Легенда о семи псах востока

Размеренное, назойливое тиканье настенных часов, казалось, нарочно нарушало тишину квартиры, раздражая Чонгука до скрежета зубов. Если раньше этот монотонный ритм неумолимо бегущего времени умиротворял, создавая ощущение стабильности и предсказуемости, то теперь каждое «тик-так» впивалось в сознание острым осколком, напоминая о потерянном покое. Когда-то в этой обволакивающей тишине он мог найти утешение, словно бережно раскладывая свои мысли по невидимым полочкам сознания, обретая ясность и контроль. Но теперь эта тишина давила, словно вакуум, обнажая зияющую пустоту внутри. Конец января обрушился на город непривычными пронизывающими морозами. Колючий ветер, казалось, проникал сквозь любую ткань, заставляя Чонгука кутаться в огромный шарф грубой вязки, пряча покрасневший от холода кончик носа, и торопливо, почти бегом, возвращаться в дом, который казался ему убежищем. Воспоминания о пережитом, словно въедливый яд, всё ещё отзывались тупой, ноющей болью под кожей, проступая холодным потом на висках и замедляя дыхание. Он словно нёс на себе груз невысказанных слов и непрожитых эмоций, которые давили изнутри, не давая вздохнуть полной грудью. А ведь всё началось до смешного банально и нелепо – теперь даже собственные воспоминания казались пресной, горькой шуткой. Ослеплённый внезапно вспыхнувшей, необъяснимой гордостью, словно обрушившейся на него снежной лавиной, Чонгук упрямо, с маниакальным упорством добивался аудиенции в самых престижных адвокатских конторах города, словно искал спасения в юридических тонкостях и витиеватых формулировках. О прокуратуре, его прежнем месте работы и гордости, теперь не могло быть и речи. Ежедневная заметка в его приложении «Напоминания» безжалостно и кратко гласила: «Забыть о прокуратуре». Каждое утро, видя это циничное напоминание, он ощущал новый приступ собственного бессилия. Хотя, если честно и до конца откровенно, истоки всего произошедшего уходили гораздо глубже, сплетаясь клубком необъяснимых противоречий и мрачных тайн. Чонгук от природы был мягок и застенчив, словно лесной оленёнок, не готовый к суровой реальности мира. Судьба рано лишила его материнской ласки, Амелия ушла слишком рано, оставив мальчика на попечении отстранённого отца. Вместо материнской любви Чонгука окружали лишь безликие няни, выполнявшие свои обязанности формально, без тепла и душевности. Он не знал ни родительской любви после трагической смерти матери, ни простой человеческой дружбы, от которой обычно теплеет на сердце. Понятия поддержки, искреннего сострадания и глубокой, доверительной привязанности просто отсутствовали в его эмоциональном словаре, оставаясь лишь пустыми звуками. Альфа совершенно не понимал этих тонких, почти неуловимых человеческих связей, что и сделало его идеальной, беззащитной мишенью в чьей-то жестокой игре. Уничтожить такого человека оказалось до обидного просто. И кем был этот кукловод, скрывающийся в тени, по чьему коварному плану и замыслу развернулась эта трагедия – всё ещё оставалось туманной загадкой. Хотя сам Чонгук в моменты отрезвления от тягостных воспоминаний винил во всём лишь одного отвратительного альфу, чьи золотисто-карие глаза сверкали ненавистью в ночной темноте амбара, выбивая из юного прокурора остатки самоуважения и жизненных сил. Как с горечью признавал Чонгук, выбить всё же удалось. И та роковая глупость, которую он совершил лично (да, именно Чонгук, пусть и под чьим-то жёстким давлением), навсегда останется тягостным секретом, бережно похороненным в глубине памяти до поры до времени. Наверное, горькое и тяжёлое осознание того, что никто, кроме тебя самого, не станет собирать тебя по осколкам, вытаскивать из вязкого болота отчаяния, пришло к Чонгуку примерно через полтора месяца после той роковой встречи с Тэхеном. Первые две изматывающие недели после случившегося прокурор практически не покидал душную темноту своей квартиры, словно замуровав себя в каменном склепе. Он методично уничтожал себя изнутри и снаружи с упорством, достойным лучшего применения. Плотно задернутые шторы не пропускали ни лучика света в царство мрака и безысходности. Небритый, осунувшийся, с безумным блеском в покрасневших глазах, он бродил по квартире, как тень, питаясь лишь крепким кофе и горьким отчаянием. Несколько отчаянных, но, к счастью, безуспешных попыток самоубийства оставили уродливые багрово-синие шрамы на тонких запястьях, хотя правое, как ни парадоксально, все еще оставалось почти девственно чистым. Потом было бессмысленное желание затолкать в себя горсть круглых, безликих таблеток аспирина или парацетамола (Чонгук, надо признаться, смутно помнит эти сумбурные дни, но это и не важно) и запить их обжигающим спиртным – так, шептало больное сознание, должно быть быстрее и надежнее всего. Альфа тогда много пил, огромными глотками осушая бутылку за бутылкой, так что проблем с алкоголем возникнуть не должно было. Но предательский рвотный рефлекс, вызванный новой огромной порцией крепкого виски, принятой лишь для того, чтобы проглотить эти несчастные горькие таблетки, вывернул его желудок наизнанку, безжалостно извергнув всё содержимое. Таблетки так и не успели раствориться даже частично, оставив надежду на безболезненную смерть. Поэтому после очередного горького разочарования в собственной беспомощности альфа снова возвращался к привычному орудию – холодному, бездушному лезвию бритвы, нервно рассекая уже истерзанную кожу запястий. Но и тут не хватало решимости – достаточно глубоко резать по-прежнему не получалось, рука не слушалась, словно обладала собственным инстинктом самосохранения. «Трус», – безжалостно вертелось у Чонгука на языке, словно горькое проклятие, отравляя каждый вздох. Это слово стало его внутренним лейтмотивом, день за днем разъедая остатки самоуважения. Странгуляция оказалась на удивление гораздо сложнее, чем можно было себе представить в больном воображении. Петлю из грубой верёвки с первого раза завязать не получилось – пальцы непослушно дрожали, путались, не подчиняясь воле владельца. Но после нескольких мучительных попыток, приноровившись и получив на вид достаточно качественную конструкцию, он так и не смог умереть. Лишь жуткая боль в горле, резкий спазм и заставили его судорожно и жадно глотать воздух, как выброшенная на берег рыба. Прокашлявшись и вернувшись из небытия, Чонгук снова потянулся к привычному холодному лезвию и с новой злобой рассекал израненную кожу. И знания о том, что верёвка, тщательно натёртая мылом, способна мгновенно сломать шейные позвонки, мгновенно убивая, избавляя тело от предсмертных конвульсий, пока мозг в отчаянии пытается получить живительный кислород, медленно умирая, оказалось недостаточно. А ведь в таком случае руки не смогут помешать, даже движимые слепыми инстинктами самосохранения. Говорят, в такие моменты некоторые бедняги до крови ломали ногти, отчаянно пытаясь избавиться от медленно удушающей петли, издавая лишь предсмертные хрипы. Повешение, как утверждали знатоки, – это быстрая и относительно безболезненная смерть. Но Чонгука просто не выдержала прогнившая балка старого дома, единственная, как тогда казалось отчаявшемуся альфе, подходящая для удушения. Чонгук камнем рухнул на грязный пол, едва успев оттолкнуть дрожащими ногами шаткий стул и повиснуть в воздухе. И как глупая ирония судьбы, мгновенная карма – прямо на голову свалился отломившийся кусок той самой злополучной балки – чертов старый дом будто издевался над его беспомощностью. Потом прокурор больше недели ходил с ярко-красной полосой, точно повторявшей глубокие борозды от тугой верёвки, на своей тонкой шее, которая медленно исчезала, меняя оттенки боли – сначала на багрово-синий, потом на грязно-жёлтый. Альфа снова и снова упрямо возвращался к тонкому, опасно острому лезвию. Теперь он терзал не только истерзанное запястье, но и живот, покрывшийся сеткой бледных растяжек, бёдра и ноги, превратившиеся в сплошное месиво рубцов. Однажды в измученной голове промелькнула мысль, совершенно дикая и безумная, – перерезать себе горло, прицельно задев сонную артерию, самую крупную и опасную (в таких случаях, судя по жутким книжным описаниям, мало кому удавалось выжить). Долго стоял перед зеркалом, точнее, перед тем, что от него осталось, – разбитым и заклеенным скотчем осколком, всматриваясь в собственное искажённое отражение. Нервно щупал двумя дрожащими пальцами пульс на шее, пытаясь точно определить место, чтобы не ошибиться и наверняка попасть в крупный сосуд. Но так и не смог. Решимости снова не хватило. Не осталось даже тонкой царапины, не то что глубокой раны, и гранатовые капли крови так и не коснулись острых ключиц, оставаясь лишь пугающей фантазией в его больном воображении. Его разум трещал по швам с каждым новым восходом солнца, словно старый, прогнивший корабль, готовый развалиться на части в любой момент. Туман в голове сгущался, мысли путались, и он бился о стену собственного непонимания, пытаясь сформулировать проклятый вопрос: «Что же, чёрт возьми, меня так гложет?». Ведь он, Чонгук, жил в этом грязном, несправедливом мире с самого рождения, как рыба в мутной воде. Он пережил долгие мучительные пятнадцать лет, испытывая на себе тяжёлую руку отца, чьи удары лишили его всякой надежды на нормальную жизнь. И вот, после всего этого, какой-то выскочка Ким Тэхён одним щелчком пальцев смог раздавить его изнутри, превратить в тень самого себя? Жалость к себе была для Чонгука чужда, как ядовитый сорняк, который он вырывал с корнем из своего сердца. Нет. Его новой сущностью, его неотъемлемой тенью стала жгучая, разъедающая ненависть и тёмная, клокочущая злоба, которые пульсировали в венах, отравляя каждую клетку тела. Ненавидел свою собственную слабость, ненавидел радостный смех людей, доносившийся с улицы и казавшийся издевательством, и больше всего на свете, с каждым ударом сердца, ненавидел Ким Тэхёна. Именно он стал средоточием всего его гнева, виновником крушения всего, что еще хоть как-то удерживало Чонгука на плаву. По вечерам, когда навязчивые, словно воронье, мысли кружили над головой, не давая покоя, он садился за деревянный стол, покрытый пятнами пролитого кофе и пыли. Бумага под его рукой темнела от жирных разводов синих чернил, которые, казалось, источали тоску и безысходность. Он писал письма, адресованные этому надменному Тигру. Он писал о той бездне ненависти, которая разверзлась внутри него, готовая поглотить все остатки рассудка. За тот вязкий, бесконечный месяц, в течение которого Чонгук молил о смерти как о милости, он исписал десятки таких посланий. Некоторые из них, самые отчаянные и безумные, были выведены багровыми чернилами, вытекавшими из свежих ран на его дрожащих руках. Каждая капля крови становилась символом его растоптанной гордости, проклятием, отправленным ненавистному Тэхёну. Как же сильно, невыносимо, до скрежета зубов он его ненавидел! Эта ненависть стала единственной живой нитью, связывающей его с реальностью, пусть и искажённой, тёмной. Она горела жарким пламенем внутри, согревая холодное, опустошённое сердце. Прошло три недели, и острая фаза его саморазрушения немного отступила. Приступы неконтролируемого желания причинить себе боль, словно тёмная сила, стремящаяся завладеть его телом, стали появляться не чаще раза в неделю. Но и этого было достаточно, чтобы на и без того изуродованном теле, покрытом шрамами от прошлых ран, появлялось ещё с десяток-другой новых отметин: ожоги от сигарет, неглубокие рваные проколы, тонкие кровоточащие порезы. Боль отныне стала верным спутником альфы. Они шли рука об руку, словно давние друзья, и Чонгук, погрузившись в свой мрачный мир, перестал замечать, как превращается в живое, изуродованное полотно, на котором судьба безжалостно рисовала узоры страданий. Теперь он брал в руки холодное лезвие осознанно, без порывов безумия, а с холодной трезвостью. Оставляя на коже новые раны, он словно ставил себе отметку, горькое напоминание о том, что всё ещё здесь — живой и никчёмный, бесполезный для этого мира. Последней каплей, переполнившей чашу терпения, стала ночь, когда он решил положить всему этому конец. Раз, два, три, обратный отсчёт – неважно. В последнее время Чон часто впадал в приступы неконтролируемой паники, рвал на себе волосы, царапал руки до крови, пытаясь вырваться из порочного круга отчаяния. Но почему-то именно в ту ночь старые, уничтожающие его чувства вернулись с новой, невиданной силой, напоминая ураган, цунами или любое другое стихийное бедствие, безжалостно сметающее всё на своём пути. Он так и не понял, что послужило триггером – какая-то мелочь, незначительная деталь, выпавшая из калейдоскопа обыденности. В бессильной злобе он даже не взялся за своё любимое лезвие, а начал крушить посуду в доме, разбивая тарелки и чашки о стены, словно пытаясь разбить собственное и без того разбитое сердце. Слезы ручьём текли по его лицу, смешиваясь с осколками фарфора, и он кричал в пустоту, куда-то в потолок, истошным голосом заявляя о том, как ненавидит свою никчёмную жизнь. А потом его внезапно «переклинило» – в прямом смысле этого слова. Словно кто-то щёлкнул переключателем в его голове, отключая боль и страх. Он просто встал, словно в трансе, натянул капюшон на голову, скрывая лицо от мира, и, не оглядываясь, исчез в ночи. Первое, что он потом вспомнил после этого тёмного провала в памяти, – обеспокоенное лицо Намджуна, который стаскивал его с перил обратно на мостовую, в безопасность. Он не мог вспомнить, как именно оказался на мосту. Сознание словно покинуло его, оставив блуждать в пустоте лишь обрывки мыслей и тупую, ноющую боль. Где он бродил до этого? Куда шли его ноги, ведомые отчаянием? Что он делал в те часы, которые стёрлись из памяти, словно кошмарный сон? Всё это было покрыто густым туманом беспамятства. Он лишь смутно помнил пронизывающий до костей холод и всепоглощающую тоску, сдавившую грудь тисками. Даже то, как он остановился посреди моста, безучастно глядя на нескончаемый поток фар, скользящих внизу, осталось тайной, ускользнувшей из цепких лап памяти. Но был один момент, кристально ясный и ужасающе чёткий, который отпечатался в каждой клеточке его тела, врезался в самую суть его существа – его отчаянный шаг вперёд, к краю, в бездну. Этот шаг, застывший на грани падения, он запомнит теперь навсегда. Но тот вечер, казалось, был на грани чуда. Словно сквозь пелену отчаяния и мрака к нему начало возвращаться собственное, расколотое на осколки сознание. А вместе с ним – робкий лучик надежды, частичка его души, которую каким-то чудом удалось сохранить в глубине сердца, спрятать от грязи этого мира и, что самое главное, от самого себя. Доброта – это несгибаемое, тонкое волокно, которое все еще едва пульсировало в его израненной груди. И именно в этот момент появился он. Взрослый омега с мягкими заботливыми руками, аккуратно обрабатывающий его душевные шрамы, невидимые, но от этого не менее болезненные. Он окутал его своей нежной добротой, словно тёплым пледом, согревая замёрзшую душу изнутри. Сокджин подарил маленькому измученному мальчику, затаившемуся где-то внутри уничтоженного альфы, своё тепло, словно живительный нектар. Он напоил его горячим какао, сладким и успокаивающим, и баюкал в своих сильных, но невероятно нежных руках, позволяя мертвому сердцу оттаять после многолетней стужи. Благодаря неожиданной встрече с Сокджином тем вечером Чонгук не потерялся окончательно в беспросветной тьме собственного отчаяния. Благодаря его теплу и заботе он снова начал видеть путь впереди, пусть и едва заметный. Благодаря ему он теперь знал, что нужно делать – жить дальше, бороться за свое право на счастье, цепляясь за тонкую нить надежды, которую зажег в нем этот незнакомый омега. После той спасительной ночи в доме Намджуна, они с омегой продолжали поддерживать необычную родительскую связь, словно Сокджин стал неожиданным ангелом-хранителем для его искалеченной души. Они виделись несколько раз, и каждая встреча была как глоток свежего воздуха. В Чонгуке постепенно разгоралась, как робкий огонёк в темноте, жажда жизни, почти забытое чувство. Он начал искать себя в этом мире и нашёл занятие по душе, нечто, что заставляло его сердце биться чуть быстрее, нечто, о чём он упрямо молчит, не признаваясь никому, как бы Сокджин ни пытался настоять, выманивая секреты мягким голосом и заботливым взглядом. Но главное – острое, режущее желание вернуться к лезвию, обратиться к привычному способу успокоить боль, возникало всё реже и реже, отступая перед новой, едва ощутимой надеждой. Через месяц после той судьбоносной встречи с Сокджином бледные порезы на его запястьях начали затягиваться, становясь все менее заметными. Не все, конечно, но многие уже почти исчезли, словно время и доброта способны залечивать не только душевные, но и физические раны. И он поспешил скрыть оставшиеся, закрыть их от чужих глаз, ведь он все еще живет в этом лицемерном и осуждающем обществе, где слабость не прощается, где шрамы на коже – клеймо для окружающих. Вместо того, чтобы скрывать свою боль под длинными рукавами, он решил превратить свои шрамы во что-то большее, во что-то значимое, во что-то, что станет частью его новой личности. Он сделал много татуировок на левой руке, словно рисуя новую историю на собственной коже. От запястья до самого предплечья, захватывая часть шеи, расцветали чернильные узоры. Самой первой стала небольшая, но значимая надпись «S&N» – безмолвный знак глубокого уважения и безмерной признательности Сокджину и Намджуну, его неожиданным спасителям. Потом он нарисовал птиц, стремительно летящих вверх, в небо, к свободе, словно символ его возрождения и надежды. И много нежных цветов – особенно жасминов, с их тонким пьянящим ароматом и невинной белизной. А ещё на его коже поселились могучий волк, смотрящий куда-то вдаль с непоколебимой решимостью, и мистическая Луна. Всю руку оплетали рисунки мелких полевых цветов, раскинувшихся живописной поляной, лёгкие бабочки, порхающие между бутонами, и слова, написанные курсивом, словно тихие мантры: «не сдавайся», «верь в себя», «живи». У Чонгука в крови течёт рок-н-ролл, любовь к своему чёрному байку и пушке, которую везде таскает с собой. У Чонгука в душе чёрный, матерый волк, освобождённый холодной зимой и рождённый от горькой полыни да красивых кроваво-алых цветов, а на сердце – тщательно скрытая боль. У Чонгука много шрамов, спрятанных под рукавом чёрных татуировок, септум в носу, пробита серебряной штангой правая бровь и серьги-кольца в ушах. А в потухших детских глазах отпечаталась серость ставшего слишком тесным города и одиночество, вонзённое в камень погасшей души Эскалибуром – мечом короля Артура. Чонгук нервно чиркает кремнем по зажигалке, высекая искру, из которой вырывается жадное пламя, и поджигает зажатую между губами сигарету. Делает глубокую затяжку, наполняя легкие обжигающим дымом, стараясь не обращать внимания на пятое подряд сообщение от своего хёна, которое назойливо вибрирует в кармане куртки. Выпускает клуб густого дыма в небо, и только после этого наконец решается достать телефон и ответить. от кого: jk — Прости, хён, я не смогу прийти к вам на Соллаль, я очень занят.

от кого: всемирный красавчик

— Вот как, очень жаль.

Чон слабо, с тенью грусти и вины, улыбается тусклому экрану своего телефона. В сердце кольнула тихая боль, но он старается подавить ее в себе. Затем, небрежно зачесав назад отросшие темные волосы, резким движением извлекает из гаджета сим-карту и с неожиданной злостью ломает ее пополам, выбрасывая бесчувственный кусочек пластика в пепельницу к тлеющему окурку. У него теперь новая жизнь, жёсткая и непредсказуемая, и в ней, как ему кажется, нет места такому прекрасному, светлому и доброму человеку, как Сокджин. Правильнее будет сказать, что сам Чонгук, слишком погружённый в собственную тьму и саморазрушение, не заслужил такого замечательного хёна, как Сокджин, и решил отпустить его, чтобы не запятнать своей грязью его чистое сердце. Перемены в его жизни были стремительными и бескомпромиссными, словно ураган, выбивший его из привычной колеи и бросивший в совершенно иную реальность. Строгий, идеально выглаженный брючный костюм, символ его прежней жизни в стенах прокуратуры, был заброшен в дальний угол шкафа, уступив место черным, нарочито потертым джинсам, уютным, но бесформенным худи и простым, просторным футболкам, дышащим свободой и отрицающим какие-либо рамки. Мантия прокурора сменилась дерзкой кожаной курткой-косухой, кричащей о бунте и независимости. И от того мягкошёрстного, податливого «волчонка», каким он когда-то был, остались лишь блёклые воспоминания, словно пожелтевшие от времени фотографии из прошлой жизни. Запах пыльных томов кодексов и бесконечной зубрёжки правовых норм сменился запахом пота и железа в тренажёрном зале, а интеллектуальное напряжение уступило место физической усталости. Его новым храмом стал тир, где запах пороха щекотал ноздри, а звук выстрелов стал своего рода медитацией. Там, в полумраке тира, он находил успокоение, доводя каждое движение до автоматизма, спокойно, с закрытыми глазами поражая все мишени, словно сливаясь с оружием в единое целое, и каждый выстрел был идеально точен – ровно в сто очков. Но вскоре и этого стало недостаточно. Городские стены стали казаться тесными, и он стал выбираться за город, на полигоны, где оттачивал свое мастерство уже на подвижных, динамичных мишенях, повышая уровень сложности, испытывая себя на прочность. После оглушительного, болезненного пинка под зад, выведшего его из липкого болота личной деперсонализации, альфа, словно очнувшись от долгого сна, лихорадочно бросился искать работу. Он обзванивал все адвокатские конторы, от самых крупных и престижных до скромных, затерянных на окраинах города. Временами, теряя терпение и надежду, он и вовсе появлялся на пороге офисов без предварительного звонка, словно отчаявшийся проситель, пытаясь прорваться сквозь бюрократические барьеры. Нет, он не просил, а именно требовал аудиенции у начальства, словно был уверен, что одно его появление должно открыть перед ним все двери. Иногда, поддавшись любопытству и желанию развлечься за чужой счёт, ему всё же позволяли переступить порог кабинета и пройти собеседование. Но в глазах потенциальных работодателей не было ни капли сочувствия, на которое он, по идее, должен был рассчитывать, скорее холодное, изучающее любопытство, граничащее с презрением. Они глазели на него, как на диковинного зверя, как на экспонат, а не как на квалифицированного специалиста, некогда подававшего большие надежды. Для всех он стал изгоем, пятном на репутации, а его прошлое, казавшееся таким блестящим, теперь превратилось в тяжёлый якорь, тянущий на дно. Скромные накопления, оставшиеся от прежней жизни, таяли с пугающей быстротой, словно весенний снег под палящим солнцем. Жестокая экономическая необходимость заставила Чонгука отказаться от полноценных обедов и завтраков, превратив питание в суровую аскезу. Ужинать приходилось в дешевых забегаловках – пивных, пропахших табачным дымом и пролитым пивом, где бесконечно, словно издеваясь, подавали неизменный набор: пиво и приевшийся безвкусный салат. Пиво он не любил, его горький вкус вызывал отвращение, но алкоголь притуплял голод, позволяя обмануть желудок и на время забыть о ноющем ощущении пустоты внутри. Со временем, отчаянно пытаясь найти хоть какую-то работу, чтобы не умереть от голода на задворках этого равнодушного мира, Чон переключился с солидных адвокатских фирм на более мелкие, захудалые конторы, надеясь на анонимность. Но оказалось, что слухи о его падении разнеслись быстрее ветра, и даже в самых скромных офисах о нём были наслышаны. В конце концов, потеряв последнюю хрупкую надежду получить престижную работу, связанную с его профессией и амбициями, он случайно наткнулся на объявление в местной газете. Маленький невзрачный шрифт сообщал о вакансии в фирме по сбору налогов с говорящим названием «Эсмеральда». Казалось, судьба решила сыграть с ним злую шутку, а отчаяние, словно магнит, притянуло его именно туда, в это место, казавшееся последним прибежищем для сломленных и отчаявшихся. И вот, где-то в середине января, в самый разгар зимней стужи, Чонгук стал всего лишь разносчиком повесток, человеком-тенью, чьё появление вызывало раздражение и неприязнь. Эта работа стала настоящим испытанием на прочность, унизительным и изматывающим. Кто-то с порога обрушивал на него поток ругательств и криков, захлопывая дверь прямо перед его носом, словно он был прокажённым. Хрупкий, худощавый Чонгук в своей дешёвой куртке явно не внушал должного страха и уважения, а скорее вызывал раздражение своим видом. А были и те, кто, напротив, принимал его за назойливого ухажёра, посчитав слишком смазливым и привлекательным для этой грязной работы, и пытался приставать, затаскивая в квартиру и осыпая пошлыми комплиментами. К концу дня он уставал до изнеможения, физически и морально истощаясь. Но ему платили. Пятнадцать тысяч вон за каждую повестку. Пятнадцать тысяч, на минуточку, целых пятнадцать тысяч за каждую порцию унижения и бессмысленной беготни по чужим дверям. К вечеру тело ломило, ныл каждый мускул, от ноющей боли в ногах до напряжения в плечах, но зато теперь у него был хоть какой-то, пусть и мизерный, доход. Ведь если удавалось разнести десять таких «писем счастья» должникам, а иногда, в удачный день, получалось и больше, в кармане у него оказывалось сто пятьдесят тысяч вон – это сто тридцать долларов по текущему курсу, и на эти деньги, скрепя сердце, можно было жить, дышать, не опускаясь окончательно на дно. Всё это время, несмотря на усталость и унижения, он старательно посещал тренажёрный зал, словно отчаянно цепляясь за что-то важное, за свою физическую форму, как за последнюю нить, связывающую его с прежней жизнью. Он методично накачивал мышцы, превращая своё тело в твёрдый, упругий панцирь, готовясь к неизвестности, словно предчувствуя, что на горизонте маячит нечто большее, чем раздача повесток. И в конце месяца, видимо, за неплохие «заслуги» – надо отдать должное, Чон втянулся в эту бессмысленную работу и вручал практически все «письма счастья» должникам, демонстрируя упорство и, возможно, отчаяние, – ему сделали весьма обычное на первый взгляд предложение о повышении в должности. Теперь речь шла о совершенно других деньгах и задачах, словно кто-то наконец заметил его потенциал, разглядел в нем нечто большее, чем просто раба системы. Альфа стал телохранителем – так его называли в конторе, обтекаемо и неопределенно, словно скрывая истинную суть новой работы. Свое первое «дело» он провернул за несколько дней до начала празднования корейского Нового года. Заказчик, грузный мужчина с цепким взглядом, как бы невзначай объяснил спешку тем, что на период Соллаля порт будет закрыт, а его груз очень важен и требует немедленной отправки. За каждую успешную отправку морского контейнера Чонгуку платили по тысяче долларов – сумма, звучавшая как насмешка после унизительных пятнадцати тысяч вон за повестку, – и обещали увеличить плату, если он будет хорошо справляться со своими новыми «обязанностями». На эти неожиданно свалившиеся с неба деньги Чонгук купил себе новенький, сверкающий хромом мотоцикл – символ свободы и новой, пока ещё неясной, но уже более многообещающей жизни. И вот сегодня, когда он наконец-то планировал встретиться со своими хёнами, в его скромную квартиру, обставленную по-спартански, пришёл незнакомый мужчина, одетый в строгий костюм, словно тень из его прошлой жизни. Мужчина, не произнося лишних слов, передал конверт, запечатанный сургучной печатью. Внутри оказались инструкции и дальнейший план, расписанный чётким деловым почерком. Теперь, чтобы новое дело увенчалось успехом, чтобы сохранить анонимность и безопасность, чтобы окончательно порвать с прошлым, чтобы полностью погрузиться в новую роль, главным условием для него стало отказаться от всех прежних связей – навсегда вычеркнуть из своей жизни тех, кто ещё оставался рядом. С чувством полного, всепоглощающего сожаления, с тяжестью на сердце и болью утраты альфа принял это условие, понимая, что пути назад уже нет. Чёрный мотоцикл, рыча мотором, словно недовольный зверь, остановился возле высокого серого здания. Его стены, лишённые окон и украшений, напоминали неприступную крепость, а предназначение – амбар для хранения контейнеров – читалось в каждом метре индустриального пейзажа. Адрес, указанный в письме, привёл Чонгука на самую окраину Сеула, туда, где заканчивался город и начиналась полоса промышленных зон, откуда совсем недавно отправляли контейнеры с грузами в далёкие страны. Ветер обдавал влажной прохладой, напоминая о близости воды. Припарковавшись на неровном асфальте, Чонгук снял тяжелый шлем и закрепил его на руле. Воздух здесь, у самой воды, казался гуще и холоднее, чем в городе, и он невольно поежился, ощущая легкий озноб. Поспешно достав пачку, он прикурил ментоловую сигарету. Оранжевый огонек заплясал на ветру, и первый горячий дым приятно обжег горло и легкие, на мгновение обманув тело призрачной иллюзией тепла. Он сделал глубокую затяжку, наблюдая, как сизый дым растворяется в сером мареве предвечернего неба. Ждать пришлось недолго – буквально через несколько минут к нему уверенным шагом направились двое мужчин. Потушив сигарету и бросив окурок в ближайшую урну, Чонгук последовал за ними, чувствуя лёгкую напряжённость в плечах. Они провели его через неприметную боковую дверь в то самое здание, которое изнутри оказалось шумным и гулким. Рабочие в униформе сновали туда-сюда, занимаясь своим делом – загрузкой очередного контейнера. Звуки ударов, скрежет металла и приглушённые голоса создавали атмосферу кипучей, но слаженной работы. Краем глаза альфа заметил, что рабочие с трудом таскают картонные коробки, на боках которых мелькали знакомые изображения различных электронных приборов – от плоских экранов телевизоров до изящных настольных ламп. Он вспомнил, как в прошлый раз охранял один из таких контейнеров, доверху набитых подобным грузом. Ничего необычного, просто его наниматель, как всегда, слишком заботится о сохранности хрупких приборов, отправляемых за океан, в далёкую Америку. Но сегодняшняя встреча казалась иной, воздух был пропитан каким-то ожиданием, неясным, но ощутимым. — Я ждал тебя, Чонгук, — перед ним, словно из воздуха, появляется мужчина. Альфа излучал уверенность и властность, он был старше самого Чона на восемь или десять лет, с проницательным взглядом тёмных глаз и волевым подбородком. — У тебя, наверное, много вопросов. — И, получив в ответ молчаливый кивок, он продолжает, слегка улыбнувшись уголками губ: — Я всё тебе расскажу, Чонгук. Всему своё время. Но давай сначала поговорим у меня в кабинете. Здесь не место для серьёзных разговоров. Коротким повелительным кивком альфа отпускает провожатых, которые тут же исчезают в общем шуме склада. Он жестом любезно пропускает Чонгука в узкий дверной проём, ведущий в более спокойное помещение, которое, как оказалось, было лишь своеобразным тамбуром. За просторным столом, заваленным бумагами, сидела молодая девушка. Услышав шаги, она тут же поспешила встать, словно по команде, и встретила их лёгкой профессиональной улыбкой. Чон отметил про себя ее собранный вид, четкие движения и спокойный взгляд – скорее всего, она была его секретаршей, помощницей этого влиятельного альфы. Догадки подтвердились мгновенно, когда начальник обратился к ней по имени: — Лайла, — так просто и буднично произнес он, — принеси нам, пожалуйста, кофе. И Чонгуку тоже. — Лайла кивнула, направляясь к двери в глубине комнаты. — Итак, — альфа закрывает за собой дверь кабинета, поворачивая ключ в замке с тихим щелчком, — прошу не беспокоить, — бросает он в сторону удаляющейся секретарши, — начнём с самого простого, Чонгук. — Он разворачивается к нему, опираясь спиной на дверь. Чонгук кивает, осматривая помещение. Кабинет был обставлен без излишеств, но со вкусом: массивный рабочий стол из тёмного дерева, кожаное кресло, строгие полки с папками. Ничего лишнего, только то, что необходимо для работы. — Можешь звать меня Дживон, — его глаза сверкнули, отражая луч предзакатного света, упавший из приоткрывшейся двери тамбура, — Хан Дживон. — Наследник семьи IC-groop, — спокойно произносит Чонгук, принимая из рук вернувшейся Лайлы чашку горячего кофе. — Спасибо, — тихо благодарит он девушку. — Я сразу вас узнал, господин Хан. Ваш отец был частым гостем в доме моего отца. Мир тесен, как говорится. — Не удивлён, что ты в курсе, — Хан Дживон улыбается несколько натянуто, облизывая пересохшие губы. — Ты не глупый мальчик, Чонгук, и, думаю, уже давно понял, что всё это время работал напрямую на меня. Или тебе казалось, что ты просто выполняешь заказы какой-то охранной фирмы? — Признаюсь, я был крайне удивлён, когда увидел вас, господин Хан, — молодой альфа повторяет движение собеседника, делая глоток горячего кофе. Напиток обжигает горло, но помогает немного взбодриться. — Но я думал, что ваша семья занимается исключительно политикой, как и мой отец, — брезгливо бросает он последнее слово, вспоминая натянутые отношения с отцом. — Часть нашей семьи – да, — Дживон отходит от двери и начинает медленно расхаживать по кабинету, продолжая говорить. — А другая, — он делает паузу, оценивающе глядя на Чонгука, — другая часть занимается поставками электроники в Америку и… работает под прикрытием. Это, так сказать, наш легальный фасад. — И что же это за работа «под прикрытием»? — Чонгук ставит чашку на стол, становится внимательнее и напряжённее, чувствуя, что сейчас начнётся самое интересное. — В городе ты знаменитость, Чонгук. Бывшая знаменитость, если быть точным, — мужчина обходит стол и протягивает открытую коробку дорогих папирос, изготовленных по индивидуальному заказу. — Слухи о крахе твоей карьеры дошли даже до твоего отца. — Я не совсем понимаю, к чему вы клоните, господин Хан, — Чонгук хмурит брови, внутренне напрягаясь ещё сильнее. — Хорошо, — спокойно соглашается взрослый альфа с молчаливым сопротивлением. Он словно играл с ним в кошки-мышки, наслаждаясь моментом. — Перейдём сразу к сути, Чонгук. Мы, — Дживон делает многозначительный жест рукой, незримо охватывая всю свою организацию, — помогаем полиции и прокуратуре поймать одну очень опасную, разветвлённую группировку, которая занималась и, к сожалению, до сих пор занимается распространением наркотиков в городе и… — он понижает голос до шёпота, — продажей омег. — Продажа омег, — повторяет Чонгук, удивленно приподняв брови. Это звучало невероятно, дико и в то же время… пугающе правдоподобно. Он краем уха слышал подобные слухи, шептались о каких-то закрытых клубах, об эскорт-услугах особого рода, но в современном мире, в их просвещенном городе, это казалось чем-то из ряда вон выходящим, грязным пережитком прошлого. — И вы хотите сказать… что это происходит прямо здесь, у нас под носом? Хан Дживон кивает, отходя к окну и глядя на утренний город, окутанный лёгкой дымкой. Солнце только начинало подниматься, окрашивая небо в нежные пастельные тона. Контраст между этой умиротворяющей картиной и прозвучавшими словами казался особенно резким. — Именно так, Чонгук. Прямо здесь, у нас под носом. Более того, мы подозреваем, что корни этой сети уходят очень глубоко, возможно, даже в высшие эшелоны власти. Именно поэтому мы работаем так осторожно, стараясь не спугнуть их раньше времени. Полиция, увы, не всегда… чиста на руку, скажем так. В этом деле крутится слишком много денег, чтобы можно было доверять всем подряд. Чонгук нахмурился, переваривая полученную информацию. Торговля людьми… омегами… Это отвратительно. Неужели мир действительно настолько прогнил? — И какое отношение все это имеет ко мне? — спрашивает он, стараясь, чтобы его голос звучал ровно, несмотря на нарастающее внутреннее напряжение. — Я понимаю, что работал на вас, но… я думал, что это обычная охрана объектов, сопровождение грузов… Я не подписывался на борьбу с наркоторговцами и работорговцами. Хан Дживон поворачивается к нему, и в его глазах мелькает что-то похожее на сожаление. Или это просто хорошая актёрская игра? Чонгук уже не был уверен, кому и чему можно верить в этом разговоре. Дживон резко хлопнул себя по лбу, словно вспомнив что-то очевидное, но ужасно важное. Его глаза расширились, но не от удивления, а скорее от неприятного осознания. — И точно, — произнес он, понизив голос и наклонившись вперед через широкий стол, отделявший его от Чонгука. — Никто об этом не знает, потому что правительство замяло эту информацию, как грязное белье, чтобы не вызвать панику среди людей. Представь, что начнётся, если все узнают, что на улицах орудует кто-то… неконтролируемый. За три месяца исчезло пятнадцать омег, как сквозь землю провалились. Троих из них нашли… — Дживон замолчал, подбирая слова, — …мёртвыми. Похоже, в период гона у нескольких альф окончательно сорвало крышу, и они решили, что им всё дозволено. Чонгук, крутивший в руках пустую кофейную чашку, резко выпрямился. Услышанное потрясло его до глубины души. Пятнадцать пропавших человек! И никто не забил тревогу? — Пятнадцать человек пропали, и никто их не ищет? — голос Чонгука прозвучал резко, даже грубо, выражая всё его недоумение и возмущение. Внутри поднималась волна гнева и несправедливости. Как можно было так просто списать жизни людей со счетов? Он смотрел на Дживона с нескрываемым укором, ожидая объяснений. Дживон устало потер переносицу, словно слова Чонгука были ему неприятны, хотя он их и ожидал. — Повторяю для тех, кто в танке, — произнес он с легким раздражением, но все еще сохраняя спокойный тон. — Это не подлежит огласке. Понимаешь? Это – табу. Власти боятся массовой истерии, бунтов, чего угодно, лишь бы сохранить видимость порядка. Им проще замять дело, списать все на несчастные случаи или побеги, чем признать, что в городе творится черт знает что. Чонгук нахмурился, пытаясь сложить все части пазла. Если правительство молчит, полиция, скорее всего, тоже в курсе и ничего не предпринимает. Тогда кто же занимается расследованием? И почему именно он здесь, в кабинете этого загадочного человека? — И что вы хотите от меня в таком случае? — спросил Чонгук, в его голосе звучало уже не столько возмущение, сколько настороженность. Дживон откинулся на спинку кресла, позволяя тяжёлому взгляду скользить по лицу Чонгука. Он изучал его, словно оценивая каждую черту, каждое выражение лица. — Я хочу, чтобы ты помог нам в расследовании, — необычно спокойно и даже мягко объяснил Дживон, устраиваясь обратно в своё просторное кресло. Контраст между его спокойствием и ужасом от озвученной проблемы был поразительным. — Будешь работать под прикрытием в нашем подразделении. Чонгук заёрзал на стуле, чувствуя нарастающее напряжение. Подразделение? Под прикрытием? Это звучало как дешёвый детективный роман, но при этом пугающе реально. — И в чём это заключается? — поинтересовался Чон, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Он чувствовал, что за этим спокойствием Дживона скрывается что-то опасное, и ему не терпелось узнать подробности. Дживон медленно облизнул губы, и это движение показалось Чонгуку каким-то наигранным, почти театральным. — Вместе с моим помощником вы будете проникать в разные подразделения других группировок, — продолжил он, словно рассказывая о чём-то совершенно обыденном. — Следить за передвижениями других банд, их планами, докладывать мне обо всём. А если понадобится… — он сделал паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе, — …расправляться с теми, кто нам мешает. — Расправляться? — эхом повторил младший, резко поперхнувшись остатками кофе, который все еще держал в руках. Кашель вырвался из его груди, и он закашлялся, ставя чашку на стол. — Убивать? Вы говорите об убийствах? Чонгук с ужасом смотрел на Дживона, не веря своим ушам. Все это казалось каким-то безумием. — Когда нужно будет, и убивать, — хладнокровно ответил Хан, не моргнув и глазом. В его голосе не было ни тени сомнения или сожаления. — Эти банды похищают чьих-то дочерей, жён и подруг, ломают чужие жизни. Они это заслужили. Дживон смотрел Чонгуку прямо в глаза, словно проверяя его реакцию, ожидая увидеть отвращение или испуг. — Но не проще ли сдать их полиции? — вопрос сорвался с губ Чонгука прежде, чем он успел его обдумать. Вопрос вроде бы не глупый, в обычной ситуации логичный, но в ответ на него в кабинете раздался приступ неконтролируемого смеха. Дживон запрокинул голову и хохотал, как будто услышал самую смешную шутку на свете. Смех был резким, неприятным, и от него по коже Чонгука побежали мурашки. Когда приступ смеха закончился, Дживон вытер выступившие на глазах слезы и наклонился к Чонгуку, глядя на него почти с презрением. — Запомни, — почти шепотом, но от этого еще более зловеще промолвил альфа, — в этом городе все давно куплено, вплоть до самого верха. И никто тебе не поверит. Полиция — часть системы. Они скорее помогут им, чем тебе. А как скрыть это… — он обвел рукой кабинет, — предоставь нам. У нас есть свои методы. — Хорошо, — пробормотал Чонгук, всё ещё пребывая в смятении и шоке от услышанного. Он переваривал информацию, пытаясь осознать всю серьёзность ситуации и ту роль, которую ему предлагают. Но в голове всё ещё было неясно. — Что именно мне нужно делать. — Делать то, что нужно, — спокойно ответил Хан, его взгляд оставался таким же пронзительным и тяжёлым. — Собирать информацию. Наблюдать. Слушать. Видеть то, чего не видят другие. Эти банды расползлись по городу, как тараканы, лезут в каждую щель. Но чтобы их давить, нужно знать, где эти щели. Ты… ты умеешь быть незаметным, Чонгук. Ты умеешь слушать, не привлекая внимания. Ты можешь узнать то, чего не узнает никто другой. Хан говорил медленно, подбирая слова, словно от этого разговора зависело что-то очень важное. И, возможно, так оно и было. Чонгук чувствовал, как вязкая атмосфера кабинета давит на него, словно физически. Слова Хана были похожи на тугой клубок, который нужно распутать, чтобы понять суть. Но чем больше он пытался это сделать, тем сильнее запутывался. — Незаметным? — переспросил Чонгук, чувствуя себя каким-то шпионом из дешёвого боевика. Он никогда не считал себя особо наблюдательным или незаметным. Скорее наоборот, он всегда чувствовал себя немного не в своей тарелке, выделялся из толпы. Но, видимо, Хан видел в нём что-то другое. Или просто отчаянно нуждался в помощи и согласился на первого попавшегося. — Да, — кивнул Хан, слегка наклонив голову. — Ты не бросаешься в глаза. Может, потому что ты молод… или потому что выглядишь… — Хан на мгновение запнулся, словно подбирая нужное слово, — …невинно. Но это обманчивое впечатление. Я вижу, что ты неглуп. И умеешь хранить секреты. Последние слова прозвучали почти как проверка, и Чонгук невольно напрягся. Он умел хранить секреты? Наверное, как и любой другой человек. Но что такого особенного Хан видел в нем, чтобы доверить ему такое… такое что? Он все еще не понимал, чего именно от него хотят, кроме расплывчатого «собирать информацию». В разговор вмешался Ван, который до этого молча наблюдал за ними с лёгкой ухмылкой. — Не усложняй, Хан, — сказал он, пожав плечами. — Парень спрашивает конкретики. Ему же не романы писать, а дело делать. Ван подошел ближе и облокотился на стол прямо перед Чонгуком. Его взгляд был жестким, оценивающим, и от него становилось не по себе. — Смотри, парень, все просто, как апельсин. Эти отморозки, которых мы хотим прижать, — он сделал паузу, словно давая Чонгуку время осознать всю серьезность ситуации, — держат город в страхе. Они торгуют наркотиками, оружием, людьми. Они ломают судьбы, калечат жизни. И полиция, как ты уже понял, им не указ. Скорее наоборот. Альфа замолчал, выжидающе глядя на Чонгука. В его глазах читалось нетерпение и, кажется, лёгкое презрение к нерешительности Чонгука. Чонгук чувствовал себя загнанным в угол. С одной стороны, он понимал, что речь идёт о чём-то по-настоящему серьёзном и страшном. С другой – он совершенно не представлял, как он, обычный парень, может в этом участвовать. — И что… что именно я должен делать? — повторил Чонгук, чувствуя, как дрожит его голос. — Вы хотите, чтобы я… шпионил за ними? — Что-то вроде того, — кивнул Дживон, — но не совсем. Мы хотим, чтобы ты был нашими глазами и ушами там, где мы не можем быть. Ты живёшь в этом городе, наверняка знаешь какие-то места, какие-то компании. Может, ты работаешь где-то, где пересекаешься с людьми из… определённых кругов. — Но… что именно мне нужно искать? — Чонгук пытался ухватиться хоть за что-то конкретное. — Какие детали? — Любые, — ответил Хан, снова вступая в разговор. — Любые, которые покажутся тебе странными, подозрительными, необычными. Разговоры о сделках, о деньгах, о каких-то тёмных делишках. Люди, которые ведут себя скрытно, нервничают, оглядываются. Номера машин, марки телефонов, имена, клички… Всё, что может быть ниточкой, за которую можно потянуть. — А потом что? — Чонгук смотрел на Хана с испугом и любопытством. — Что вы будете делать с этой информацией? Хан на мгновение замолчал, его взгляд стал ещё более тяжёлым и мрачным. Дживон отошёл от стола и встал у окна, глядя на город за стеклом. В кабинете повисла напряжённая и зловещая тишина. Чонгук чувствовал, как сердце колотится в груди в ожидании ответа. — А потом… — медленно произнёс Хан, его голос звучал приглушённо, почти шёпотом, — …потом мы будем действовать. Мы найдём их. Мы выследим их. И мы… остановим их. Любыми способами. Слово «любыми» прозвучало особенно жутко, словно эхом отдалось в воздухе. Чонгук понял, что Хан не шутит. Они готовы пойти на крайние меры. На любые меры. И он, Чонгук, теперь часть этого. Или… или нет? У него ещё есть выбор? — И… что будет, если я откажусь? — вопрос вырвался сам собой, прежде чем он успел его обдумать. Он понимал, что это глупый вопрос, возможно, даже опасный. Но он должен был его задать. Должен был понять, что его ждёт, если он скажет «нет». Дживон резко отвернулся от окна, его взгляд был холодным и недобрым. — Откажешься? — переспросил он, медленно приближаясь к Чонгуку. — Ты правда думаешь, что у тебя есть выбор? В кабинете снова повисла тишина, но на этот раз она была другой. Не напряжённой, а угрожающей. Чонгук почувствовал себя мышью, попавшей в мышеловку. Два больших, сильных мужчины смотрели на него как на добычу. И в их глазах не было сочувствия, только жёсткая решимость. — Послушай, парень, — заговорил Ван, его голос стал мягче, но от этого ещё более зловещим. — Мы не заставляем тебя. Мы предлагаем тебе возможность помочь городу. Избавить его от грязи, от мерзавцев, которые отравляют жизнь нормальным людям. Ты же не хочешь жить в таком городе, правда? Где по улицам шастают бандиты, где страшно отпускать ребёнка в школу, где полиция ничего не делает? Чонгук молчал, опустив глаза. Ван вроде бы говорил правильные вещи, но что-то в его словах, во взгляде вызывало отторжение. Слишком гладко, слишком убедительно. Как будто он продавал ему какой-то товар, а не предлагал опасную и сомнительную работу. — Мы немного знаем о тебе, Чонгук, — продолжил Ван, и теперь его голос звучал почти дружелюбно. — Знаем, что ты честный парень. Добрый. Но мир не добр к добрым людям, парень. Мир жесток. И иногда, чтобы защитить добро, нужно самому стать… жёстким. Он сделал паузу, давая Чонгуку время переварить эти слова. Хан молчал, наблюдая за ним с непроницаемым выражением лица. Чонгук чувствовал себя раздавленным этим молчаливым давлением. Он хотел встать и уйти, убежать отсюда подальше. Но ноги словно приросли к полу. — Мы не просим тебя делать что-то, что противоречит твоей совести, — неожиданно мягко сказал Хан, словно прочитав его мысли. — Мы просто просим тебя помочь нам найти правду. Увидеть то, что скрыто от других. А что делать с этой правдой… мы решим вместе. Потом. «Решим вместе… потом». Это звучало как обещание и в то же время как уловка. Чонгук не был уверен, что верит им. Но он также не был уверен, что может им отказать. Отказ… что тогда? Угрозы Дживона были достаточно прозрачными. Он не хотел думать о последствиях отказа. Он просто хотел понять, чего от него хотят, и надеялся, что это окажется не так страшно, как кажется сейчас. Он был уже почти у двери, когда Хан снова заговорил, как будто невзначай: — Деньги будут поступать на ваш счёт дважды в месяц. И это, — добавил он с одной из своих сдержанных улыбок, — просто небольшой… стимул. Чонгук замер на месте, его рука зависла над дверной ручкой. В этот момент на его телефоне раздался тихий сигнал, возвещающий о новом уведомлении. Он достал его и широко раскрыл глаза, прочитав сообщение: «На счёт зачислено 10 000 долларов». Десять тысяч долларов. Вот так просто. За то, что он рассмотрел предложение, которое ещё даже не принял. Он обернулся, встретившись взглядом с Ханом, и в воздухе повисла безмолвная просьба. Улыбка Хана слегка расширилась. И всё же по спине Чонгука пробежала дрожь, холодная и неприятная. Это была не просто доброта. Это было… что-то другое. Он прикусил язык, не успев задать вопрос. Он понял. Это были не переговоры. Это был задаток. Двое мужчин, встретивших его по прибытии, материализовались из мрака и непринуждённо встали по бокам от него. Они были моложе, стройнее, а в их глазах светилось почти пугающее рвение. Пока они вели его обратно по лабиринту склада, они осыпали его комплиментами, их голоса были едва слышны на фоне промышленного шума. — Нам повезло работать с таким впечатляющим альфой, как ты, Чонгук-ши, — прощебетал один из них, слишком сильно хлопнув его по плечу. — А твой напарник, Ван… чувак, ты сорвал куш. Он воплощение всего благородного и альфа-самцового. Храбрый, добрый, надёжный… такой парень, который прикроет тебя грудью. Их восторженные похвалы, восторженные описания этого персонажа Вана – всё это, казалось, было направлено на то, чтобы подтолкнуть его к ответу «да». Это казалось правильным, благородным, важным. Спасать похищенных людей… это было по своей сути хорошо. И всё же глубоко внутри него зашевелился его волк, встревоженный, посылая предупреждающие сигналы по его венам. Что-то было не так, что-то не соответствовало, несмотря на внешнюю привлекательность. Городской воздух ударил его, как пощёчина, когда они наконец вышли на улицу. Он был холоднее и чище, чем затхлый воздух на складе. Было далеко за полночь, когда Чонгук наконец добрался до своей квартиры – небольшого, скудно обставленного помещения, в котором было пусто и гулко. Он снял одежду, от которой пахло застарелым табачным дымом и чем-то ещё, что он не мог определить, и переоделся в мягкую тёплую толстовку, которая была словно успокаивающий бальзам против надвигающегося зимнего холода. Чонгук вздохнул, проведя рукой по влажным волосам. Он расхаживал по маленькой гостиной, голые половицы холодили ноги. Он был параноиком, не так ли? Может быть, это была просто законная, хотя и необычайно щедрая организация. Отчаянно нуждающаяся в ком-то с его… навыками. Спасать людей – это хорошо. Он верил в хорошее. Он хотел верить в хорошее. Но волк внутри него, первобытный инстинкт, который он не мог игнорировать, выл на другую мелодию. Низкое, гортанное предупреждение, отдающееся в костях. Это было чувство, которому он научился доверять, механизм выживания, отточенный за годы блужданий по коварным ландшафтам. Это чувство было не совсем страхом. Это было… неправильность. Диссонанс, как слегка фальшивящий аккорд, раздражающий его чувства. Он перестал расхаживать взад-вперёд и снова уставился на снег. Приближался Соллаль – время для семьи, для новых начинаний, для надежды. Он всегда проводил его в одиночестве, одинокой фигурой на фоне праздничного города. В этом году, как он надеялся, всё могло быть по-другому. Он представлял себе более спокойную жизнь, более простое существование. Эта работа, если он её возьмёт, будет совсем не простой. Он подошёл к окну и приоткрыл его, чтобы выветрился табачный запах от сигареты, которую он выкурил по дороге домой. Ледяной воздух обжёг его кожу, резко контрастируя с теплом внутри. Закрыв окно, он вздрогнул и потянул с изношенного дивана толстое клетчатое одеяло, укрывшись в его уютных складках. Чонгук включил телевизор, чтобы отвлечься. Он переключал каналы, и шум и мелькающие изображения служили временным щитом от его беспорядочных мыслей. Затем он остановился. Канал новостей. В нижней части экрана бежала красная строка: «Шестнадцатилетний омега, пропавший без вести два месяца назад, найден мёртвым». Эти слова обрушились на него, как физический удар. У него перехватило дыхание, сердце заколотилось о рёбра. Его накрыла холодная волна тошноты. Шестнадцать. Омега. Мёртв. Что-то внутри него перевернулось, это была инстинктивная, первобытная реакция чистой, неподдельной ярости. Его никогда прежде не охватывала такая сильная, внезапная ярость. Ноги подкосились, и он споткнулся, падая на колени, запутавшись в одеяле. Он потянулся за телефоном, неуклюже и дрожащими пальцами нащупывая визитку, которую дал ему Хан. Он нашёл её, хрустящую белую карточку с простой чёрной надписью: «Хан Дживон». Он набрал номер, и его голос охрипшим шёпотом произнёс: — Алло. — Я согласен. Слова были грубыми, гортанными, вырвавшимися из его горла. Громкими и чёткими, несмотря на дрожь в голосе. Это были единственные слова, которые он смог произнести, задыхаясь от кипящей ярости, охватившей его. Он найдёт этих ублюдков. Он найдёт их и заставит заплатить. Он заставит их понять самым жестоким из возможных способов, что они сделали. Он отомстит за ту безымянную, безликую девушку и за всех остальных, подобных ей. Его первоначальные сомнения, его беспокойство — всё исчезло, сгорев в раскалённом пламени праведного гнева. Он был готов. И он собирался заставить их пожалеть о том, что они встали у него на пути.