, — он отвел взгляд к окну, наблюдая за далеким фонарем, чей свет тщетно пытался рассеять ночную тьму, — я писал письма. Выплескивал свои эмоции на бумагу. — Нет, — твёрдо прервал его Сокджин, — это… не нормально, Чонгук, — он аккуратно повернул лицо молодого альфы к себе, обхватив его ладонями, — ты… замечательный, трудолюбивый ребёнок. Чонгук вздрогнул от неожиданности, словно от прикосновения к ране. — Вы… вы ничего обо мне не знаете, — проговорил он, опуская глаза. Взгляд уперся в плюшевый плед, в его мягкие ворсинки, пытаясь спрятаться от оценивающих взглядов. — Ошибаешься, — отозвался Намджун, садясь к ним на кровать. Он придвинулся ближе, мягко улыбаясь. — Мы знаем о тебе гораздо больше, чем ты думаешь. Лучший выпускник университета, староста группы, талантливый художник… с прекрасными вокальными данными. — Альфа ободряюще и по-доброму погладил Чонгука по спине. — Пожертвовал… ежемесячно средства на благотворительность, — подхватил Хосок, последовав примеру друга и присев рядом на край кровати, — отказался от семейных денег и благосклонности отца… ради мечты. — Он накрыл ладонь Чонгука своей тёплой рукой. Глаза Чонгука наполнились слезами. Неожиданно, словно прорвало плотину. Слезы ручьем потекли по щекам, оставляя на пледе мокрые пятна. — Откуда… откуда вы все это знаете? — почти невнятно проговорил он, захлебываясь от внезапно нахлынувших эмоций и опуская голову еще ниже. — И самое главное, — Сокджин придвинулся ещё ближе, заглядывая Чонгуку в глаза, — ты… ты заслуживаешь того, чтобы тебе это говорили, — он нежно приподнял опущенную голову молодого альфы, вытирая большим пальцем слёзы с его щеки и заставляя посмотреть на себя. — Чонгук, ты… хорошо постарался, — омега тепло улыбнулся, раскрывая объятия, — Ты… большой молодец, не сдавайся, — и прижал Чонгука к себе. Всё так же: по-доброму, по-родительски. Крепко, к самому сердцу. А у Чонгука в это время совсем не было слов. Он хлопал большими, влажными от слёз глазами, беззвучно роняя их на плечо Сокджина, и какое-то незнакомое, щемящее чувство завязывалось в его теле узлами. Его никто никогда не хвалил после смерти матери. Его никто никогда не обнимал и не обрабатывал ободранные коленки, когда он учился ездить на велосипеде. Чонгук никогда не верил, что будет плакать на чьём-то тёплом плече так громко, что потом ему станет стыдно. И никогда не думал, что чьи-то тёплые руки будут так крепко обнимать его, наконец-то убаюкивая и прогоняя все страхи, которые так долго жили в его душе. Он уткнулся лицом в мягкую ткань рубашки Сокджина, вдыхая родной сладковатый запах омеги и позволяя слезам свободно течь. Впервые за долгое время он не сдерживался, не заставлял себя быть сильным и собранным. Рядом были люди, которые, казалось, понимали его, чувствовали его боль. И это было невероятно, почти нереально. — Тише, тише, — шептал Сокджин, поглаживая его по спине. — Всё хорошо. Мы рядом. Намджун и Хосок молча наблюдали за этой сценой, обмениваясь понимающими взглядами. Они видели, как хрупкий панцирь, который Чонгук так тщательно выстраивал вокруг себя, наконец начал трескаться. И это было хорошо. Это означало, что он начинал доверять им, что позволял себе быть уязвимым. — Ты такой молодец, Чонгук, — повторил Сокджин, отстраняясь, чтобы посмотреть ему в глаза. Он все еще держал его за плечи, глядя с теплотой и искренним сочувствием. — Ты многого добился, несмотря ни на что. Мы гордимся тобой. Чонгук смотрел на него, не в силах поверить в то, что слышал. Гордятся? Им? Им, взрослым, успешным омегам и альфам, гордиться им, обычным студентом, который вечно чувствовал себя не в своей тарелке? Это казалось… невозможным. — Но… за что? — прошептал он, его голос всё ещё дрожал. — За всё, Чонгук, — ответил Намджун, — за твой талант, за трудолюбие, за доброту, которую ты пытаешься скрыть. Мы видим тебя, Чонгук. Мы видим настоящего тебя. — И ты не один, — добавил Хосок, улыбаясь своей лучезарной улыбкой. — Теперь не один. У тебя есть мы. Чонгук снова почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы. Но на этот раз это были не слезы боли и отчаяния, а слезы… благодарности? Надежды? Он не мог точно сказать. Но что-то внутри него начало меняться. Что-то темное и тяжелое, что так долго давило на него, начало отступать, освобождая место для чего-то светлого и нового. — Спасибо, — прошептал он, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Спасибо… вам. Сокджин снова обнял его, крепко и нежно. Намджун похлопал его по плечу, а Хосок улыбнулся и подмигнул ему. Впервые за долгое время Чонгук почувствовал себя… в безопасности. В тепле. В окружении людей, которым не все равно. Они еще долго сидели в спальне, тихо разговаривая. Взрослые рассказывали истории из своего детства, смешные и трогательные, стараясь развеселить Чонгука. Он слушал, иногда улыбаясь уголками губ, и постепенно расслаблялся, чувствуя, как напряжение покидает его тело. Намджун иногда поглядывал на него, мягко улыбаясь, и в его взгляде Чонгук видел… принятие. Понимание. Поддержку. Когда пришло время ложиться спать, Сокджин и Намджун предложили Чонгуку остаться у них. Предложение, которое в другое время показалось бы ему абсурдным, сейчас звучало почти как спасение. Он робко кивнул, не в силах произнести ни слова. Сокджин уложил его обратно в кровать, укрыв тёплым одеялом. Намджун выключил свет, оставив в комнате лишь мягкое свечение ночника. Хосок поцеловал его в лоб на прощание, пожелав спокойной ночи. Чонгук остался один в темноте, глядя в потолок. Он слышал приглушённые голоса взрослых за стеной, но уже не чувствовал себя одиноким. Внутри было тепло и спокойно, словно после долгой бури в душе наконец-то наступил штиль. И, казалось, эту ночь маленький альфа запомнит на всю жизнь. Как самую тёплую и добрую. Как ночь, когда он впервые почувствовал себя по-настоящему нужным и важным. Но свое решение… решение, которое он принял в минуты отчаяния и боли… свое решение он не изменит. Не изменит, определенно. И эта мысль, несмотря на всю теплоту и доброту прошедшего вечера, оставляла легкую, щемящую тоску в сердце. Но это была уже другая тоска. Тоска с проблесками надежды.