Легенда о семи псах востока

Постепенно тихий вечер приобретал новые, пульсирующие оттенки, плавно перетекая в частную вечеринку. Шумная музыка, словно назойливый рой пчёл, жужжала вокруг, проникая в уши омеги ритмичным, но навязчивым басом. Сокджин поморщился, но не остановился, продолжая прокладывать себе путь сквозь толпу. Он решил сменить привычную, отполированную обстановку светских раутов на что-то… более примитивное. По крайней мере, ему хотелось воспринимать это как смену декораций, возможно, даже глоток свежего воздуха. На самом деле первый этаж бара «Золотая клетка» больше напоминал муравейник, разворошенный любопытными детьми. Здесь собрались люди, никак не связанные с уличной жизнью, с той теневой стороной города, в которой обычно вращался Сокджин. Это были обыватели, простолюдины, привлечённые вечером открытых дверей и обещанием бесплатной выпивки для «прекрасных омег». Какой-никакой, а повод вырваться из рутины рабочей недели, немного развеяться, почувствовать себя особенным. Идеально для отдыха душой и телом, если, конечно, ты не Сокджин, ищущий здесь совсем другие впечатления. Впрочем, для Кима этот вечер имел ещё одну, куда более прагматичную цель — проверить, как работает новая система безопасности, детище Хосока. Система, которую ещё предстояло отладить и довести до совершенства, но работа которой в реальных, а не лабораторных условиях была крайне важна. Пока толстосумы, те самые «сливки общества», которые презрительно называли посетителей первого этажа «плебсом», прожигали свои баснословные капиталы в «золотом зале» этажом выше, Сокджин пробирался к барной стойке. Там, на втором этаже, рекой лилось элитное спиртное, явно пополняя и без того необъятные карманы Пак Чимина. Там же, среди блеска и показного шика, спускались последние деньги на ставки в скачках, где азарт был приправлен дорогим виски и натянутыми улыбками. Омега, словно тень, проскользнул мимо танцующей толпы, направляясь обратно к барной стойке, чтобы забрать свой напиток. По пути он заметил, что молодой бармен, отвлёкшись от своих прямых обязанностей, с явным интересом разглядывает девушку на танцполе. Уже минут десять, если не больше, его взгляд был прикован к одной омеге. Сокджин, подойдя к стойке, слегка кивнул парню, явно намекая, чтобы тот занимался делом, а не подглядывал за гостями. Бармен, словно пойманный с поличным, покраснел и коротко поклонился, словно извиняясь за секундную слабость. Сокджин улыбнулся еще шире, понимающе и снисходительно, наконец-то взял свой бокал и сделал глоток прохладного игристого напитка. Шампанское приятно щекотало язык, немного приглушая фоновый шум и раздражение от толпы. По венам разлилось мнимое, обманчивое желание двигаться в такт пульсирующей электромузыке. Низкие частоты проникали под кожу, вызывая странное, почти забытое покалывание в кончиках пальцев. На секунду Сокджин почувствовал себя моложе, энергичнее, почти беззаботным. Этот мимолетный обман был как глоток прохладной воды в душный день — приятный, но быстро исчезающий. «Годы берут своё», — промелькнула мимолетная мысль, как тень сомнения, скользнувшая по краю сознания и тут же растворившаяся в какофонии звуков и запахов. Но стоило ему лишь слегка покачаться в такт, почти незаметно, словно дерево на слабом ветру, как на него тут же обратили внимание. Его тело, привыкшее к сдержанности и скромности, невольно откликнулось на ритм, и это движение, каким бы незначительным оно ни было, стало сигналом, маяком в этом море похоти и праздности. Сокджин внутренне содрогнулся, ощущая, как на него накатывает волна нежелательного внимания. Десятки взглядов — голодных, оценивающих, похотливых — устремились на него. Разморенные жарой и бесплатным алкоголем альфы смотрели на него, скользя тяжёлым хмельным взглядом от пухлых чувственных губ вниз, задерживаясь на соблазнительных изгибах бёдер гораздо дольше, чем того требовали приличия. Некоторые, особенно смелые, не утруждали себя притворством и смотрели открыто, нагло, словно прицениваясь, словно выбирая товар на шумном рынке. Их взгляды, словно липкие лапы, ощупывали его тело, вызывая неприятное чувство липкости и уязвимости, словно он стоял обнажённым под прожекторами на сцене, а они были безмолвными судьями, решающими его судьбу. В подсознании, словно всплывшая на поверхность мутная плёнка, проступили чёткие, болезненные картины прошлого. Вечера, который Сокджин отчаянно пытался забыть, стереть из памяти, как будто его и не было вовсе. Вечера, от которого в его душе остались лишь рваные раны, затянувшиеся грубой коркой шрамов, но готовые кровоточить от любого неосторожного прикосновения. В прошлый раз, много лет назад, именно так смотрели на юного Джина те, кто потом, словно вандалы, ворвались в хрупкий храм его детства и полностью разрушили в мальчике остатки его детской души. Растоптали, унизили, изнасиловали и бросили, посчитав, что он не осмелится рассказать о случившемся, что он захлебнётся стыдом и страхом, что его крик утонет в собственном унижении. Воспоминания нахлынули с такой силой, что мир вокруг померк. Музыка превратилась в навязчивый гул, запахи алкоголя и пота превратились в удушающее облако, а взгляды, прежде просто неприятные, теперь казались угрожающими, предвестниками беды. В горле запершило, подступила тошнота, а ладони мгновенно покрылись липким холодным потом. Сердце заколотилось, как птица в клетке, бешено стучась о рёбра, словно пытаясь вырваться из груди и сбежать от надвигающегося ужаса. Дыхание стало прерывистым, поверхностным, и в ушах зазвенело от напряжения. Сокджин поспешно поставил опустевший бокал на край барной стойки рядом с точно такими же, выпитыми до него, словно в молчаливой компании таких же потерянных душ, и судорожно сглотнул, избавляясь от неприятного кома в горле. Единственным его желанием сейчас было как можно скорее убраться из этого шумного, душного помещения, полного чужих оценивающих взглядов, из этого места, где прошлое оживало, словно кошмарный сон, готовый поглотить его целиком. Конечно, не было никакой гарантии, что на втором этаже, в «золотом зале», к нему не пристанут. Мир, как он знал, был полон хищников, и они могли обитать где угодно, даже в самых роскошных и на первый взгляд безопасных местах. Но там, наверху, по крайней мере, отдыхал Чимин. И если слухи об их «помолвке» с Тигром хоть сколько-нибудь соответствуют действительности, то ни один из местных альф не осмелится приблизиться к нему, тем более с такими откровенно похотливыми намерениями. Ким, стараясь слиться с тенью и стать незаметнее, продвигается вперёд с той уверенностью, на которую только способен человек, отчаянно желающий исчезнуть. Перед ним, словно зловещий омут, раскинулся танцпол, пульсирующий в ритме громкой музыки и заполненный вихрем движущихся тел. Его цель — спасительная лестница, маячащая где-то вдалеке. Но, кажется, сегодня удача решила отвернуться от этого взрослого омеги. Едва он ступил на скользкий от пролитых напитков пол, как его внутреннее напряжение достигло критической отметки. Прямо на него, словно хищники, почуявшие слабую добычу, двигались они — альфы. В их глазах читалось что-то первобытное, голодное, от чего кровь стыла в жилах. Желание провалиться сквозь землю, исчезнуть в небытии охватывало Джина с неумолимой силой, растягивая каждую секунду тревоги в вечность. Еще немного, и он не выдержит, крик отчаяния готов сорваться с губ. Физически ничего еще не произошло, но ужас, парализующий, леденящий, уже охватил его целиком. Это было похоже на охоту. Его словно загоняли в угол, действуя слаженно и бесцеремонно. Альфы остановились прямо перед ним, преграждая путь, а затем разошлись в стороны, формируя живой капкан. Любая попытка отступить или маневрировать казалась бессмысленной — его намерение вырваться было прочитано и пресечено в зародыше. Мелькнула отчаянная мысль: привлечь внимание бармена, который, как он знал, умел разрешать подобные ситуации, появляясь словно из ниоткуда. Но сегодня бармен, словно по злому умыслу, был слишком увлечён своей работой — сосредоточенно смешивал коктейли, отгородившись от мира стуком льда и звоном посуды. Беспомощность захлестнула Джина с новой силой. «Всё, Сокджин, — мелькнуло в голове, — вот и твоя смерть». Конечно, физическая смерть ему не грозила, но внутри него уже умирало что-то важное — чувство безопасности, уверенность в себе, право на собственное пространство. — Привет, красавчик, — раздался голос, липкий и назойливый, как непрошеный гость. Голос альфы был отвратительным — низким, хриплым, прокуренным. Такие голоса обычно принадлежат тем, кто привык брать своё силой, не считаясь с желаниями других. Этот тип мужчин явно часто использует подобные слащавые фразочки, чтобы «закадрить» очередную жертву, вероятно, считая это верхом остроумия и привлекательности. Джин знал таких типов — самоуверенных, наглых, уверенных в своей власти. Но Джин не был «нерадивым омегой». Он был взрослым мужчиной, имеющим право на уважение. Собравшись с духом, он гордо поднял голову, стараясь не выдать свой страх. Но тело предательски дрогнуло, и он невольно сделал шаг назад. Инстинкт самосохранения взял верх. — Дайте пройти, я не настроен с вами разговаривать, — голос звучал твёрдо, почти резко, но внутри всё бушевало. Он пытался выглядеть уверенно, сохранить остатки самообладания, но будь в нём волк, тот бы давно забился в угол, прикрыв морду пушистым хвостом, пытаясь стать невидимым. Всё внутри него перевернулось, затрепетало, словно буря пронеслась по его органам, меняя их местами. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. — Не спеши так, мы тебя не обидим, — продолжил наступать один из мужчин, демонстративно выставив руки вперёд, словно успокаивая дикое животное. Этот жест был лицемерным и угрожающим одновременно. Он ясно давал понять, что попытка проскользнуть между ними будет пресечена. Омега дернулся, почувствовав малейшую щель, но путь был перекрыт жёстко и недвусмысленно. Они втроём ухмыльнулись одновременно, словно отрепетировав это движение. Их улыбки были не доброжелательными, а скорее волчьими, предвещая не приятное общение, а опасность. Он был загнан в угол, как пойманная мышь. Омега поморщился, задержав дыхание, когда почувствовал отвратительный запах перегара, исходящий от одного из альф. Тот наклонился непозволительно близко, вторгаясь в его личное пространство с грубой наглостью. Грязные пальцы схватили его за щеки, грубо сжимая и притягивая к себе. Самообладание начало трещать по швам, когда лицо альфы приблизилось почти вплотную, заслоняя собой свет и воздух. Омега отступал шаг за шагом, пока не уперся спиной. Но вместо твердой поверхности он уперся во что-то мягкое и теплое. А дальше всё произошло слишком быстро, словно киноплёнку перемотали на ускоренной перемотке. Горячее дыхание ласково обожгло ухо, а низкий баритон, словно гортанный рык хищника, прошептал слова, от которых по коже побежали мурашки, прожигая путь от затылка до самой поясницы. Джин узнал этот голос раньше, чем до него донёсся знакомый аромат спелых яблок. — Извините, но этот омега мой. Намджун, как всегда появившийся в самый подходящий момент, обхватил Джина рукой, крепко прижимая к себе за талию, словно спасательный круг. Джин, готовый рухнуть от нервного истощения, почти растворился в этих надёжных объятиях, ища убежища и защиты. Свободной рукой Намджун перехватил руку назойливого альфы, грубо отдернув её от Джина. В его голосе не было места сомнениям или возражениям, только непоколебимая уверенность и власть. — Мы первыми его заметили, вали отсюда подобру-поздорову, — проворчал один из обидчиков, не решаясь, однако, вступать в открытую конфронтацию с внезапно появившимся соперником. Мужчины замерли, словно наткнувшись на невидимую стену. В их глазах, только что горевших охотничьим азартом, мелькнуло секундное замешательство, сменившееся неприкрытой злобой. Тот, от которого разило перегаром, оскалился, обнажив кривые желтоватые зубы. — Чего припёрся? — прорычал он, отступая на шаг от Джина, но не сводя с него взгляда. В его тоне уже слышалось не самоуверенность, а раздражение. Видимо, появление конкурента, да ещё и такого уверенного в себе, не входило в их планы. Намджун словно не услышал вопроса. Он продолжал держать Джина за талию, прижимая к себе, как нечто ценное и хрупкое, что нужно защитить от опасности. Его взгляд, до этого казавшийся спокойным, стал холодным и острым, скользя по лицам нападавших. В нём чувствовалась не показная агрессия, как у тех троих, а спокойная внутренняя сила, которая пугала сильнее любой брани. — Вы что-то сказали? — переспросил Намджун. От яблочного аромата не осталось и следа, его место занял запах надвигающейся бури, запах альфы, готового защищать свою территорию. Джин невольно вжался в него сильнее, чувствуя, как напряглось тело Намджуна, как затвердели мышцы под его лопатками. Даже ему, омеге, пусть и взрослому и не склонному к панике, стало не по себе от исходящей от Намджуна силы. Что уж говорить о тех троих, чьё самодовольство заметно поубавилось. — Да так… — пробормотал второй альфа, тот, что «успокаивал дикое животное». Он отвел взгляд, словно раздумывая, стоит ли связываться с этим внезапно появившимся соперником. — Просто… мы здесь… разговорились… — С моим омегой? — Намджун чуть сильнее сжал талию Джина, словно ставя точку в этом недоразумении. Третий альфа, до этого молча наблюдавший за развитием событий, сделал шаг вперёд. Он был самым крупным из них, с тяжёлыми руками и крупной шеей, напряжённой даже в спокойном состоянии. Казалось, что он в любой момент готов броситься в атаку. Но даже он, видимо, оценил опасность, исходящую от Намджуна. — Ладно, братан, проехали, — буркнул он, стараясь сохранить лицо. — Не хотели мешать. Просто… ошиблись. Он подал знак двум другим, и вся троица медленно попятилась назад. Их волчьи ухмылки исчезли, сменившись недовольством и какой-то злобной обидой. Они ушли, так и не вступив в открытую конфронтацию, но ощущение опасности еще долго висело в воздухе, словно тяжелый дым. Джун едва заметил их уход. Он полностью развернулся, закрывая Джина своим телом от удаляющихся фигур, и теперь всё его внимание было приковано к омеге в его объятиях. Он протянул руку, не агрессивно, а медленно и осторожно, и нежно обхватил лицо Джина ладонями. Сокджин, поначалу застывший на месте от внезапной смены энергии и подавляющего присутствия Джуна, теперь остро ощущал каждую точку соприкосновения. Прикосновения альфы были тёплыми, уверенными, но на удивление нежными. Аромат роз, усилившийся и смешавшийся со слабым запахом сладких яблок наполнил его чувства, размывая границы сознания. Он остро ощущал жар, исходящий от тела Намджуна, твёрдость его груди, прижатой к его собственной. Он чувствовал ровный ритм сердцебиения у себя под рёбрами, мощный, успокаивающий пульс в круговороте клуба. Атмосфера между ними изменилась, превратившись из покровительственной в нечто гораздо более интимное, гораздо более напряжённое. В воздухе повисло безмолвное, невысказанное напряжение, не имеющее ничего общего с внешними угрозами и всё связанное с ними двумя, запертыми в пространстве, отгороженном от переполненного танцпола. Осознание этой близости поразило Джина с силой физического удара. У него перехватило дыхание, сердце заколотилось в груди. Он остро ощутил едва заметное изменение в позе Джуна, лёгкое давление его тела на его собственное. А потом он почувствовал это — явное, неоспоримое давление, растущую твёрдость, которая излучала поразительное тепло сквозь его брюки. Его пронзила волна чистого, инстинктивного страха, холодного и острого, но странным образом переплетённого с ошеломляющим проблеском чего-то ещё, чего-то незнакомого и дезориентирующего. Этот страх был другим, качественно отличающимся от того, что он чувствовал несколькими минутами ранее. Это был страх, порождённый уязвимостью, первобытным осознанием динамики власти между ними, грубым, необузданным магнетизмом Альфы, который был так близко, так пристально смотрел на него. И всё же в то же время в нём пульсировало сбивающее с толку противоречивое чувство. Он с удивлением осознал, что его дыхание совпадает с дыханием Джуна — поверхностное, учащённое, в том же ритме. Он почувствовал, как Намджун слегка сжал его лицо, но не сильно, скорее рефлекторно, подсознательно. Взгляд альфы был напряжённым, он не отрывал от него глаз, зрачки расширились, отражая мигающие огни клуба в завораживающем, гипнотическом танце. А затем почти незаметным движением Джун опустил голову, его тёплое дыхание коснулось шеи омеги, посылая дрожь по его спине. Кончик его языка коснулся чувствительной кожи над ключицей, лёгкое, как пёрышко, прикосновение, от которого по всему его телу пробежала искра. Рациональные мысли растворились, уступив место приливной волне ощущений. В животе разлилось томное тепло, распространяясь наружу пульсирующими волнами, и с каждым ударом пульса нарастающая боль между ног усиливалась. Тщательно возведённые стены, тщательно поддерживаемый фасад отстранённого безразличия начали рушиться. Страх всё ещё был, но теперь его затмила более мощная, более настойчивая сила — дикая, отчаянная жажда. Собственный аромат Намджуна усилился, стал более насыщенным, мускусным, когда его тело отреагировало на близость Джина. Он смешался с ароматом розы, создав пьянящий, дурманящий коктейль, который кружил вокруг них, ещё больше изолируя их, затягивая в водоворот взаимного желания. В этом маленьком пространстве, наполненном электричеством, среди пульсирующей музыки и кружащихся огней клуба, они стояли на краю пропасти. Ещё минута, ещё один вдох, и тщательно возведённые барьеры самоконтроля грозили рухнуть. Они тонули в запахе друг друга, растворяясь в пьянящем танце, первобытное притяжение грозило поглотить всё остальное. Что-то должно было сломаться. Огромным усилием воли Сокджин вернул крупицу рациональности в своё затуманенное сознание. Ему нужно было покончить с этим, прямо сейчас, пока он окончательно не потерял себя. Он должен был вернуть контроль, пусть даже это было лишь подобие контроля. — Спасибо. — Ты в порядке? — тихо спросил Намджун, и его голос снова стал мягким баритоном, без металлических ноток. Аромат яблок вернулся, окутывая Джина легким, успокаивающим облаком. Джин поднял глаза, пытаясь собраться с силами и выдавить хоть слово. Ему было стыдно за свою слабость, за то, что он позволил себе так сильно испугаться. Он всегда старался держаться достойно, не показывать свою омежью сущность тем, кто мог использовать это против него. А сейчас он стоял перед альфой, как перепуганный мальчишка, дрожащий и беспомощный. — Да, всё хорошо, — прохрипел Джин, стараясь выпрямиться и отойти от Намджуна. Но ноги не слушались, казалось, что они вот-вот подкосятся. — Извини. Намджун не отпустил его, а наоборот, подхватил, поддерживая и не давая упасть. — Не стоит извиняться, — сказал он, словно прочитав мысли Джина. — С каждым может случиться. Главное, что все обошлось. Омега чувствовал себя выжатым как лимон, ему хотелось только одного — поскорее оказаться в безопасности, в своей квартире, где он мог бы прийти в себя и забыть об этом неприятном инциденте. — Не стоит беспокоиться, — неуверенно сказал Джин, пытаясь освободиться от поддержки Намджуна. — И спасибо… за помощь. — Глупости, — мягко возразил Намджун, нехотя отпуская его. Отступление было почти комичным в своей поспешности. Мгновение назад Джин стоял рядом с Намджуном, и воздух был наполнен невысказанным напряжением, а в следующий миг он уже размытым пятном убегал прочь. Нерешительное отступление превратилось в полноценный побег, вызванный внезапным, ошеломляющим осознанием пропасти, разверзшейся между его тщательно выстроенным фасадом и необузданными желаниями, бушующими внутри. На его месте остался Намджун с блуждающим взглядом, расширенными и расфокусированными зрачками, горящими ушами. Джин не стал задерживаться и бросил взгляд на Намджуна, на лице которого отразился его собственный румянец, а дыхание застряло в горле. Он убежал, и единственным убежищем для него стало холодное, безличное пространство, предназначенное «для омег», табличка на двери которого насмехалась над его внутренним смятением. Холодная вода стала желанным шоком, которое вернуло его в настоящее, вырвало из головокружительного водоворота встречи. Глядя на своё отражение, Джин увидел, что на его коже всё ещё остался след от прикосновения Намджуна. Он осторожно провёл кончиками пальцев по ключице, повторяя обжигающий след, оставленный языком Намджуна. Жар не исчезал, это было призрачное пламя, которое не могла погасить холодная вода. Его тщательно продуманный план строился на расстоянии, на расчётливой отстранённости. Любая близость к этому Альфе грозила разрушить всё ещё до того, как всё начнётся. И всё же, даже когда здравый смысл подсказывал ему, что нужно взять себя в руки, стереть все следы, Джин обнаружил, что задерживается в этом пограничном пространстве между желанием и долгом. Он чувствовал слабый запах Намджуна, оставшийся на его коже, едва уловимый аромат, оставшийся после интимного прикосновения слюны. Логика подсказывала, что нужно тщательно вымыться, полностью стереть запах. Несколько энергичных движений с мылом и водой избавили бы его от запаха, не оставив и следа. Но его рука нерешительно зависла в воздухе. Почему он медлит? Никто другой не заметит, не в этой обстановке, не среди обычного обонятельного хаоса мира. Этот украденный аромат был тайной, личным удовольствием. Возможно… возможно, он мог позволить себе это маленькое, запретное удовольствие, хотя бы ненадолго. Он глубоко вдохнул, и лёгкие наполнил слабый аромат яблок, горько-сладкая симфония тоски и запретного влечения. — Нет, Джин, хватит. Джин не мог позволить себе впасть в сентиментальную глупость. Признаваться даже самому себе, что он безнадежно, безвозвратно все еще влюблен в Намджуна — этого великолепного, статного, почти мифического альфу, — было опасной игрой. Поверх благоговения нахлынуло неоспоримое, инстинктивное влечение, порожденное необузданной сексуальностью. И Джин знал, что это был самый коварный зыбучий песок из всех. Он должен был остановиться. Он должен был подавить поток воспоминаний и фантазий, грозивших его утопить. Потому что от одной мысли об этом, просто от мысли о руках Намджуна — сильных, умелых и, несомненно, чувственных — по его спине пробежала дрожь запретного удовольствия. Он представил эти руки на своём теле — собственническую хватку на бёдрах, медленную, неторопливую ласку по животу, почти болезненное давление, когда они разминают тёплую кожу, обхватывая и заявляя права. Желание, словно лесной пожар, разгорелось с ужасающей скоростью. Он почувствовал напряжение в нижней части тела, неоспоримую, настойчивую пульсацию, возвещавшую о нарастающем конфликте между разумом и телом. И это стало переломным моментом. Воображение, яркое и неумолимое, нарисовало картину, которую невозможно было игнорировать. Легкое давление на ткань брюк превратилось в настойчивую, неоспоримую боль. Его охватил стыд, горячий и унизительный. Вот оно. Это должно было стать его новым унижением, воспоминанием, которое навсегда запечатлелось бы в его сознании. С резким, решительным щелчком, эхом разнесшимся по туалетной комнате, Джин захлопнул дверь кабинки, отгородившись от мира и, что важнее, от самого себя. Он опустился на холодную крышку сиденье, чувствуя, как холод проникает сквозь тонкую одежду, отвлекая его от жгучего желания внизу живота. Дрожащими руками он возился с застёжками брюк, и ткань упала ему на лодыжки. Вид собственного возбуждения, явного и неоспоримого, усилил стыд. Ким Сокджин, доведённый до такого. Мастурбирующий в общественном туалете, разжигаемый фантазиями о Ким Намджуне. Сама мысль об этом была своего рода унижением. Но плотину прорвало. Как только первая волна унижения слегка отступила, желание вернулось, став ещё сильнее, чем прежде. В его воображении всплывали образы Намджуна, его пристальный взгляд, низкий голос, мощное присутствие, которое исходило от него, как жар. В его фантазиях прикосновения Намджуна были не нежными, не робкими. Они были требовательными, собственническими, оставляющими неизгладимые следы. Его ногти впились в широкие плечи, оставляя на коже Намджуна следы удовольствия и покорности. Он представил, как спина Намджуна выгибается под его прикосновениями, как с его губ срывается гортанный звук, звук чистого, неподдельного удовольствия — звук, который Джин отчаянно хотел услышать. Погрузившись в этот созданный им самим мир, Джин инстинктивно пошевелил рукой. Он смочил ладонь слюной, и этот жест вызвал у него новую волну отвращения к самому себе, которую быстро затмила нарастающая потребность. Закрыв глаза, он начал, сначала неуверенно, а затем более уверенно надрачивать, и скользкая слюна была жалкой имитацией воображаемой близости, которой он жаждал. С его губ сорвался тихий стон, непроизвольный и откровенный. Он сильно прикусил нижнюю губу, пытаясь заглушить звук, но его прорвало. Он плыл по течению в море ощущений, и лицо Намджуна было путеводной звездой в его сознании. Ритм ускорился, дыхание стало прерывистым, смешиваясь с влажными ритмичными звуками его собственного удовольствия. Пустая туалетная комната исчезла, уступив место яркому полотну его фантазии. Его разум был вихрем ощущений, каждое нервное окончание кричало о разрядке. Голос Намджуна, призрачное эхо их предыдущей встречи, звучал в его голове, глубже, ближе, интимнее, чем раньше. Это была галлюцинация, плод его желания, но в тот момент она была реальна. Голос Намджуна направлял его, подталкивал ближе к пропасти. Кульминация приближалась с силой приливной волны. Джин толкнулся в руку, сжимая её, давление нарастало до невыносимой точки. А затем — разрядка. По его телу пробежала дрожь, мышцы сжались и запульсировали, когда он излился на ладонь, задыхаясь. В последний, экстатический момент с его губ сорвалось имя… — Намджун, — шёпот, мольба, признание, рождённое чистым, неподдельным желанием. Он прикусил язык, и металлический привкус крови резко контрастировал с остаточной сладостью оргазма. Он попытался проглотить звук, стереть из воздуха это проклятое слово. — О боже, — выдохнул он, и в его словах слышались стыд и отвращение к самому себе. — О боже, чёрт возьми…

☾

Сегодняшний вечер, безусловно, был полон неожиданностей, особенно для одного омеги, оказавшегося в его хаотичных потоках. Для другого же вечер превратился в размытое пятно из забытых обещаний и крепкого алкоголя. Тэхен вывалился из кабинета далеко за полночь, его ноги путались в непослушных конечностях. Лидеры двух фракций, едва державшиеся на ногах, попрощались у входа в ресторан, их пьяные объятия перемежались невнятными обещаниями «перезвонить и завершить оформление документов» в более… трезвом состоянии. Что именно произошло во время их тайной встречи, окутанной дымкой дорогого виски и закулисных сделок, осталось загадкой, которой суждено было затеряться в алкогольной бездне воспоминаний Тигра к утру. Чимин с усталой покорностью опытной няни отвёл Кима в сторону от дружеской беседы после совещания. Он пробормотал заверения Сокджину в благополучной доставке, добавив язвительное замечание о том, что его драгоценный альфа и удобный жених, по-видимому, поддался усталости и вернулся в их общую квартиру — квартиру, в которой на самом деле жили Тэхён и Чимин, а не Ким Сокджин. Пак со вздохом, говорившим о многом, что он повидал в прошлом, затащил пьяного Тигра в машину, не забыв при этом установить правило: если Тигра стошнит, он лично оплатит химчистку и, возможно, сам примет в ней участие. Чимин не собирался заставлять ни в чём не повинных людей страдать из-за того, что этот дурак не умеет пить. Машина остановилась в тишине подземной парковки. Тэхён, несмотря на своё явно не трезвое состояние, попытался изобразить браваду. Он даже слабо запротестовал, когда Чимин с видом многострадальной практичности наклонился, чтобы подхватить его на руки и отнести в постель. Но Тигр превратился в хнычущее, почти волчье существо, шипящее приказы Паку исчезнуть и оставить его в покое. Он, Ким Тэхён, докажет, что он взрослый мужчина, способный сам добраться до своей квартиры, большое вам спасибо. Альфа, чьё терпение наконец лопнуло, издал низкий разочарованный рык и ушёл, оставив Кима наедине с его испытанием. На лице омеги появилась медленная, слегка рассеянная улыбка, когда он увидел, как двери лифта плавно закрылись, отрезав от него удаляющуюся фигуру его раздражённого друга. Он прислонился к холодной бетонной стене, чтобы собраться с мыслями. Он даже попытался мысленно сосчитать до ста двадцати, но несколько раз сбивался, и последовательность чисел превращалась в беспорядочную мешанину, вынуждая его начинать сначала, пока, наконец, он не одержал победу над числами. — Ладно, — пробормотал он в звенящей пустоте, — сначала ключи. Куда я их… положил? Обычно Тэхён обладал острым как бритва вниманием к деталям, скрупулёзностью, которая хорошо служила ему в его работе. Но сегодня алкоголь затуманил его разум, превратив обычно ясный ум в затянутый туманом пейзаж. Он похлопал по карманам, неуклюже шаря в них руками. Он заблудился в лабиринте карманов, зацепился пальцами за молнию и на мгновение показался совершенно растерянным и беспомощным. И, возможно, по иронии судьбы, именно это смятение, эта видимая уязвимость придали смелости человеку, который наблюдал за ним с непоколебимым вниманием в течение целого часа. С того момента, как Тигра затащили в машину, и до окончательного, разочарованного ухода его друга наблюдатель терпеливо ждал, понимая, что этот момент неосторожной слабости — идеальная возможность. Глубоко в тени между припаркованными машинами Чонгук сидел, прислонившись спиной к холодному металлическому бамперу, и сжимал в руке нож-бабочку, спрятанный в кармане его чёрной куртки. Он внимательно прислушивался к шорохам и неуклюжим движениям, исходившим от омеги. Когда приглушённое ругательство, резкое и красочное даже сквозь алкогольную дымку, нарушило тишину, Чонгук вышел из своего укрытия. Он медленно и осторожно двинулся к альфе — альфе, который на самом деле был омегой, игравшим в опасную игру. — Какое жалкое зрелище, ты, блядь, собой представляешь. Слова, произнесённые с презрением, были выплюнуты альфой, чьё лицо скрывала глубокая тень капюшона. Капюшон скрывал его глаза, но Тэхён, которому потребовалась доля секунды, чтобы повернуться и посмотреть в лицо своему обвинителю, мгновенно его узнал. Низкий и звучный голос невозможно было не узнать, он врезался в его память. Он никогда не спутал бы его ни с кем другим. А потом появился запах, слабый, но отчётливый аромат тёмного шоколада и кипящего гнева, исходящий от Чонгука, словно ощутимая аура, заполняющая пространство между ними. Нет, это был не просто гнев, понял Тэхён, это была чистая, неподдельная ярость. — Шоколадный мальчик пришёл поиграть, — тихо промурлыкал Тэхён, облизывая губы. Чонгук проигнорировал игривую насмешку, отмахнувшись от неё с привычной лёгкостью. Он больше не был напуганным ребёнком, каким был во время их первой напряжённой встречи, — теперь он был взрослым мужчиной, доминирующим альфой, и его не могли поколебать детские провокации. — Шоколадный мальчик. Слышал, ты подрос. Похоже, что так и есть. И, кажется, ты выучил несколько новых трюков. Он кивнул на карман куртки Чонгука, намекая на спрятанное оружие. Это была игра, опасная, как игра с огнем, но Тэхён не мог остановиться. Что-то в ярости Чонгука, в том, как он превращался из запуганного в уверенного альфу, задевало его, раздражало и в то же время… завораживало. Чонгук не поддался на провокацию. Он просто смотрел, и этот пристальный, изучающий взгляд был страшнее любых угроз. Тэхён почувствовал, как по спине пробежал холодок, несмотря на выпитый виски. — Я не мальчик, — спокойно, но твёрдо ответил Чонгук. — И эта ночь — не игра. Ты играешь с огнём, Тэхён. И можешь обжечься. Очень сильно. Имя, произнесенное так отчетливо, так прямо, словно удар. Тэхён вздрогнул, хотя и постарался скрыть это за новой волной пьяной бравады. Чонгук стоит, расставив ноги, словно готовясь к прыжку, и смотрит в упор, прожигая взглядом. Взрослый, опасный, доминантный альфа. Не тот испуганный мальчишка, которого Тэхён встретил в зале суда. Этот Чонгук внушает настоящий страх, животный, первобытный. И почему-то… интерес. — Эй, ты что, оглох? С тобой разговаривают, — рычит Чонгук и хватает Тэхёна за плечо, резко разворачивая к себе. Тэхён вздрагивает от неожиданности и резкого движения. Его шатает, ноги подкашиваются. Он пытается что-то сказать на ломаном корейском, что-то бессвязное, пьяное, но слова застревают в горле. В голове туман, мысли путаются. Он едва успевает удержаться на ногах, но окончательно теряет равновесие и падает вперед, прямо в руки Чонгука. Альфа рефлекторно подхватывает его, крепко обнимая и не давая упасть на холодный бетон. Их тела плотно прижаты друг к другу. На мгновение наступает тишина, нарушаемая только их сбившимся дыханием. Они стоят так, глядя друг другу в глаза и пытаясь осознать, что только что произошло. — Эй, Альфа, ты, конечно, ничего, — выдыхает Тэхён, нарушая тишину шутливым тоном, — но я больше люблю омег. Внутри — лихорадочная паника. Главное — не проболтаться. Ни в коем случае нельзя, чтобы Чонгук узнал о его истинной природе. В пьяном бреду можно наговорить лишнего, но инстинкт самосохранения, даже под градусом, работает исправно. К счастью, кажется, Чонгук завис. Его взгляд ощущается как физическое прикосновение. В его глазах — смесь непонимания и… растерянности? Тэхён не уверен. Он не может прочитать мысли альфы, но чувствует, что что-то изменилось. Ситуация и правда странная. Чонгук вроде бы не должен держать в своих руках этого хрупкого, приятно пахнущего альфу. Но что-то внутри него противится этому «должен». Что-то не даёт отпустить. От Тэхёна исходит волна тепла, сладковатый, слегка терпкий аромат, который дурманит, действует как наркотик. По телу Чонгука пробегает лёгкая дрожь. Словно слабый электрический разряд. Странное, незнакомое ощущение. Тэхён, научившийся за эти годы выдержке и самоконтролю, всё равно не может полностью подавить свои инстинкты. Когда Чонгук крепче обнимает его за талию, притягивая ближе, Тэхёна пробивает крупная дрожь. Он чувствует его запах — густой, шоколадный, с едва уловимыми нотками корицы и чего-то неуловимо-звериного. Запах своего Альфы. — Отвали, блядь, спящая красавица, — ворчит Тэхён, пытаясь выбраться из рук Чонгука. — Или ты пришел за новой порцией отборных пиздюлей? Нет, кто-нибудь, заткните его! Этот словесный поток льётся неудержимым потоком, и Чонгук чувствует, как внутри нарастает раздражение. Он ощущает копошение в своих руках, слышит эти наглые, провокационные слова, и инстинкты берут верх. Рыкнув от злости, он грубо отталкивает Тэхёна от себя. Тэхён не удерживается и падает на бетонный пол. Колени больно ударяются, ткань рвётся. В голове гудит, перед глазами пляшут разноцветные пятна. К горлу подкатывает горячая волна тошноты. Но у Тэхёна развязался язык. А ещё он, кажется, возомнил себя бессмертным. Потому что замолкать он не собирается. Преодолевая тошноту, он опирается на руки, переносит на них вес тела и медленно, пошатываясь, поднимается на ноги. Как и положено «джентльмену», он отряхивает грязные ладони, пару раз вытерев их о бедра, поправляет воротник и выпрямляется, стараясь казаться выше и устрашающе. В глазах Чонгука Тэхён выглядит до безобразия отвратительно. И красиво. Но все-таки больше отвратительно. И жалко. И нагло. И чертовски привлекательно. Все эти противоречия бурлят внутри, смешиваясь в гремучую смесь. А ведь он пришел сюда, чтобы убить его. В кармане куртки лежит нож, холодная сталь приятно холодит ладонь. Но доставать его Чонгук не спешит. Тянет время, сам не понимая почему. — Погоди, — говорит Тэхён спокойно, как ни в чём не бывало, — я тебе на пальцах объясню. Видишь средний? Он поднимает руку и показывает Чонгуку средний палец. На его лице самодовольная ухмылка. В глазах пляшет озорной огонёк. Пьяный клоун. Или психопат? Или просто смертник? Чонгук смотрит на этот жест с непониманием, а затем в уголках его губ появляется слабая улыбка. Злая, жестокая, но улыбка. Впервые за весь вечер. Кажется, это его действительно забавляет. Или раздражает еще больше? Тэхён не может понять. — Думаешь, это меня напугает? — спрашивает Чонгук, его голос снова становится низким и опасным. Он делает шаг вперед, приближаясь к Тэхёну. — Ты правда думаешь, что это клоунское представление хоть как-то повлияет на то, что я с тобой сделаю? Тэхён пялится на него, пытаясь сохранить хоть какое-то подобие храбрости. Но внутри у него ледяной холод. Он знает, что Чонгук не шутит. Он знает, на что способен этот человек. И всё же продолжает играть в героя. Почему? Может быть, потому что ему уже нечего терять? Или потому что где-то в глубине души он хочет посмотреть, как далеко готов зайти Чонгук? — Что ты со мной сделаешь? — спрашивает Тэхён, его голос чуть дрожит, но Чонгук наверняка это заметил. Он смотрит прямо в глаза альфе, стараясь не отводить взгляд, хотя внутри все сжимается от страха. В глазах Чонгука — тьма. Бездонная пропасть ненависти и злости. Но есть и что-то ещё. Что-то неуловимое, скрытое в самой глубине. Что? Интерес? Любопытство? Или что-то более опасное? Чонгук молчит несколько секунд, продолжая пристально и тяжело смотреть на Тэхёна. Затем медленно поднимает руку и снимает капюшон. Теперь Тэхён видит его лицо целиком. Злое, напряжённое, но чертовски красивое. И такое знакомое. До боли. — Ты действительно хочешь это знать? — спрашивает Чонгук тихо, почти шепотом. Его голос звучит уже не так агрессивно, как вначале. В нем появляются странные, мягкие нотки. Опасные нотки. Тэхён молчит. Смотрит Чонгуку в глаза и не может отвести взгляд. Он заворожён. Загипнотизирован. Страх отступает на второй план, уступая место какому-то непонятному волнению. Желание рискнуть снова становится непреодолимым. — Ну же, удиви меня, шоколадный мальчик, — выдыхает Тэхён тихо, почти неслышно. Но Чонгук слышит. Видит вызов в его глазах. И отвечает на него собственным вызовом. Чонгук резко приближается к Тэхёну вплотную, так, что между ними не остаётся и сантиметра воздуха. Он смотрит сверху вниз, нависая над ним грозной тенью. И говорит слова, от которых у Тэхёна мурашки бегут по коже, несмотря на опьянение. — Я не только удивлю тебя, — шепчет Чонгук прямо в губы, его дыхание обжигает кожу. — Я тебя сломаю. И тебе понравится. — Сломаешь, говоришь? — Тэхён повторил слова Чонгука, приподняв одну бровь в притворном удивлении. — Разве мы не всегда играем с огнём, Чонгук-щи? В нашем деле нет других игр. Только огонь и пепел. Чонгук не дрогнул и не изменился в лице. Он просто смотрел, не отводя взгляда, и в этом безмолвном взгляде чувствовалось что-то неуловимо опасное. Словно хищник, оценивающий свою жертву перед тем, как нанести удар. — Ты думаешь, что знаешь правила игры, Тэхён, — медленно произнёс Чонгук, его голос был низким и ровным, без напряжения, но от этого ещё более убедительным. — Но ты ошибаешься. Правила изменились. И теперь их диктую я. Он сделал небольшой шаг вперёд, и в свете ламп его тень скользнула по полированному капоту ярко-красного спорткара, словно зловещее предзнаменование. Тэхён невольно отступил назад, упираясь спиной в прохладную стену. В воздухе повисло напряжение, густое и липкое, как пары бензина. В какой-то момент роли словно поменялись. Тэхён, привыкший всегда контролировать ситуацию, сейчас чувствовал себя… неуютно. Не то чтобы испуганно, нет. Скорее, как зверь, загнанный в клетку, пусть и золотую. Он вдруг вспомнил пыльный, пропахший сыростью склад на окраине города, их первую встречу, когда он, дерзкий мальчишка, возомнил себя равным этому спокойному, холодному альфе. Тогда Тэхен снисходительно наблюдал за его безуспешными попытками показать свою силу, как взрослый за баловством ребёнка. А сейчас… сейчас Чонгук стал тем, кто диктует условия. И это было неприятно. И в то же время чертовски интересно. В глубине души Тэхён почувствовал, как в нём шевельнулось любопытство, словно лёгкий ветерок в неподвижном воздухе. Он всё ещё не понимал, что происходит, но уже чувствовал, что игра стала намного сложнее и опаснее. — О, правда? — Тэхён снова усмехнулся, пытаясь вернуть себе пошатнувшуюся уверенность. Его усмешка получилась натянутой, слишком показной. Он понимал, что Чонгук видит его замешательство, и это раздражало. — И что же это за новые правила, Чонгук-щи? Поделишься секретом? Он попытался сделать шаг навстречу, сокращая дистанцию, стремясь вернуть себе психологическое преимущество. Но Чонгук остановил его жестом руки. Простым, но категоричным. Он не выставил ладонь, не поднял палец — просто слегка качнул кистью, словно отмахиваясь от назойливой мухи. Этот жест, такой небрежный и в то же время властный, сказал больше, чем любые слова. Тэхён замер, словно наткнувшись на невидимую стену. Он почувствовал лёгкий укол тревоги. Что-то действительно изменилось. И это изменение исходило от Чонгука. — Никаких секретов, — ответил Чонгук. Его взгляд был спокойным и непроницаемым, как отполированное зеркало. — Просто теперь я готов играть по-взрослому. Без детских игр и провокаций. — Детские игры? — Тэхён приподнял бровь, изображая удивление. — Ты о чём? О наших «невинных» сделках по поставке комплектующих для твоих любимых «игрушек»? Это твои детские игры, Чонгук. Я всегда играл по-взрослому. Он снова попытался сократить дистанцию, но на этот раз Чонгук не остановил его. Он просто стоял неподвижно, позволяя Тэхёну приблизиться, как хищник, заманивающий жертву в свои сети. Когда между ними осталось несколько шагов, Чонгук улыбнулся. Улыбка получилась холодной и неискренней, лишь лёгкое движение губ, не затрагивающее глаза. — Ты всегда играл по-своему, Тэхён. Как тебе удобно. Но теперь правила изменились. И теперь удобно будет мне. — Нос ещё не дорос, — смеётся Тэхён. — Как подрастешь, обсудим. Издевается и показывает язык, как школьник, собираясь уйти. Он разворачивается, демонстративно поворачиваясь спиной к Чонгуку. Это была намеренная провокация, последняя попытка проверить границы терпения альфы, увидеть, как далеко Чонгук готов зайти в своей новой «взрослой игре». Тэхён знал, что играет с огнём, но азарт брал верх. Он ждал реакции, напряжённо вслушиваясь в тишину, нарушаемую лишь тихим гулом системы вентиляции. Тишина затянулась. Тэхён уже начал думать, что перегнул палку, что Чонгук проглотил оскорбление, не желая упускать момент. Возможно, его игра не сработала. И в этот момент тишину разорвал звериный рёв. Резкий, неожиданный, заполнивший собой всё пространство. Чонгук взбесился. Он действительно взбесился. Тэхён даже не успел обернуться, как почувствовал сильный толчок в спину, и мир перевернулся перед глазами. У Чонгука глаза наливаются кровью, когда перед ним предстаёт самодовольная рожа омеги. Самодовольная и издевательская. Он сжимает кулак до побелевших костяшек. А потом прикладывает его к лицу Тэхёна, явно не ожидавшего такого поворота событий. Омега, конечно, предполагал, что рано или поздно это произойдёт, но не сегодня и не в ближайшее время точно. Он думал, что ещё есть время для манёвров, для игры в кошки-мышки. Он ошибся. От удара Тигр падает, ударяясь ягодицами о холодный пол. Приземление не из приятных, но боль от удара меркнет по сравнению с внезапным привкусом железа во рту. Из носа стекает густая струйка бордовой крови, скатывается к губам, затем пачкает воротник дорогой белой рубашки. Кровь капает на пол, оставляя яркие пятна на светлой поверхности. Альфа сам от себя не ожидал такой вспышки ярости. Ярость взяла верх, и он, схватив Тигра за грудки, замахивается снова, желая разбить ему лицо в три раза сильнее, чем в прошлый раз. Готовый нанести второй удар, занесённый кулак замирает в воздухе. Чонгук останавливается, опуская руки, и Тэхён улыбается во все тридцать два зуба. Эта улыбка, среди крови и злости, действует на Чонгука как ледяной душ. И как плевок в душу. Он смотрит на Тэхёна и видит не врага, не противника. Он видит перед собой нечто непостижимое, нечто, что ломает его изнутри. В Чонгуке в очередной раз что-то безжалостно ломается. Его гнев испаряется так же быстро, как и возник. Остаётся лишь пустота и тяжёлое осознание собственной слабости. Он смотрит в лицо омеги: скользит взглядом по губам, с которых тот кончиком языка слизывает рубиновые капли. Поднимается выше, теряясь в глубине золотисто-карих глаз. Золотисто-карие глаза словно пожирают его сознание, и он бессильно падает перед омегой на колени. Он снова повержен. Проиграл войну, не вступив в бой. Его новые правила игры рассыпались в прах от одной улыбки, от одного взгляда. Он хотел показать силу, а показал лишь свою беспомощность. Он хотел доминировать, а оказался у ног Тэхёна, как послушный щенок. Это было унизительно. И в то же время… странным образом освобождало. В этой капитуляции было что-то настоящее, что-то более честное, чем вся его предыдущая игра в силу и независимость. — Прости, Чонгук, — Тэхён треплет его по чёрным волосам и, опираясь на колено, медленно поднимается. Его движения неторопливы, словно он только что проснулся. В голосе звучит не насмешка, не триумф, а скорее усталость и некоторое сожаление. Он протягивает Чонгуку руку, помогая ему подняться. В этот раз нет никаких чувств: нет того превосходства, которое получаешь, побеждая очередного альфу на ринге. Ким сочувствовал, не хотел, чтобы всё так случилось, и именно поэтому достойно принял обрушившийся на него удар. Более того, он сам спровоцировал Чонгука, чтобы хоть как-то облегчить страдания мальчика. Он видел в глазах Чонгука не просто гнев, а отчаяние, боль и бессилие. И понял, что Чонгуку нужен был не противник, а выход для эмоций, каким бы разрушительным он ни был. Такой порыв омега объяснить не в состоянии, ему просто захотелось, вот и всё. И если бы пришлось, он бы молча, не сопротивляясь, принял все удары. Даже если бы его били ногами или битой. Он бы терпел, потому что понимает, что заслужил. Заслужил за свою игру, за самоуверенность, за то, что загнал Чонгука в угол. Он взял на себя роль громоотвода, позволил Чонгуку выплеснуть на себя весь накопившийся негатив. И, странное дело, от этого ему не стало хуже. Наоборот, это даже принесло какое-то облегчение. Словно он сам избавился от какой-то тяжести, от какого-то груза. Тэхён уходит, оставляя Чонгука с разбитым сердцем. Вокруг него царит тишина, нарушаемая лишь тихим тиканьем дорогих часов на его запястье. Часов, которые больше не показывают его время. Время новых правил игры началось без него, и теперь ему предстояло понять, как в эту игру играть. Или не играть вовсе. Двери лифта за Тэхёном закрываются, бесшумно унося его наверх, к свету городских огней. Они оба совершенно без сил, опустошённые и измученные этим коротким, но напряжённым столкновением. В лифте Тэхён прикасается к разбитому носу и морщится от боли. Он смотрит на кровь на пальцах и слабо улыбается. Он понимает, что игра действительно изменилась. И что эти новые правила могут оказаться намного интереснее и непредсказуемее прежних.