Легенда о семи псах востока

Лунный свет бледной полосой пробивался сквозь неплотно задернутые шторы, едва освещая тихую спальню. За окном Сеул засыпал под тихий шепот ночного ветра, несущего с собой свежий мороз, прогоняющий последних гуляк с улиц. Лишь в одном окне на верхнем этаже высотного дома горел теплый, манящий свет – свет из спальни Ким Намджуна. Внутри царил полумрак, нарушаемый лишь настольной лампой, отбрасывающей мягкие тени на стены. На большой кровати, словно в гнезде, устроился Чонгук. Его темные волосы, блестящие, как вороново крыло, рассыпались по коленям Сокджина. Тот нежно перебирал их пальцами, медленно, размеренно, словно убаюкивая. Маленький альфа мирно спал, его дыхание было ровным и спокойным. Намджун наблюдал за этой картиной, сидя в кресле напротив. Обычно при виде Чонгука, особенно так близко к Сокджину, его внутренний волк поднимал яростный вой ревности, круша все вокруг в порыве собственничества. Но сейчас… Сейчас было по-другому. Взгляд зверя был спокоен и даже печален. Он понимал, что происходит что-то важное, что Чонгук нуждается в их помощи. Ревность отступила, уступив место состраданию и… даже какой-то тихой зависти. Намджун вздохнул, понимая, что сейчас не время думать о себе. Главное – помочь Чонгуку. Хосок, уставший быть сторонним наблюдателем этого умиротворяющего, но слегка затянувшегося сеанса молчаливой терапии, пересел из кресла на край дивана рядом с Намджуном. Он периодически ронял челюсть, наблюдая за тем, как Намджун, обычно такой импульсивный и шумный, молча сидел, погруженный в свои мысли. Диалог между омегой и альфой давно погряз в медицинских терминах, которые Хосок, человек гуманитарного склада ума, с трудом понимал. Он слушал вполуха, изредка вставляя короткие ничего не значащие фразы, просто чтобы окончательно не уснуть. Все эти «гормоны», «гены», «рецепторы» звучали как заклинания на каком-то тайном языке, доступном лишь посвящённым. Хосок даже украдкой перекрестился, опасаясь, как бы они случайно не призвали демона, увлекшись своими разговорами. Как однажды Намджун, когда читал что-то на латыни. Правда, тогда дело было всего лишь в лопнувшей лампочке, но Чон перепугался до чёртиков и с тех пор наотрез отказывался изучать латынь вместе с другом, отшучиваясь, что боится «пробудить древнее зло». Сокджин, как выяснилось из их вечернего разговора, был генетиком, специалистом в области гормональной системы омег. Он занимался изучением и лечением генетических предрасположенностей, помогая омегам справляться с особенностями их сложной физиологии. Он подбирал индивидуальные методы лечения, разрабатывал комбинации препаратов и процедур, чтобы облегчить жизнь представителям, как он шутливо называл их, «несколько ущемлённого в правах» класса. Сокджин говорил об этом увлечённо, с горящими глазами, рассказывая о последних достижениях в области генетики и о том, как много ещё предстоит сделать. Намджун, в свою очередь, был практикующим хирургом, только начинающим свою карьеру. Но, несмотря на молодость, он уже успел провести десяток операций. «Несерьезных, конечно, но успешных!» – с гордостью подчеркнул он. Хосок, конечно, не упустил возможности подколоть друга, пошутив о его «кривых руках» и спросив, как он еще никого не покалечил. Намджун в ответ лишь фыркнул, оценив шутку, и серьёзно пояснил, что, когда в его руках скальпель, рука не дрогнет ни на йоту. «Максимально сосредоточен и… сексуален», – добавил он с усмешкой, цитируя слова Дженни, которая работает с ним в операционной медсестрой. Было непонятно, то ли он уточнил для полноты картины, то ли просто искал повод позлить Сокджина, но омега сделал вид, что принимает эту информацию всерьёз, чтобы не обидеть начинающего врача. Хотя, признаться, смех сдержать было сложно. Хосок, как оказалось, был успешным редактором, заведующим отделом классической литературы в издательстве, принадлежащем его отцу. У него был собственный кабинет и в скором времени перспектива занять место отца. Но при этом он как-то скромно умалчивал о том, что цифровые коды и компьютерные технологии нравятся ему гораздо больше литературы. Намджун как-то невзначай упомянул, что Хосок порой забывался и мог часами рассказывать, как спасти ценные данные незаконченной докторской диссертации, залитые, например, остывшим кофе. Кстати, такое случалось с Хосоком раз пять за последний месяц, а сколько рефератов было спасено во время учёбы, лучше не вспоминать. Как и пятнадцать ноутбуков, купленных за тот же период. Чонгук пошевелился и тихо застонал во сне. Хосок и Намджун, как по команде, замолчали, понимая, что их тихий спор о том, какой сок вкуснее – апельсиновый или яблочный, – подошёл к концу. — Банановое молоко, — сонно пробормотал Чонгук, приоткрывая глаза и поднимаясь с колен Сокджина. — Я долго спал? — спросил он, потягиваясь и разминая затекшую шею. Джин, почувствовав легкое движение на коленях, недовольно зашипел: — Я же говорил вам, болваны, — тихо, но очень выразительно, — около трех часов, Гукки. — Прости, — хором отозвались мужчины, мгновенно прекратив спор о соках. Намджун тут же придвинулся ближе к Чонгуку, заглядывая ему в глаза. — Как ты, Гуки? Тебе лучше? — Значительно, — признался альфа, наконец-то слабо улыбнувшись. — Спасибо, что не бросили меня, — и впервые за несколько часов опустил ноги с кровати на пол. — Мне нужно идти домой. — Уже поздно, — забеспокоился Хосок, поднимаясь с дивана. — Оставайся ещё. Утро вечера мудренее. — Спасибо, — Чонгук покачал головой. — Но я договорился о встрече после обеда. Нужно немного поспать дома и подготовиться, — произнес он почти шепотом, слегка отстраняясь от добрых лиц вокруг него. — Я тебя отвезу, — твёрдо заявил Хосок. — Так будет спокойнее для всех. Пойдём. Чонгук покорно кивнул, принимая помощь. — Спасибо вам, Сокджин, — Чонгук поклонился омеге почти до пола в знак глубокой благодарности. — И вам, Намджун, — выпрямился он, слабо улыбаясь. — Был рад знакомству. И ещё раз спасибо, — повторил он, широко улыбаясь и указывая пальцем на свой нос, на котором всё ещё красовался пластырь с Хэллоу Китти. — И за это тоже, он милый. Сокджин, глядя на этого застенчивого мальчика, не переставал улыбаться. Его сердце наполнилось теплом и нежностью. — Скоро увидимся, да? — мягко спросил он, надеясь на положительный ответ. — Скоро увидимся, — повторил Чонгук чужие слова, уже стоя спиной к ним на пороге комнаты. Он взмахнул рукой над головой, не оборачиваясь, словно поставил многоточие в их недолгой, но значимой встрече. Когда дверь за Чонгуком закрылась, в комнате повисла тишина. — Замечательный мальчишка, — тихо произнес Намджун, нарушая молчание. — Добрый. И по-детски наивный. — И невероятно жестоко втянутый во взрослые игры, — со вздохом добавил Сокджин, отводя взгляд от окна, за которым наступало новое утро. Он думал о Чонгуке, о его хрупкости и стойкости, о той тьме, которая пыталась поглотить его юную душу. И о свете, который, несмотря ни на что, всё ещё горел в его глазах. И Сокджин знал, что не позволит этому свету погаснуть. Не позволит, пока есть хоть малейшая возможность помочь. Звук отъезжающей машины, до этого едва различимый за общим гулом голосов и музыки, окончательно растворился в ночной тишине, оставив после себя звенящую пустоту. В гостиной, еще минуту назад полной смеха, шуток и громких разговоров, вдруг стало неестественно тихо. Сокджину показалось, что тишина стала давящей, почти осязаемой, словно сама атмосфера комнаты сгустилась, заставляя его нервничать. Остаться наедине с Намджуном после всего этого праздничного хаоса было испытанием, чем-то, чего он старательно избегал последние несколько месяцев. Сердце тревожно забилось, отсчитывая секунды неловкого молчания. — Мы можем поговорить? — низкий голос Намджуна, нарушивший напряженную тишину, прозвучал как гром среди ясного неба. Альфа поднялся с кровати, и посмотрел на Сокджина. В его глазах читалось какое-то странное, труднообъяснимое выражение – смесь решимости и… надежды? Сокджин, сидя на краю, почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Его тело мгновенно напряглось, готовое к обороне. Разговор с Намджуном был последним, чего он хотел сейчас. Слишком много всего накопилось между ними за последнее время, слишком много недосказанного и боли. И сейчас, когда они остались наедине, все это словно вырвалось наружу, заполняя собой каждый уголок комнаты. — Нам есть о чём поговорить? — в голосе Сокджина прозвучали колкие нотки, больше похожие на защитную реакцию, чем на искреннее любопытство. Вопрос на вопрос – его излюбленная тактика, способ сохранить дистанцию и не подпускать Намджуна слишком близко. Он прекрасно знал, что им есть о чём поговорить, даже слишком о многом. Но признавать это вслух сейчас казалось непосильной задачей. Намджун слегка улыбнулся, отчего на его щеках появились едва заметные ямочки. Раньше эта улыбка заставляла сердце Сокджина трепетать, но сейчас она вызывала лишь смесь раздражения и болезненной ностальгии. Альфа протянул руку, словно предлагая помощь или поддержку. — Думаю, да, — мягко произнёс Намджун, его голос звучал удивительно спокойно и уверенно. — Пойдём, я покажу тебе одно место. Сокджин усмехнулся, в его взгляде промелькнула ирония. «Одно место», как будто они были на первом свидании и Намджун собирался удивить его уютным кафе или красивым парком. Реальность была совсем иной. — Подвалы я уже видел, — сплюнул Сокджин, стараясь придать голосу как можно больше язвительности. Но, несмотря на свои слова, он почему-то протянул руку в ответ, аккуратно положив свою ладонь в широкую ладонь Намджуна. Тепло его руки, такое знакомое и родное, вызвало болезненный укол в душе. — У Тэхена их много, — добавил он, вставая с кресла и принимая помощь Намджуна. Ноги слегка подкосились, словно от слабости, хотя на самом деле это было скорее нервное напряжение. — Это гораздо интереснее, — Намджун поправил плед, сползший с плеча Сокджина, и сверкнул глазами, полными предвкушения. В этом свете его взгляд казался почти детским, озорным и таинственным. — Только закрой глаза. Сокджин покраснел, внезапно почувствовав себя смущённым, как школьник. — Голых собак не видел и не очень-то хочу видеть, — пробормотал он, стараясь скрыть смущение за грубой шуткой. Намджун тихо рассмеялся в ответ на его заявление, и этот смех был таким непринуждённым и искренним, что Сокджин невольно улыбнулся в ответ. — Никаких голых собак, обещаю, — заверил Намджун, всё ещё улыбаясь. И, нежно взяв Сокджина за руку, повел его за собой. Он шёл медленно и осторожно, ступая так, словно нёс в руках хрупкое сокровище, и постоянно с беспокойством краем глаза проверял, насколько плотно сомкнуты веки омеги. Сокджин с повязкой на глазах чувствовал себя немного глупо, словно персонаж нелепой детской игры, но, тем не менее, тепло доверия к Намджуну, несмотря на лёгкую растерянность, всё ещё теплилось в его сердце. Альфа бережно обхватил его за талию, помогая плавно спуститься по лестнице, и как только они оказались внизу, в лицо неожиданно повеяло свежестью, уличным воздухом, наполненным бодрящей прохладой, которая отличалась от тёплого домашнего воздуха. Кожа, несмотря на уютное тепло дома, мгновенно покрылась мурашками, отзываясь на неведомое предвкушение. Затем Намджун, словно убедившись в полной готовности Сокджина к предстоящему зрелищу, с едва слышным, почти церемониальным щелчком открыл стеклянную дверь, отделявшую их от улицы. И только после этого, выдержав драматичную, наполненную ожиданием театральную паузу, намеренно затягивая сладостное томление, Намджун позволил Сокджину, слегка коснувшись его руки, наконец открыть глаза. Первое, что предстало взору Сокджина, – одинокий витой кованый фонарь, величественно возвышающийся в центре пространства и отбрасывающий вокруг себя мягкий янтарный приглушённый рассеянный свет. Тени, рождающиеся в его тёплом сиянии, словно ожившие, неугомонные существа, играющие в свои собственные игры, танцевали на прохладных каменных стенах неподалёку, словно намеренно касаясь их пары невесомыми, едва уловимыми прикосновениями витающих в воздухе ароматов. Запах был невероятный – тонкий, завораживающий, нежный, как прикосновение шелка, и в то же время густой, цветочный, по-настоящему пьянящий, дурманящий разум сладостью и свежестью. Сокджин замер, словно врос корнями в землю, не в силах отвести восхищенный взгляд. Он почувствовал себя героем волшебной сказки, неожиданно оказавшимся в самом ее сердце. Стеклянный сад, раскинувшийся под бархатным покровом ночного темного неба, вопреки власти наступившей зимы, настойчиво пестрел яркими, живыми красками распустившихся орхидей редких сортов и благоухающих махровых роз. Это было похоже на волшебство, на внезапно открывшийся портал в какой-то совершенно другой мир, где нет места холоду и беспросветному серому унынию, где царит вечная весна в пышном цветении. Зелёные, сочные листья, покрытые капельками росы, нежно покачивались в медленном ритме лёгкого ночного ветерка и тихо шелестели, словно заговорщически перешёптываясь, рассказывая свои собственные сокровенные тихие истории, понятные лишь им одним. Казалось, что ветер прячется где-то в глубине сада, в сладкой колыбели, сотканной из нежных лепестков цветов и шелковистой зелени. Сокджин глубоко, полной грудью вдохнул терпкий, пьянящий аромат, пытаясь насытиться им сполна. Свежесть розовых лепестков и густая сладость меда тугих бутонов неожиданно подступили к горлу, а сердце на мгновение словно остановилось, перестало биться, испугавшись неожиданной, оглушительной красоты, которая внезапно открылась перед ним во всем своем великолепии. «Глупо, с чего бы ему так колотиться, словно перепуганной птице», — пронеслось в голове Сокджина, пока он пытался взять под контроль нахлынувшую волну волнения и неловкости. Он недолго молча смотрел на невероятный сад, погрузившись в собственные чувства, но этого короткого мгновения хватило, чтобы навсегда запечатлеть эту сказочную картину в самых потаённых уголках памяти и пронести её через всю жизнь, словно драгоценный талисман. Затем, словно очнувшись от волшебного наваждения, он тихо прошептал губами, неуклюже пытаясь скрыть свой захлестнувший его восторг за нарочитой небрежностью равнодушного наблюдателя: — Какое чудесное место, — произнес он, стараясь придать своему голосу максимальную беззаботность. Намджун тут же гордо вскинул голову, словно красивый павлин, величественно распустивший пышный хвост ярких перьев. В его тёмных глазах, сияющих в мягком свете фонаря, ярко горели неподдельная гордость и полное, детское удовлетворение произведённым эффектом. — Это всё я, — сказал он, не пытаясь скрыть искреннюю радость в голосе, — ну, и Хосок немного помогал, — добавил он с доброй улыбкой, не желая присваивать себе все лавры единолично. Но и это было ещё не всё, не полный сюрприз. Намджун, всё ещё загадочно и многообещающе улыбаясь уголками губ, внезапно погасил единственный фонарь, мгновенно погрузив стеклянный сад в мрачную, густую тьму. Сокджин невольно вздрогнул от неожиданности и инстинктивно отступил на шаг назад. Но пугающая темнота длилась лишь короткое, застывшее мгновение. Тонкие, чуткие пальцы Намджуна ловким движением скользнули по чему-то невидимому в темноте, и в саду, словно по мановению волшебной палочки, как по волшебству, неожиданно вспыхнули мириады нежных розовых огоньков. Тонкие извилистые дорожки мягкого розового света причудливым узором извивались вдоль высоких зеленых кустов и цветочных клумб, словно стайка светлячков, чудом заблудившихся в густой траве зимнего сада. Мягкий, тёплый, обволакивающий свет нежным покрывалом окутывал их со всех сторон, маня куда-то вглубь волшебного пространства сада, обещая новые неизведанные открытия и сладостные тайны. — Пойдём? — тихо спросил Намджун, его голос звучал почти неслышно, словно он боялся громким звуком спугнуть или разрушить хрупкую магию этого удивительного места. У Сокджина словно комок застрял в горле, мешая дышать и говорить. Он не нашел в себе сил произнести хоть слово, мог только робко кивнуть в ответ, окончательно зачарованный и приятно подавленный неземной красотой увиденного. Все было слишком красиво, слишком волшебно, слишком нереально, чтобы быть правдой, частью обыденной реальности. Сознание словно отключилось на время, отошло на второй план, оставив место лишь обостренным чувствам и захлестнувшим эмоциям. Он неосознанно, инстинктивно шагнул вперёд, осторожно ступая на мерцающую перед ним розовую дорожку, и сад тут же засиял ещё ярче, словно живой, радушно приветствуя долгожданного гостя. Намджун не сводил с Сокджина восхищённых глаз, жадно любуясь его живой реакцией, застигнувшей его врасплох искренностью. В мягком бледно-розовом свете черты Сокджина казались еще более тонкими, мягкими, нежными, почти неземными, словно сотканными из лунного света и утренней дымки. Омега и сам казался каким-то невесомым, хрупким, словно случайным гостем, попавшим в этот таинственный, заколдованный мир, созданный бесконечной фантазией и сладостным безумием его собственного хозяина. Воздух в саду был наполнен пьянящим ароматом бесчисленных цветов. Это было не просто декоративное украшение; казалось, что каждый лепесток и стебель шепчут безмолвную историю о тоске и стойкости. Альфа, движимый глубоко укоренившейся болью, посадил эти цветы не просто для того, чтобы украсить пространство, но и для того, чтобы наполнить его теплом, в котором он сам был лишён в бесплодной местности, где провёл свои ранние годы. Он стремился создать оазис, яркий контраст с той пустотой, которую он ощущал внутри. И всё же, несмотря на благоухание сада, был запах, затмевавший все остальные, аромат, который проникал в его чувства и не давал себя игнорировать, – запах Сокджина. Он был уникальным, совершенно пленительным, личным лекарством, притягательной силой, которая неизгладимо отпечаталась в душе Намджуна. Розовая дорожка, окаймлённая нежными лепестками, которые мягко хрустели под ногами, манила их вглубь этого цветочного рая, к спокойному пруду. Пышные лотосы скрывали его от глаз, пока они не подошли почти вплотную, и их широкие листья, словно изумрудные платформы, плавали на воде. Белые и голубые бутоны лотоса, некоторые из которых только начинали распускаться, мягко покачивались на поверхности воды, время от времени роняя нежные лепестки в неподвижную воду и создавая миниатюрную рябь, которая нарушала отражение неба. В прохладной тени разросшегося, похожего на древний, куста заманчиво покачивался гамак, обещая отдых и шёпот секретов вдали от посторонних глаз. Рядом с ним, на маленьком столике из кованого железа, лежал забытый фолиант в выцветшей от времени и солнца малиновой обложке, словно терпеливо ожидающий читателя, который заново откроет для себя его истории. Из этого уединённого места открывался совершенно новый вид на сад. Глаза Сокджина слегка расширились, когда он заметил шёлковые коконы бабочек, уже искусно сплетённые в ожидании летнего тепла. Казалось, что здесь само время течёт по-другому, подчиняясь своим собственным, более мягким ритмам. В этом зачарованном месте Хронос рассказывал свои собственные, более нежные истории, его обычное неумолимое присутствие смягчалось, лишь ненадолго напоминая о мире за стенами сада, о суровой реальности, которая существовала за пределами этой цветочной гавани. Намджун осторожно подвёл Сокджина к гамаку, его движения были наполнены нежной заботой. Он помог Сокджину удобно расположиться среди мягких плетёных верёвок, заботливо поправив плюшевое вязаное одеяло, чтобы ноги омеги оставались в тепле. Только широко распахнутое окно, забытый портал во внешний мир где-то вдалеке, служило едва заметным, почти неощутимым напоминанием о холоде, который царил за защитными стенами сада. Время от времени врывался слабый прохладный ветерок, игриво касаясь их плеч, создавая мимолетный контраст с всепроникающей теплотой замкнутого пространства. Но эта прохлада была едва заметна, лишь шёпот зимы в летних объятиях сада. Между ними установилось молчаливое взаимопонимание, уютное молчание, в котором слова казались лишними, ненужными в окружении пышной красоты. Они сидели в тишине, которую нарушал лишь лёгкий шелест листьев на невидимом ветру и тихое мелодичное журчание воды, стекающей в пруд. Эта природная симфония окутывала их своим волшебством. — Я посадил все эти цветы, чтобы хоть как-то восполнить твой запах, — признался Намджун, и его щеки слегка порозовели, когда он слегка наклонил голову, пряча смущение, словно стыдясь собственной уязвимости. — Но твой… твой запах каким-то образом слишком особенный. Мягкая улыбка коснулась губ Сокджина, слегка смягчив резкие черты его лица. Он глубже закутался в тёплый плед, чувствуя себя комфортно не только из-за мягкой текстуры ткани, но и из-за неожиданной теплоты слов Намджуна. — Всё-таки кое-что ты умеешь, — мягко пробормотал он, и в его голосе больше не было той холодной отстранённости, которая звучала в начале вечера. Ощутимое напряжение, повисшее в воздухе между ними, начало рассеиваться, постепенно уступая место зарождающейся теплоте, хрупкому чувству доверия, которое робко проявлялось в их общем пространстве. — Мне было к чему стремиться, — ответил Намджун, глядя Сокджину прямо в глаза, его взгляд был прямым и непоколебимым, а в глазах читалась смесь надежды и уязвимости. Напряжённость его взгляда говорила о многом, намекая на глубину его эмоций. Сегодняшний вечер определённо был вечером откровений, ночью, полной невысказанных истин, возможно, предвестником судьбоносных решений, которые маячили где-то на горизонте их разговора. — Что ж, у тебя получилось, — наконец признал Сокджин, и его взгляд встретился со взглядом Намджуна. Он позволил себе погрузиться в глубокие омуты глаз альфы, испытывая знакомое чувство, словно падая в их глубины, как когда-то давно, когда между ними ещё не разверзлась пропасть. — Прими мои поздравления. Получилось неплохо, я оценил. В его улыбке промелькнула искренняя, сердечная благодарность, озарив его черты теплом, которое дошло и до его глаз. Альфа, казалось, расцвёл от этой похвалы. Его лицо озарилось лучезарной, искренней улыбкой, преобразив его черты. Он был искренне рад, излучая ощутимое чувство гордости, как довольный щенок, яростно виляющий хвостом в ответ на одобрительное похлопывание хозяина. — Прости, что оставил тебя одного, — прошептал он мягким от раскаяния голосом, нежно обхватив пальцы Сокджина своей большой рукой. Омега слегка поёжился, на его щеках появился лёгкий румянец. Он нервно поджал пальцы ног под пледом, словно пытаясь укрыться от внезапной близости. Этот разговор, неожиданно зашедший на такую личную и неохраняемую территорию, пробудил в нём сложную смесь эмоций – тревожную смесь уязвимости и зарождающейся надежды. — Это всё в прошлом, — ответил он, почти невольно слетая с его губ, цепляясь за эту фразу, как за хрупкую спасательную верёвку, щит от неизведанных глубин собственных чувств. — Давно прошло. Но Намджун действовал на другом уровне, его сердце было открыто, а намерения ясны. Он был готов пасть к ногам Сокджина, унизиться в своём желании получить прощение, как преданный щенок, тихо скулящий, его скорбные крики отдавались эхом многолетней тоски и разлуки. — Я ни на миг не забывал тебя, моя Луна, — пробормотал он, его голос дрожал от волнения, а слова были нежной лаской. С бесконечной нежностью он протянул руку и едва коснулся выбившейся из тщательно уложенной причёски Сокджина пряди волос, погладив её лёгким, как пёрышко, прикосновением. — Я очень скучал, — признался он, проведя тёплой ладонью по гладкой щеке Сокджина и задержавшись там на мгновение, не решаясь нарушить тонкую, хрупкую атмосферу, которая возникла между ними. В его прикосновении было столько нежности, ощутимого желания и невысказанной надежды на примирение, что сердце Сокджина бешено заколотилось в груди. Оно грозило полностью поддаться растущему теплу этого внезапного, неожиданного признания. И всё же что-то глубоко внутри, осторожный, защитный инстинкт, всё ещё сдерживало его, не позволяя полностью раствориться в успокаивающих объятиях этой новой привязанности. Тень прошлого, призрак неразделённой боли, маячила у них за спиной, постоянно напоминая о прошлых предательствах и разбитых мечтах, безмолвно свидетельствуя о боли и разочаровании, которые когда-то разлучили их. Сможет ли он снова довериться Намджуну? Сможет ли он снова позволить себе быть уязвимым, открыть своё сердце для новой любви? Смогут ли они по-настоящему начать все сначала? Можно ли по-настоящему стереть прошлое, переписать свою историю и начать все заново? Тепло в его груди, поначалу мягкое и уютное, как вечернее солнце, превратилось в жестокую пытку, всепоглощающее пламя, которое пожирало его изнутри. Жгучая агония распространилась по всему телу, проникая в каждую клетку, настолько сильная, что казалось, будто нечеловеческий крик вырывается из самой глубины его существа, отчаянный, но беззвучный. Безмолвное извержение эмоций окрашивало внутреннюю поверхность его век слепящими вспышками, пульсирующими калейдоскопами света и боли, словно взорвавшийся фейерверк внутри его собственного черепа. Намджун, задыхаясь от собственных чувств, с растущей иррациональной уверенностью почти убедил себя, что стоит на пороге какого-то мистического откровения, глубокого религиозного опыта, видения, настолько яркого и всепоглощающего, что оно должно было перекроить саму ткань его души, изменить его сущность до неузнаваемости. Он был готов поклясться всеми богами, как известными, так и теми, о которых он только мог прочитать или вообразить, что видел нечто божественное, когда смотрел в глаза омеги, словно в бездонные колодцы, как в них кружатся целые галактики, как в самой глубине тёмных зрачков томятся, словно пойманные в ловушку, целые созвездия – не мимолетные кометы, оставляющие лишь едва заметный след, а величественные, вечные вселенные, полные неизведанных тайн и невыразимой красоты. Намджун позволил себе закрыть глаза всего на мгновение, словно для того, чтобы навсегда запомнить этот нарастающий шквал чувств, а затем медленно, словно находясь под гипнозом, снова открыл их и подался вперёд, пока его горячий лоб не коснулся прохладного лба Сокджина. Расстояние между ними в этот момент ощущалось как жестокая, изощрённая шутка, обманчиво бесконечно малое, почти иллюзорное, но в реальности непреодолимая зияющая пропасть, которую, казалось, невозможно преодолеть. Казалось, сам воздух вокруг них потрескивал от напряжения, был наполнен невысказанными словами, словно невидимыми письменами, и тлеющими, но готовыми в любой момент вспыхнуть желаниями, ощутимым, почти физическим огнём, который горел гораздо жарче, чем в любом камине, даже в самую лютую зиму. Если бы у желания был свой особый запах, эта комната была бы наполнена таким густым, концентрированным ароматом, что он стал бы опьяняющим, дурманящим, таким плотным, что можно было бы задохнуться в его густом мареве. Атмосфера вокруг них стала настолько напряжённой, настолько насыщенной невысказанным, но рвущимся наружу, что, казалось, могла бы поджечь даже самый проливной дождь, превратить закоренелого атеиста в пылкого верующего, а убеждённого трезвенника заставить жаждать самого крепкого, обжигающего горло алкоголя, способного притупить остроту нахлынувших чувств. — Джун, — выдохнул Сокджин, и это единственное слово, словно тихий скрежет мела по напряженному стеклу в абсолютной тишине, пронеслось в наэлектризованном воздухе, шепотом обожгло еще не соприкоснувшиеся губы Намджуна, оставив на них едва ощутимый, но волнующий след. На щеках Сокджина выступил легкий, нежный румянец, проступающий сквозь смуглую кожу, делая его еще более прекрасным, хрупким и желанным. — Я… — начал он, но запнулся, словно слова застряли у него в горле, не в силах прорваться сквозь волнение. Слова в этот момент казались чем-то лишним, грубым и неуклюжим, нежелательным вторжением в ту безмолвную, но такую громкую симфонию, что разворачивалась между ними, в тихий, но красноречивый язык тел и взглядов. — Пожалуйста, — выдохнул Намджун настойчиво и умоляюще, и его собственный голос дрожал от охватившего его волнения, едва различимый шёпот, тонущий в бешеном, оглушительном стуке его собственного сердца, барабанной дроби, отдающейся в ушах. Его легкие болезненно сжались в отчаянной попытке поймать ускользающий кислород, и он инстинктивно, неосознанно подражал поверхностному, прерывистому дыханию Сокджина, жадно пытаясь вдохнуть тот самый воздух, который только что прошел через эти идеальные, непостижимо прекрасные губы. — Здесь, — подчеркнул он, тихо, но настойчиво, словно заклиная, умоляюще глядя в завораживающие глаза Сокджина. — Здесь только мы. И больше никто не имеет значения. Рука Намджуна, до этого момента лишь лениво лежавшая на плече Сокджина, едва заметно, но ощутимо напряглась, словно он панически боялся, что этот хрупкий, неземной омега исчезнет, растворится в воздухе, как дым, если он хоть на долю секунды ослабит хватку, отпустит его. Его большой палец, словно обретя собственную волю, начал выводить изящные, замысловатые узоры на гладкой, тёплой смуглой коже нежной щеки Сокджина, и от каждого едва ощутимого прикосновения по его собственной руке пробегала мелкая дрожь, похожая на электрический разряд, а в животе разгорался жар, всепоглощающий огонь, словно разливающееся пламя. Он был потерян, полностью и безоговорочно, утонул в этом океане чувств, даже не пытаясь сопротивляться. Он скользнул пальцами по изящному, безупречному изгибу мочки уха Сокджина, нежно обводя ее контур, изучая каждый бугорок, и его разум медленно, но верно растворился в тумане нахлынувших ощущений, уступив место инстинктам и чистым эмоциям. Сокджин был мощным, запретным наркотиком, вызывающим мгновенное и необратимое привыкание, тем, что искажает саму реальность, затуманивает рассудок и лишает остатков самоконтроля. А Намджун чувствовал себя наркоманом, попавшим в ломку, отчаянно жаждущим новой дозы, спасительного прикосновения, так сильно, что это причиняло ему почти физическую, осязаемую боль, сводило живот тугой судорогой и лишало способности здраво мыслить. Его тело пульсировало от низкого, настойчивого, почти звериного желания, напряжение стремительно нарастало внизу живота, превращаясь в тугой, болезненный узел острой, почти невыносимой потребности, которая грозила полностью поглотить его, растворить, испепелить. Это было нечто гораздо большее, чем просто мимолетная похоть; это было древнее, первобытное, всепоглощающее, инстинктивное желание, которое властно отзывалось в самой глубине его волчьей души, поднимаясь из темных глубин подсознания. Вихрь необузданной, животной страсти пронёсся сквозь него яростным ураганом, дикий и неукротимый, разрушая тщательно возведённые годами, с таким трудом построенные стены его самообладания, сметая маску цивилизованной сдержанности, оставляя лишь обнажённые чувства и первобытные инстинкты. Его волчья натура выла внутри –безмолвный, отчаянный, рвущийся наружу крик, заглушавший все разумные мысли, все рациональные соображения, все остатки здравомыслия. Страсть сжигала его изнутри, как безжалостный лесной пожар, неумолимо пожирающий всё на своём пути, добираясь до самых замёрзших, дремлющих, казалось бы, мёртвых частей его существа, пробуждая их к жизни огнём. Медленно, нарочито, словно в замедленной съёмке, Намджун опустил и вторую руку, и его пальцы, слегка дрожащие от напряжения, коснулись нежной, мягкой, тёплой шеи Сокджина, дразняще прохладной по сравнению с разгорячённой кожей лица. Он осторожно просунул руку под самый край мягкого плюшевого одеяла, небрежно накинутого на плечи Сокджина, и податливая ткань легко поддалась его нетерпеливому прикосновению. Взяв Сокджина за подбородок обеими руками, он осторожно, бережно приподнял его лицо, и это движение отозвалось в груди болезненной нежностью. Расстояние между их губами, которое еще недавно казалось незначительным, почти несуществующим, теперь ощущалось как невыносимая, мучительная пропасть, которую нужно было преодолеть любой ценой. Он замер в этом томительном ожидании, словно завис в воздухе, затаив дыхание, его горячее дыхание уже касалось трепетных губ Сокджина, безмолвно обещая долгожданную близость, нежность, избавление от мук. Он не стал бы торопиться, не стал бы спугивать этот хрупкий момент, не стал бы принуждать, не стал бы рисковать, разрушая это неуловимое волшебство. Он подождал бы столько, сколько потребуется, верный, послушный пёс у ног своего хозяина, терпеливо умоляя о согласии, о разрешении, всего лишь об одном едва заметном знаке, намёке. Сокджин стал для него чем-то большим, чем можно выразить словами, эта простая, но важная истина неотвратимо отзывалась в глубине его души, эта жгучая уверенность полностью затмевала любые сомнения, которые ещё могли теплиться в уголке его сознания. Сокджин бесцельно плыл по течению захлестнувших его эмоций, потерявшись в глубоком водовороте внезапно нахлынувших чувств. Или, возможно, он был потерян так давно, так глубоко, что почти забыл, каково это, когда тебя находят, когда кто-то видит тебя настоящего. Сейчас, именно в этот момент, он остро ощущал, что плывёт по непредсказуемому течению, и в то же время, как ни парадоксально, был крепко прикован неотрывным, обжигающим взглядом Намджуна, словно брошен на якорь в бушующем море. Он сидел совершенно неподвижно, словно заворожённый, крепко сжимая мягкую плюшевую ткань одеяла в своих разгорячённых ладонях, жадно вдыхая тот же наэлектризованный воздух, что и альфа напротив него, ощущая ту же напряжённую, почти осязаемую атмосферу, резонируя с бурными, рвущимися на свободу желаниями, которые, казалось, заполняли всё пространство вокруг. Его бёдра непроизвольно, помимо его воли, едва заметно сдвинулись вперёд в слабой, но красноречивой попытке сократить расстояние, безмолвно подчиняясь пьянящему, незнакомому, но манящему удовольствию от невысказанных ласк Намджуна, от невидимых, но ощутимых потоков энергии, которые танцевали вдоль его позвоночника, словно электрический огонь, зажигая всё новые и новые точки на его коже. Он терял себя окончательно, охотно, страстно, с радостным нетерпением, без оглядки поддаваясь опьяняющему очарованию грёз, сотканных из призрачного лунного света, тихих шёпотов желаний и несбыточных обещаний, которые внезапно казались такими реальными, такими близкими, такими достижимыми. Луна, светившая снаружи, отбрасывала длинные вытянутые тени по всей комнате, а её серебристое сияние служило неземным маяком в темноте. Она освещала путь, который лежал перед ним, путь, который разум не хотел даже рассматривать, но сердце отчаянно стремилось по нему. Это было похоже на соблазнительный зов сирены, неумолимо влекущий его обратно к ощущению дома, которого он даже не осознавал, что ему не хватало, – дома из плоти и крови в виде альфы, стоящего перед ним. Сокджин чувствовал, как тёплое дыхание Намджуна касается его губ, мягкий, дразнящий шёпот разжигал в нём пожар желания. Он напрягся, его сердце бешено колотилось в груди, он балансировал на грани того, чтобы наконец-то, с болью в сердце, повторить тот единственный, незабываемый поцелуй. Этот поцелуй горел в его памяти, как тлеющий уголёк, который невозможно потушить, поцелуй, который разжёг страсть, которую он отчаянно пытался подавить. Его пальцы впились в темную ткань свободной футболки Намджуна, мягкий хлопок смялся в его сжатых кулаках. В этом бурном море эмоций ткань стала осязаемым якорем, чем-то реальным, за что можно ухватиться. «Вот и все, — думал Джин, лихорадочно соображая, — момент истины, неизбежная кульминация многолетней тоски, невысказанных желаний, украденных взглядов и мимолетных прикосновений. Это была пропасть. Точка невозврата». Его губы слегка приоткрылись, почти незаметно дрожа, готовые принять, простить, отдаться всепоглощающей волне эмоций, поднимающейся внутри него. Сокджин был готов наконец позволить себе утонуть в глубинах этого долго подавляемого желания. Но затем характер дыхания изменился. Оно стало не мягким и тёплым, а резким, прерывистым и отдаляющимся, отступающим от самого края пропасти. — Я не могу, — сказал Сокджин, и его слова, словно осколки стекла, пронзили напряжённую атмосферу. Он физически отпрянул, резко разорвав почти невыносимую связь, которая натянулась между ними. Он опустил взгляд, пытаясь найти убежище в замысловатых узорах листьев папоротника, лишь бы не смотреть Намджуну в глаза. — Я помолвлен, — слова повисли в воздухе, тяжёлые и удушливые, как внезапный сильный порыв ветра, погасивший ревущий огонь в комнате и оставивший после себя лишь холодный, жгучий пепел. Последовавшее за этим молчание растянулось в мучительную, агонизирующую вечность. — С Тэхёном. — Эти последние слова прозвучали как похоронный звон, окончательный, бесповоротный приговор. Это был конец. Ещё одна, более короткая пауза, на этот раз с отчаянным, умоляющим тоном. — Прости меня. «И я расскажу ему об этом позже, обещаю, прости меня», — безмолвный отчаянный шёпот эхом отдавался в пустых комнатах разума Сокджина, безумная попытка оправдаться, жалкая ложь, которую он говорил себе, чтобы облегчить боль от собственного предательства. Намджун отпрянул, словно от удара, и едва не пошатнулся. — Вот как оно бывает, — выдавил он из себя, и в его словах слышалось недоверие, боль, такая острая, что казалась физической раной. С его губ сорвался короткий, глухой смешок, лишённый юмора, пропитанный горькой иронией. Он грубо помассировал затылок, словно пытаясь ослабить узел напряжения, который внезапно превратился в мучительную петлю. — Прости, — повторил он слова Сокджина, и в этом единственном слоге звучал сарказм, разбитое сердце. — Что ж, в таком случае позволь мне спросить тебя об одном. Сокджин выдавил из себя слабую, натянутую улыбку, мышцы его лица слегка дрожали. — Да, конечно, — прошептал он едва слышно, его голос был хриплым от невыплаканных слёз. Он проклинал себя про себя, каждая клеточка его тела восставала против решений, которые он принимал, против ситуации, которую он позволил себе создать. Он проклинал этот день, этот момент, этот невозможный, мучительный выбор. Намджун, чувствуя, как густой воздух цветочного сада буквально давит на грудь, отходит на несколько шагов, пытаясь унять внезапно вспыхнувшее беспокойство. Сердце стучит где-то в горле, а взгляд упорно цепляется за Сокджина, который прячется в тени, словно пытаясь слиться с сумерками. Он видит, как омега переминается с ноги на ногу, теребя край своей рубашки и закусывая губы так, что костяшки пальцев белеют. Что-то не так, и волчье нутро Намджуна воет об этом, натягивая нервы до предела. Собравшись с мыслями, чтобы голос не дрожал от волнения, Намджун делает глубокий вдох и медленно возвращается к Сокджину, останавливаясь в паре шагов от него. Лунный свет, пробивающийся сквозь листву, играет на бледном лице омеги, подчёркивая усталость и какую-то болезненную надломленность черт. — Что случилось с твоими глазами, Сокджин? — спрашивает Намджун, стараясь говорить мягко, но в его голосе всё равно слышится тревога. Сокджин вздрагивает от неожиданности, словно Намджун застал его за чем-то запретным. Он отводит взгляд, продолжая нервно переминаться с ноги на ногу, и бормочет, не поднимая головы: — Ничего, все нормально. — Нет, — Намджун подходит ближе, чувствуя, как внутри нарастает раздражение от его уклончивых ответов. Волк внутри него ворочается, чуя ложь и боль, исходящие от омеги. — Это ненормально. Я вижу. Скажи правду, Джин, — рычит он, неосознанно понижая голос, стараясь придать ему властность, чтобы пробить стену молчания. Сокджин резко вскидывает голову, и в его глазах плещется раздражение, смешанное с какой-то горькой усталостью. — Намджун, — огрызается он, внезапно повысив голос, — заткнись. Оставь меня в покое. — Не оставлю, — твёрдо отвечает Намджун, делая ещё один шаг вперёд. В розовом свете его взгляд кажется особенно пронзительным, требовательным. — Я хочу знать правду. Что случилось с твоими глазами? И… что случилось с Луной, Сокджин? Последние слова повисают в воздухе, словно тяжёлые камни. Намджун видит, как Сокджин вздрагивает при упоминании Луны, как его губы сжимаются в тонкую белую линию. Тема явно болезненная, но Намджун не отступит. Он должен знать. — Луна умерла, — бросает Сокджин резко, с вызовом, — доволен? Теперь ты доволен? — Он отталкивается от дерева и встаёт прямо перед Намджуном, — я ухожу, дай мне пройти. Он пытается обойти альфу, но Намджун преграждает ему путь, не сдвинувшись ни на миллиметр. Воздух между ними наэлектризован, как перед грозой. Ароматы цветущих роз и барбариса, которые мгновение назад казались нежными и успокаивающими, теперь искрят напряжением, пульсируя где-то глубоко внутри, напоминая о невидимой пропасти, разделяющей их. Эта пропасть была вырыта годами молчания и недомолвок, она росла с той самой детской ссоры, с того недоразумения, которое, казалось бы, должно было забыться, как утренний туман. Но нет, оно разрослось, укрепилось и теперь грозит поглотить их обоих. Хосок предупреждал Намджуна, пытался объяснить, что ничего просто так не забывается, что прошлое имеет вес, особенно такое прошлое, которое они с Сокджином когда-то делили. Но Намджун тогда не слушал, он был уверен в своей правоте, в своём понимании ситуации. Как же он ошибался. Сокджин проскальзывает мимо него, словно тень, оставляя после себя лишь лёгкий аромат роз и горечи. Он направляется к дому, явно намереваясь укрыться в его стенах, отгородиться от всего мира, от назойливых вопросов, от болезненных воспоминаний, от самого Намджуна. Он хочет оказаться в тишине убежища, залечить раны, вновь разодранные в клочья бестактностью этого вечно лезущего не в своё дело волка. — Подожди! — кричит Намджун ему вслед, бросаясь за ним. Он настигает омегу уже в доме, в прихожей, когда Сокджин пытается снять обувь, торопливо наклонившись. — Что случилось с тобой тем летом? — хватает его за локоть, пытаясь остановить, заставить посмотреть ему в глаза. Сокджин замирает, словно от удара. Его плечи напрягаются, все тело сковывает. Он медленно выпрямляется, поворачиваясь к Намджуну, но не поднимает взгляда. — Ничего, — произносит он глухим, срывающимся голосом, — ничего не случилось, я сказал. Отпусти, Намджун. Пожалуйста, отпусти. Голос дрожит, но в нём нет мольбы, только усталость и отчаяние. Намджун чувствует, как его терзают сомнения. Может, он ошибается? Может, ничего особенного и не произошло? Но что тогда с его глазами? И почему он так реагирует на упоминание Луны? Сокджин вырвал руку, отшатнувшись, как от ожога, и отступил на шаг, прежде чем взбежать по лестнице на второй этаж. Дом, который когда-то был убежищем, теперь казался удушающим саваном, поглощающим их целиком. Он впитывал в себя напряжённую тишину и звенящее напряжение, которое висело в воздухе, затрудняя дыхание. В пределах этих стен обвинения, читавшиеся во взгляде Намджуна, острые, как молнии в волчьих глазах, вырвались наружу, нарушив тишину. Они разбились о невидимый, непроницаемый барьер, который Сокджин воздвиг между ними, – стену, построенную из боли и страха. Намджун не сдавался, он неумолимо преследовал Сокджина, поднимаясь по лестнице, и его шаги были тяжёлыми от спешки. Он схватил Сокджина за плечи на лестничной площадке, резко развернул его, и из его горла вырвался крик, быстро перешедший в отчаянный, почти безумный шёпот. — Скажи мне! Пожалуйста, ради всего святого, скажи мне, что случилось, Джин! Сокджин наконец встретился с ним взглядом, и в этот напряжённый момент Намджун увидел предательский блеск непролитых слёз в его глазах. Он стал свидетелем отчаянной борьбы омеги с нахлынувшими чувствами, с дрожью, грозившей нарушить его самообладание, с мучительной болью, пульсирующей под кожей. — Ты хочешь знать правду? — прошептал Сокджин едва слышным голосом, напряжённым и хрупким, как стекло. От его тона Намджуна охватило леденящее предчувствие, первобытный страх сжал его внутренности. — Да, — выдохнул Намджун, и слова сорвались с его губ быстрее, чем он успел осознать их, быстрее, чем он понял, к каким разрушительным последствиям может привести этот ответ. Невысказанное слово «очень» так и осталось непроизнесённым, тяжело повисло в воздухе между ними, свидетельствуя о глубине его желания узнать, несмотря на страх, сжимающий его внутренности. На губах Сокджина появилась горькая улыбка, безрадостная гримаса, которая ранила Намджуна гораздо сильнее, чем любой разъярённый крик. Он поднял руку и обвиняющим жестом ткнул пальцем в плечо Намджуна. Это был детский, почти пренебрежительный жест, который противоречил разрушительной силе слов, которые должны были последовать, как будто он ругал непослушного ребёнка, хотя настоящий ущерб был гораздо серьёзнее. — Тогда слушай внимательно, приятель, — выплюнул он, и в его словах слышался сарказм и наигранная бравада, — ты поджал хвост и бросил меня. Ты оставил меня одного. — Это неправда, Джин, — запротестовал Намджун, яростно качая головой в отчаянной попытке отрицать. — Я не хотел, я… я никогда не хотел… — Заткнись, — резко оборвал его Сокджин, и его голос снова дрогнул, превратившись в хриплый, сдавленный шепот. — Я спросил, хочешь ли ты знать правду? Вот твоя правда. — Он подался вперёд, сжимая пальцами ворот футболки Намджуна так сильно, что в тишине раздался тихий треск рвущейся ткани. — Тем летом, когда ты просто ушел, — он сильно прикусил губу, опустив взгляд в пол, на его лице смешались стыд и боль, — меня изнасиловали. Трое альф. — Из уголка его глаза выкатилась первая слеза, оставляя горячий след на щеке и бесшумно падая на пол. За ней последовала другая, потом ещё одна, нескончаемый поток горя. — Они шутили, — голос Сокджина окончательно сорвался, переходя в душераздирающие рыдания, — они, чёрт возьми, шутили: «Где твой маленький парень, твой рыцарь в сияющих доспехах? Или он просто бросил тебя здесь? Ты был недостаточно хорош для него, ему стало скучно, и он тебя бросил». — Джин… — прошептал Намджун, и его голос потонул в нарастающем приливе ужаса и вины, которые грозили его поглотить. Гнев, который ещё несколько мгновений назад кипел в его груди, исчез, сменившись ледяным страхом, который разлился по его венам, парализуя изнутри. — Да заткнись ты уже! — закричал Сокджин, его голос был хриплым от боли. — Заткнись! Просто заткнись уже! — каждое слово вырывалось из его горла, прерываемое рыданиями и хриплым дыханием. — Они мучили меня больше часа, ты хоть понимаешь? Час! А потом они бросили меня в канаве, как ты бросил меня, совсем одного. — Слова полились потоком, гноящаяся рана наконец-то раскрылась, выпуская ядовитый яд многолетней подавленной травмы. — Я не хотела жить, Намджун. Каждую ночь меня преследовали кошмары, терзая и разрывая мою душу. И всё это, ублюдок, всё из-за тебя! — прорычал он, запрокинув голову, и в его глазах читалась такая боль и жгучая ненависть, что Намджун отпрянул, словно от удара. В душе Сокджина бушевал ураган необузданных эмоций, водоворот горя, ярости и боли, сметавший всё на своём пути. Эта буря дала ему мучительную силу, чтобы наконец-то сказать то, что нельзя было сказать, вывернуть свою душу наизнанку и положить её, окровавленную, разбитую, к ногам человека, которого он когда-то любил. Чтобы наконец-то выразить невыразимый ужас от того, как жестоко растоптали и полностью уничтожили его детскую невинность, раздавили, как хрупкий цветок, тяжёлым равнодушным ботинком. За долю секунды выражение лица Намджуна изменилось и исказилось. Первоначальный ужас, отразившийся на его лице, сменился зарождающимся, опустошающим пониманием, за которым последовал сокрушительный груз вины, удушающее бремя, обрушившееся на него, как физический удар. Он сам. Он, и никто другой, погасил яркие искры радости и света, которые когда-то так свободно плясали в глазах Сокджина. Ему не было прощения. Он знал это с леденящей душу уверенностью. Он всегда был проницательным мальчиком, слишком умным, чтобы отрицать мучительную правду о своей глубокой и разрушительной вине. — Прости меня, — шепчет Джун и сам начинает плакать, крупно дрожа всем телом. Он обхватывает себя руками, словно пытаясь защититься от боли, от воспоминаний, от самого себя. — Я… я полный придурок. Мне нужно было сражаться с отцом за тебя, а я… я сбежал, как самая настоящая псина. Всех слов на планете не хватит, чтобы загладить вину, залечить эти раны, которые они сами себе нанёсли много лет назад. Он шепчет что-то бессвязное, успокаивающее, чувствуя, как к горлу подступает комок горечи. В этих двоих слишком много невысказанных обид, слишком много боли, слишком много времени кануло в Лету. Им не вернуть те летние дни, беззаботные и светлые, они разбились о жестокие реалии судьбы, разлетелись на мелкие осколки, о которые они теперь режут руки, пытаясь склеить то, что уже невозможно склеить. Они встретились снова, спустя четырнадцать долгих лет, преодолев расстояние и время, только Джин сломлен, его сердце закрыто на множество замков, опутан колючей проволокой страха и недоверия. Он больше не впустит волка в свой дом, нет, не в дом – в свое сердце. Все свои чувства, не успевшие расцвести, он отвергает, втаптывает в грязь, боясь, что ему снова причинят боль. Светлая комната наполняется тихими всхлипами, стонами боли, разрывающими тишину. Ароматы двух предначертанных судеб переплетаются в воздухе, создавая горько-сладкий букет, распускающийся пёстрыми розами в яблоневом саду, словно последнее напоминание о былой невинности и надежде. Но даже сейчас, в этой безвыходной ситуации, когда, кажется, все потеряно, когда между ними зияет пропасть размером с вечность, Намджун все еще не теряет надежды. Надежду на прощение, на искупление, на крошечный шанс вернуть хоть толику утраченного доверия, надежду на то, что когда-нибудь, пусть и не скоро, Сокджин снова откроет ему своё сердце.

☾

Хосок вернулся домой поздно, когда в доме царила неестественная тишина. Тишина после бури, когда ураган ярости пронёсся, вырвав с корнем спокойствие и оставив после себя лишь осколки эмоций. Он стянул промокшую от вечерней мороси куртку, повесил её на вешалку, и ключи, небрежно брошенные на тумбочку, звякнули, отскочив от деревянной поверхности. Обычно этот звук раздражал, но сейчас он лишь подчёркивал звенящую пустоту в доме. Тихо ступая, Хосок направился в спальню. Дверь приоткрылась от лёгкого нажатия, пропуская узкую полоску света из коридора. В полумраке он увидел Намджуна, сидящего на краю большой кровати и качающего на руках что-то или кого-то. Подойдя ближе, Хосок понял, что это Джин, мирно спящий на руках у альфы. Лицо омеги, обычно излучающее тепло, сейчас было бледным и опухшим от слёз. Намджун нежно гладил его по волосам, словно пытаясь убаюкать не только омегу, но и свою собственную боль. Заметив Хосока, Намджун почти незаметно кивнул, мол, скоро приду. Хосок понял без слов. Он вышел из комнаты, оставив друга наедине с его успокаивающим долгом. Намджун еще долго сидел, укачивая омегу, пока его дыхание не стало ровным и глубоким. Осторожно переложив его на подушки, альфа накрыл его одеялом до подбородка, словно защищая от всего зла мира. Прежде чем уйти, он наклонился и невесомо поцеловал омегу в висок, словно скрепляя обещание тишины и покоя. — Спи, — прошептал он, — я скоро вернусь. Выйдя из спальни, Намджун глубоко вздохнул, прислонившись к дверному косяку. На его усталом лице залегли тени, словно синие кольца Сатурна, подчёркивая пережитое напряжение. Сегодняшний день был тяжёлым, очень тяжёлым. Ему нужно было поговорить, выпустить пар, вылить всё, что накопилось внутри, и, честно говоря, возможно, залить всё это алкоголем. Хосок уже ждал его в зале. Мягкий свет камина плясал на стенах, отбрасывая причудливые тени. Хосок подбрасывал в огонь сухие поленья, наблюдая, как языки пламени жадно лижут дерево, разгоняя вечернюю прохладу. В его руках блестели два бокала. — Хочешь поговорить? — тихо спросил Хосок, не поворачиваясь, словно уже знал ответ. Намджун замер в дверях, глядя на друга. Хосок всегда был таким – понимающим, чутким, словно читающим мысли. Сейчас, как никогда, ему нужен был этот разговор. — Ещё как, — ответил Намджун, входя в зал. Они расположились в мягких креслах у камина. Тепло огня согревало кожу, но холод внутри Намджуна казался непреодолимым. Хосок протянул ему бокал, наполненный янтарной жидкостью. Виски. Крепкое, обжигающее, возможно, хоть немного притупит боль. Хосок был для Намджуна больше, чем просто другом. Он был спасательным кругом, маяком в бушующем море эмоций. Человеком, который помогал сущности альфы не потерять контроль, не сломаться под тяжестью ответственности и боли. Хосок был наградой, заслуженной за все испытания, выпавшие на долю Намджуна. Если бы не Чон, он бы давно сошёл с ума, ежедневно истекая кровью по Сокджину. Истинных нельзя разлучать, это закон природы, но их развели, как преступников, раскидав по разным углам, лишив даже призрачной надежды на встречу. Годы тянулись мучительно медленно, в каждой секунде пульсировала боль утраты. И вот, когда надежда, и без того едва теплившаяся, совсем угасла, пришло известие, окончательно разбившее сердце на осколки. Рана, нанесённая разлукой, была глубокой, но новость… новость разрушила само сознание. — Расскажи, что случилось? — мягко начал Хосок, наблюдая за Намджуном. Он подождал, пока друг сделает первый глоток, почувствует обжигающее тепло алкоголя, прежде чем снова заговорить. — Что на этот раз произошло? Намджун залпом выпил виски, осушив бокал до дна. Горячая жидкость обожгла горло, но даже это жжение не могло сравниться с болью в груди. Вязкая слюна оставила неприятное послевкусие во рту. Этого недостаточно. Этого ничтожно мало. Никакой алкоголь не сможет заглушить эту боль. — Я полный придурок, — прошептал Намджун, глядя на огонь. Пламя жадно плясало, пожирая поленья, словно символизируя его собственное саморазрушение. — Идиот, — повторил он, снова протягивая Хосоку бокал. — Налей еще. Хосок молча наполнил бокал. Он не спорил, не пытался переубедить. Он слишком хорошо знал Намджуна, чтобы сейчас лезть с утешениями. Ему нужно было дать Намджуну выговориться, выплеснуть боль, а потом, возможно, наступит время для разумных слов. — Всё так плохо? — тихо спросил Хосок, наблюдая за тем, как Намджун снова опустошает бокал. — Ещё как, — повторил волк, словно эхо его собственных мыслей. Он поставил пустой бокал на столик с такой силой, что тот звякнул. — Он помолвлен с Тэхёном, — слова сорвались с губ с болью и бессильной яростью. Голос дрогнул. Намджун отвел взгляд, словно стыдясь своих слёз, готовых вот-вот пролиться. — А большего я сказать не могу. Это не мой секрет. Хосок молчал. Ему не нужны были лишние слова. Он видел боль в глазах Намджуна, слышал горечь в его голосе. Они дружили всю жизнь, через многое прошли вместе. Ему хватало одного взгляда на убитого горем друга, чтобы понять всю глубину трагедии. Сокджин помолвлен. И не с ним. С Тэхеном. Имя Тэхена звучало в воздухе как приговор. Хосок подвинул бутылку виски ближе к Намджуну. Он молча налил себе в бокал и сделал маленький глоток. Огонь в камине потрескивал, отбрасывая тени на их лица. Тишина в комнате была тяжёлой, наполненной невысказанными словами и горькими эмоциями. — Тэхен — хороший парень… — неожиданно сказал Хосок, нарушая молчание. Его голос был тихим, задумчивым. — Я не знаю его близко, но… он всегда казался… добрым. Искренним. Намджун усмехнулся, горько и саркастично. — Добрый? Искренний? Да какая теперь разница? — вспылил он, резко повернувшись к Хосоку. — Он забирает у меня Сокджина! Забирает моё счастье! Разве важно, хороший он или плохой? Хосок спокойно выдержал этот всплеск гнева. Он понимал, что Намджун сейчас говорит на эмоциях. Злость — тоже способ справиться с болью, хотя и не самый лучший. — Я понимаю, — мягко ответил Хосок. — Но злость на Тэхена… она тебе не поможет. Он не виноват в том, что Сокджин выбрал его. Или… в том, что Сокджин был вынужден его выбрать. Мы же не знаем всех подробностей, Джун. Ты сам сказал – это не твой секрет. Намджун отвернулся к камину, снова глядя на пляшущее пламя. Слова Хосока задели его. Он знал, что друг прав. Злиться на Тэхена было бессмысленно и несправедливо. Но на кого тогда злиться? На судьбу? На обстоятельства? На себя за то, что не смог удержать Сокджина? — Я просто… не понимаю, — тихо сказал Намджун, его голос звучал устало и подавленно. — Как такое могло случиться? Мы же… мы же истинные. Разве истинные могут быть вместе с кем-то другим? Разве такое вообще возможно? — Жизнь – сложная штука, Джун, — Хосок вздохнул, откидываясь на спинку кресла. — Истинная пара… это связь, особенная, сильная. Но это не гарантия счастья. Не гарантия того, что всё будет легко и просто. Иногда обстоятельства сильнее нас. Иногда судьба разлучает нас с теми, кого мы любим больше всего. Это больно, это несправедливо, но такова жизнь. — Но почему? Почему именно мы? Почему именно Сокджин? — в голосе Намджуна звучала детская обида и отчаяние. — Мы же столько всего прошли вместе. Столько лет ждали. И все зря? Все было ложью? — Нет, Джун, это не ложь, — Хосок покачал головой. — То, что было между вами, было реально. Любовь, чувства… они никуда не делись. Просто… жизнь иногда вносит свои коррективы. И нам приходится с этим жить. Искать силы, чтобы идти дальше. Намджун молчал, погрузившись в свои мысли. Слова Хосока были правильными, логичными, но не приносили утешения. Боль в груди не утихала, она лишь притуплялась алкоголем. Он снова наполнил бокал, на этот раз до краёв, и залпом выпил. — Ты думаешь, он счастлив? — внезапно спросил Намджун, глядя на Хосока затуманенным взглядом. — Сокджин… счастлив с Тэхеном? Хосок задумался на мгновение. Он не знал ответа на этот вопрос. И вряд ли кто-то знал, кроме Сокджина. — Я не знаю, Джун, — честно ответил Хосок. — Но я надеюсь, что да. Я надеюсь, что он нашёл своё счастье. Даже если это не с тобой. Разве мы не этого хотим для тех, кого любим? Чтобы они были счастливы, даже если это счастье не рядом с нами? Намджун снова усмехнулся, на этот раз ещё более горько. Счастье Сокджина… без него. Это звучало как насмешка. Но в словах Хосока была доля правды. Разве он не хотел для Сокджина только самого лучшего? Даже если это означало боль для него самого. Они сидели у камина до самого рассвета. Разговаривали о чем-то совершенно непринужденном, вспоминали забавные истории из прошлого, словно пытаясь отвлечься от тяжелых мыслей. Бутылка виски опустела, за ней последовала вторая. Алкоголь постепенно делал свое дело, притупляя боль, развязывая языки. К утру оба были изрядно пьяны. Они заснули прямо в креслах, утомлённые эмоциями и алкоголем, под слабый треск догорающих поленьев в камине и первые лучи восходящего солнца, пробивающиеся сквозь щели в шторах. Хосоку будет очень плохо с утра – голова раскалывается, во рту пересохло, а тело ломит от неудобной позы. Но что говорить о Намджуне? Ему будет в сто раз хуже. Потому что похмелье от алкоголя – ничто по сравнению с похмельем от разбитого сердца. И это похмелье будет длиться гораздо дольше, чем одно утро.

☾

Райскому омеге снится прекрасный сон. Теплые объятия обвивают талию, нежные поцелуи касаются румяных щек, словно тревожа на рассвете. За окном забрезжил канун Рождества, вот-вот наступит Новый год. А он во сне оказался в поле неведомых цветов: пышных роз, изящных лилий и нежных ромашек. Солнце нещадно палит, но ему тепло и уютно. Он гладит волнистую холку серого волка, который мурлычет в его руках, словно ласковый котёнок, и поглаживает его обнажённые ноги пушистым хвостом. Вокруг хрустальные крылья бабочек, словно нарисованные лёгким пером, рассекают воздух, растворяясь в высоких пушистых облаках. Сокджин резко распахнул глаза, прогоняя остатки сна. Мягкое одеяло тут же потянулось вверх, скрывая его от робких лучей утреннего солнца. «Какое чудесное утро…» — промелькнуло в голове, еще не до конца проснувшейся после сказочных видений. По телу разливалась приятная волна бодрости, словно он и впрямь набрался сил на том волшебном поле. «Наверное, всё это лишь долгий и дурной сон», — пробормотал Сокджин, откидывая одеяло в сторону. Тело приятно ныло от того, что он пролежал всю ночь в одной позе. Усталость… да, вот что он чувствует на самом деле. Устал на работе как проклятый. И ещё этот Тэхён… «Хён, я не пил таблетки и к чертям спустил всю твою работу, прости мою бестолковую голову, ладно?» — передразнил он сам себя, в точности повторяя интонации младшего. Да уж, «бестолковая голова» — это ещё мягко сказано. Ему бы сейчас отпуск, недели на две, а лучше на месяц. И пару свободных ушей, чтобы высказать всё, что накипело. Ну, или хотя бы одно, но внимательное. В конце концов, он омега, и для него излить душу – не просто прихоть, а жизненная необходимость. С трудом поднявшись на ноги, Сокджин глубоко вздохнул, выпуская сквозь мягкие губы остатки сладких яблочных грёз, приправленных терпким ароматом барбариса. «Сны…», — подумал он, потягиваясь, — «они такие обманчивые». Ким не был глупцом, просто он научился не усложнять себе жизнь лишними размышлениями. Думать вредно, особенно для омег, решил он когда-то давно и с тех пор старался придерживаться этого правила. Меньше думаешь – меньше проблем. Или, по крайней мере, так ему казалось. Мягкий, обволакивающий запах Намджуна плавно окутывал весь дом. Это был не только его феромон, но и запах его парфюма, смешанный с лёгкой древесной ноткой свечей, которые альфа любил зажигать по вечерам. В этом доме запахи сплетались в причудливый гобелен, и Сокджин уже на автомате мог определить, где и кто находится, просто по аромату. Впрочем, в этот раз источник запаха был очевиден – гостиная. «И, право, надо было бежать отсюда подальше…» — прошептал Сокджин, заглядывая в полутёмную комнату. Но ноги почему-то не слушались его, напротив, сами несли его вперёд. Рука, повинуясь какому-то внутреннему порыву, потянулась к смартфону в кармане брюк. «На вечную память», — хмыкнул он, включая камеру. Картина, представшая его взору, была достойна кисти художника-сюрреалиста. У камина, который еще слабо дышал теплом вчерашнего вечера, на диване раскинулись два тела. Точнее, тело и его дополнение. Хосок в какой-то немыслимой позе закинул длинные ноги на спинку дивана, рискуя каждую секунду рухнуть на пол. И, кажется, он действительно собирался это сделать, потому что его равновесие нарушал… Намджун. Альфа, обнимая пустую бутылку из-под виски, возлежала у подножия дивана, напоминая поверженного римского бога виноделия. Судя по отпечаткам на ковре и общему ощущению хаоса, ночью они определённо целовались с полом. А на диване, посреди всего этого бедлама, покоилась лишь одна нога Намджуна, закинутая как попало. «Ну и цирк…» — прошептал Сокджин, стараясь не рассмеяться в голос. Хосок что-то невнятно мурлыкал себе под нос, по-видимому, всё ещё пребывая в плену алкогольных грёз. Из его бормотания можно было уловить лишь обрывки фраз про «вечную дружбу» и «братьев навеки». Намджун, в свою очередь, храпел так громко, словно пытался перекричать соловья, устроившего концерт прямо у него под ухом. «Ладно, фотосессия закончена», — пробормотал Сокджин, сделав еще несколько снимков под разными углами. «Вот вам подарочек на утро, голубки». Он тихонько подошел к дивану, стараясь не разбудить спящих. «За камин вам отдельный выговор от старшего из вас», — прошептал он, обращаясь скорее к самому себе. «Уснули, напившись, и даже не потушили. Хулиганы». Омега тихонько хихикнул в кулак, стараясь унять внезапно накативший приступ смеха. Потом, как и полагается старшему и ответственному, он аккуратно вытащил из рук Намджуна его «погремушку» – пустую бутылку – и заменил ее мягким розовым пледом. И неважно, что плед пропитался едким запахом роз – ароматом Сокджина, – в данный момент главное было тепло и уют. Альфа недовольно поморщился во сне и уткнулся носом в мягкую ткань. Затем Сокджин, проявляя заботу и о рыжем беты, который, несмотря ни на что, всё ещё балансировал на краю дивана, поправил и его позу, накрывая Хосока пледом. «Сладких снов, пьяницы», — прошептал он, отходя от дивана. Последним делом он подошёл к камину и, убедившись, что угли почти погасли, всё же затушил их до конца, на всякий случай. «Вот и всё», — выдохнул он, оглядывая дело своих рук. «Теперь они точно должны мне. И я, право, возьму с них с лихвой». С лёгкой улыбкой Сокджин направился на кухню, предвкушая чашку горячего кофе и тишину, пока его бесшабашные соседи будут отсыпаться после бурной ночи. Впереди был канун Рождества, новый день и – кто знает – может быть, даже что-то хорошее. После такого сна, как сегодня, ему казалось, что всё возможно. Главное – не думать слишком много. И наслаждаться моментом. Даже если этот момент начинается с комичной картины спящих друзей, лежащих вповалку у камина. Джин теряет сознание прямо на входе. Хватаясь за косяк, чтобы не упасть. Перед ним картина разгрома, и он точно взбешён. Вроде бы кухня не его, но почему-то жалко. И теперь он принимается поднимать опрокинутую мебель, расставляя её по своему усмотрению, отмывает муку, все кастрюли и пол, не замечая, как напевает себе под нос и готовит им всем свежий завтрак. «Я исчезну в момент твоего пробуждения, Смотреть в твои глаза – все для меня.» В доме серого волка вкусно пахнет едой, почти всё накрыто на стол, осталось совсем немного, и можно будить двух непутёвых. Но у хозяина очень чуткий сон – он просыпается сам и почти сразу теряет рассудок, ловя носом остатки запаха роз. Его сердце приятно согревает плед, купленный им вчера. В полной тишине уснувшего дома лишь тихим, далёким голосом звучит мотив мягкой колыбельной. И Намдужну почему-то ножом по сердцу, выводя там строчки одну за одной.

«Хочу забыть этот момент,

Потому что ты больше не рядом.

Лишь твой образ всплывает в забытых воспоминаниях.»

Намджун бесшумно встал со своего нагретого места, улыбаясь Хосоку, который открыл глаза вслед за ним. Рыжий сонно потер глаза и удивленно принюхался. — Чувствуешь? — прошептал Намджун, кивнув в сторону двери. Хосок кивнул, окончательно просыпаясь. — Пахнет… как будто кто-то готовит завтрак. Намджун приложил палец к губам, жестом показывая: «Тихо». Оба, крадучись, направились к двери, ведущей в коридор, а оттуда – на кухню. Запах становился все сильнее и аппетитнее. Сладкий аромат свежих булочек смешивался с чем-то пикантным и пряным. Там, они были готовы поклясться, определенно пахло кимбапом с овощами и курицей. Кимбапом? Кто в их доме умеет готовить кимбап?

«Не уходи сегодня, я спою ее тебе.

Даже когда наступит утро, останься со мной.»

Осторожно выглянув из-за угла, друзья замерли, поражённые увиденным. На кухне спиной к ним стояла фигура в одежде Намджуна – его просторной серой толстовке, которая явно была велика Сокджину. На талии красовался забавный фартук с бурундуками, а голову украшали слегка растрёпанные светлые волосы. Фигура что-то напевала, двигаясь в такт музыке, и ловко орудовала лопаткой у плиты. Сомнений не оставалось – это был Сокджин. Джун изумленно выдохнул, не в силах отвести взгляд от этой сюрреалистичной картины. У него невольно потекли слюнки, и он машинально вытер их тыльной стороной ладони. — Тебе бы слюнявчик не помешал, — прошептал он, толкая Намджуна локтем в бок. В этот момент Намджун не выдержал и тихо хихикнул. Хосок поддержал его тихим смешком. Но, видимо, их сдержанного веселья оказалось недостаточно. Звуки долетели до Сокджина, который резко обернулся и вздрогнул от неожиданности. От испуга он выронил лопатку, которая с громким стуком упала на пол. И тут, не удержав равновесие, друзья рухнули на пол, напугав омегу еще больше. — Ай! — воскликнул Хосок, потирая ушибленный локоть. — Простите! — выдавил Намджун, пытаясь отдышаться от смеха. Сокджин стоял, прижав руки к груди, и смотрел на них сверху вниз, широко раскрыв глаза. — Вы… что вы здесь делаете? — тихо спросил он, поднимая с пола лопатку. — Вы проснулись, — констатировал он, убирая выбившиеся пряди волос за ухо. Хосок первым поднялся на ноги, стряхивая воображаемую пыль с футболки. — Прости, мы не хотели тебя напугать, — сказал он, вставая с Намджуна, распростёртого на полу волчьей шкурой. — Просто… от запаха потекли слюнки, вот мы и пришли. Пахнет безумно вкусно, если честно. — Скоро всё будет готово, — Сокджин улыбнулся, стараясь не обращать внимания на их немного неловкое положение и взгляды, которые они бросали на пол. — А вы пока приведите себя в порядок. А то вид у вас, скажем так, не совсем утренний. Мужчины переглянулись и стремглав выбежали из кухни. Намджун споткнулся на лестнице и чуть не упал. — Мне понадобится мазь от синяков, — пробормотал он, скрываясь за дверью спальни. Через некоторое время, когда все трое сидели за накрытым столом, атмосфера стала гораздо более непринуждённой. Они мило проводили время, болтая о мелочах повседневной жизни, обсуждая вчерашнюю вечеринку и планы на день. Намджун и Хосок бесконечно благодарили Сокджина за самый вкусный завтрак в их жизни, восхваляя его кулинарные таланты. Хосок, как всегда, не преминул подколоть друга, выдав его с потрохами: — Да наш Намджун яичницу спалит, — засмеялся он. — Если он зайдёт на кухню, то весь дом будет в дыму, а любимые сковородки превратятся в угольки, а еда… еда останется абсолютно сырой! Намджун в ответ лишь добродушно отмахнулся, соглашаясь с другом. И в воздухе разлилась полная идиллия, которой, похоже, не хватало всем собравшимся за столом. Сокджин ощущал приятное тепло в груди, а Намджуну становилось значительно лучше с каждой минутой, проведённой в этой компании. В какой-то момент, когда завтрак подходил к концу, Сокджин, словно не решаясь, робко пробормотал себе под нос: — Знаете… уже канун Рождества, а что вы делаете в новогоднюю ночь? — Пьём, отмечаем, играем в карты, — без раздумий ответил Хосок. Сокджин смущенно улыбнулся, собирая опустевшие тарелки. — Я хотел спросить немного о другом… — он замялся. — Обычно я провожу Новый год с Тэхёном и Чимой, но они, как вы знаете, уехали в этом году. И мне одному будет… ну, немного скучно. Не успел он договорить, как Намджун выпалил: — Так давай с нами! Слова вырвались наружу как-то слишком быстро и громко, заставив Намджуна покраснеть от смущения. Но отступать было уже поздно. — Поддерживаю! — тут же подхватил Хосок, спеша скрыть неловкость друга. — Конечно, давай с нами! Будет весело! С тремя точно не соскучишься. Сокджин улыбнулся, и его глаза засияли. — Правда? Вы не против? — Да ладно тебе! — заверил его Намджун, чувствуя, как напряжение спадает. — Тогда… может, позовём Чонгука? — предложил Сокджин, вставая, чтобы убрать со стола. — И Чонгука, — тут же перехватил инициативу Намджун, благодарно усаживая омегу обратно на стул. — Чем больше, тем веселее. В доме стало как-то особенно уютно. Клубы белого пара от свежезаваренного чая приятно согревали малиновым вкусом. Сокджину стало тепло на душе, а Намджуну стало значительно лучше, чем он мог себе представить утром, проснувшись от запаха роз и колыбельной на своей кухне.