Легенда о семи псах востока

ДВАДЦАТЬ ЛЕТ НАЗАД

СУВОН

Мерцающий свет ночника плясал на потрёпанных деревянных стенах маленькой комнаты, отбрасывая длинные игривые тени, которые, казалось, повторяли движения двух фигур внутри. Старик Хай Кё нежно поднял Тэхёна и посадил его к себе на колени. Его мозолистые руки взъерошили мягкие кудри мальчика, и тёплый порыв воздуха игриво растрепал тонкие пряди, обрамлявшие невинное лицо Тэхёна. Смех эхом разнёсся по комнате, прогоняя тихую вечернюю тишину. — Папа, щекотно! Тэхён хихикал, ёрзая на коленях, пытаясь увернуться от игривых дуновений воздуха. Но протесты были недолгими, и вскоре он уютно устроился в знакомом тёплом объятии, его маленькое тело расслабилось в руках старшего мужчины. Его широко раскрытые глаза были устремлены на Хай Кё, его квадратное доброе лицо улыбалось ему. В сердце мальчика расцвела безграничная, чистая любовь к этому мужчине, чувство настолько глубокое, что выходило за рамки детского словарного запаса, невысказанная преданность, которая отзывалась в глубине его души. — Хочешь послушать историю о воронах и храбром мальчике? — спросил Хай Кё низким, успокаивающим голосом, который наполнил комнату мягкой мелодией. Тэхён ответил восторженными кивками, энергично тряхнув головой, и Хай Кё удобнее устроил его у себя на коленях. Он взял Тэхёна за маленькую руку, прослеживая всё ещё тонкие линии, прочерченные на смуглой коже его ладони. — Давным-давно мальчик, родившийся под холодным взглядом Селены, среди воющих ветров, изменил наш суровый мир, — начал Хай Кё, и его голос зазвучал как рассказ. Его пальцы нежно скользили по едва заметным складкам на ладони Тэхёна, и от этого мягкого прикосновения по спине мальчика пробежала дрожь. Маленькие пальчики Тэхёна иногда подрагивали, когда мизинец отца касался особенно чувствительных мест на его раскрытой ладони. Слова глубоко проникали в сознание Тэхёна, укоренялись и превращались в яркие образы. В своём воображении Тэхён сам был этим мальчиком — принцем из сказки, которому суждено было спасти принцессу от ужасного дракона. Каждое слово, каждая фраза рисовали в его сознании яркую картину, рассыпая золотую пыль и оживляя сцены в освещённой комнате, которая жила только для него. — …когда наступит судная ночь, слетятся вороны к земле черным беспросветным пятном, и обвенчается этот день пиром королей. Угольные, сожженные прикосновением к горячей жизни крылья закроют голубое небо и яркое солнце, лишат собой зрения, впиваясь острыми когтями в людские души, разрывая на ошмётки всё то живое, оставшееся нетронутым и непорочным. Смерть придёт оттуда, откуда её не ждали, и разольётся кровь подобно рекам, окрашивая в багряный облака и луну… Хай Кё сделал паузу, его дыхание было почти незаметным, взгляд метался между слегка вспотевшей ладонью Тэхёна и его восторженным, внимательным лицом. Тэхён молчал, полностью погрузившись в легенду, впитывая её, как губка, и каждое слово врезалось ему в память. — Папа, — наконец спросил Тэхён, и его голос слегка дрогнул в тишине комнаты, — мальчик победит? Невинный вопрос повис в воздухе, нарушив тишину. Хай Кё кивнул, наконец-то отпустив руку. — Конечно. У него будут верные друзья. Храбрость и честь помогут им преодолеть любые трудности. — Это история о битве? — глаза Тэхёна заблестели от волнения, когда он уставился на свою ладонь, пытаясь понять, что за захватывающую тайну нашёл он там. Возможно, какую-то скрытую надпись, видимую только проницательным глазам его отца. — Нет, мой дорогой, — тихо усмехнулся Хай Кё, прижимаясь губами к виску Тэхёна. — Это история о великой любви. Он снова подхватил Тэхёна на руки, поднялся на ноги и осторожно закружил его по комнате. Тэхён снова рассмеялся — чистым, мелодичным смехом, который стал бальзамом для стареющей души Хай Кё, мощным противоядием от усталости лет. — Пора спать, Тэхён, — мягко сказал Хай Кё, осторожно опуская мальчика на пол. Он продолжал тихо беседовать с Тэхёном, помогая ему устроиться в тёплой постели, и терпеливо отвечал на все «что» и «почему», которые сыпались из любопытного ума мальчика. Только когда Хай Кё погасил свет, погрузив маленькую комнату в мягкую темноту, до него дошёл последний вопрос, слишком важный, чтобы оставить его без ответа. — Папа, сколько друзей у мальчика? — спросил он. Хай Кё сделал паузу, притворяясь, что размышляет, задумчиво нахмурив брови. — Возможно, шесть, — заключил он, и в его глазах появился понимающий блеск. — Потому что эта история, — он помедлил, позволив тишине продлиться мгновение, — это легенда о семи псах востока. — У меня уже есть Чимин, так что остаётся, — пробормотал Тэхён, старательно считая на пальцах, — пять! Могу ли я быть таким же, как тот мальчик? — Конечно, мой маленький зайчик, папа полностью в тебя верит, — голос Хай Кё был полон непоколебимой веры. — Но ты должен помнить: будь храбрым, будь справедливым и всегда, слышишь, всегда прислушивайся к своему сердцу. Это единственное, что никогда тебя не предаст. — Я люблю тебя, папа, — прошептал Тэхён уже сонным голосом. — И я люблю тебя, Тэхён, — ответил Хай Кё, и его сердце переполняла нежность. Он плотнее укутал Тэхёна одеялом, и тепло его любви окутало мальчика, словно успокаивающие объятия, безмолвное обещание защиты и непоколебимой поддержки в мире, который иногда может казаться суровым и беспощадным. Он задержался ещё на мгновение, наблюдая за спящим сыном. Мерцающие угли в камине отбрасывали танцующие тени на умиротворённое лицо мальчика, прежде чем он тихо выскользнул из комнаты, оставив Тэхёна в стране грёз.

☾

СЕЙЧАС

СЕУЛ

Слова Хай Кё засели в голове Тэхёна, как утренний туман, — леденящее, навязчивое присутствие, омрачающее даже самые светлые дни. Когда-то они были успокаивающим шёпотом детства, сказками, которые рассказывал отец в тихих сумерках, убаюкивающими историями, рисующими мир нежной магии и предсказуемого утешения. Теперь же эти слова превратились в нечто ядовитое, зловещее предзнаменование, тяжёлым грузом висящее в воздухе, предвестник бури, которую Тэхён отчаянно молил никогда не разразиться. Страх сковал омегу. Каждый день начинался с одного и того же ритуала: молчаливого бдения у окна, его взгляд был прикован к бескрайнему небу. Он наблюдал, как восходит солнце, окрашивая мир в золотые и янтарные оттенки. Каждый закат был безмолвной мольбой, чтобы ночью холодный свет никогда, никогда не становился багровым. Потому что если бы это произошло, если бы луна осмелилась окраситься в этот ужасный оттенок, то предсказания, выгравированные на его ладони отцом, прочерченные вдоль тонких линий его руки, как борозды судьбы, превратились бы в жестокую и неизбежную правду. Правду, с которой он не был готов столкнуться. Битва. От одного этого слова у него по спине пробежала дрожь, холодный ужас сковал его изнутри. Он хотел сохранить хрупкий мир, который едва держался, защитить его хрупкое равновесие от разрушения. Он хотел сохранить этот мир, оставить его нетронутым, первозданным и невинным. Он представлял себе мир, в котором царит гармония, не только для избранных, но и для всех без исключения. Он хотел быть маяком надежды для всех, кто верил в него, кто следовал за ним с непоколебимым доверием. А ещё был Чонгук. Потерянный, плывущий по течению в море собственных внутренних терзаний, окутанный тьмой, которая казалась непроглядной. Тэхён тоже хотел дотянуться до него, протянуть руку и вытащить его из тени, подарить ему тот же яркий, полный надежд мир, который он представлял для всех остальных. Это желание горело в Тэхёне пылким, непоколебимым пламенем. Он верил в силу своей воли, в возможность достичь, казалось бы, невозможного. Он добьётся успеха. Он сможет добиться успеха. Он вложит все силы, все имеющиеся в его распоряжении ресурсы в достижение своей цели: мирного урегулирования, победы, одержанной с минимальными потерями. Однако, несмотря на яростный оптимизм, питавший его сердце, холодный, прагматичный голос шептал ему на ухо. Он с леденящей ясностью сурового реализма понимал, что жертвы неизбежны. Как бы сильно он ни желал обратного, эта битва, это противостояние, маячившее на горизонте, потребуют платы. В голове Тэхёна кружился и вертелся неумолимый калейдоскоп мыслей. Хаотичные, яркие и фрагментарные, они сталкивались и противоречили друг другу, постоянно взаимодействуя, как свет и тень, белое и чёрное, надежда и отчаяние. Он чувствовал, как тишина давит на его виски, как тяжёлая неподвижность прерывается лишь ритмичным, монотонным стуком подъёмного механизма лифта. Выйти из лифта казалось непосильной задачей, непосильным подвигом, даже несмотря на то, что двери уже открылись и закрылись, а из динамиков донёсся тихий механический голос, сообщающий о прибытии на место назначения.

«Двадцать четвёртый этаж,

осторожно, двери закрываются.»

Ким так и продолжает стоять в квадратной металлической коробке. Пространство вокруг него сжалось до границ холодных, неприветливых стен, отражающих тусклый свет. Звук собственного сердцебиения, оглушительный и навязчивый, пульсирует в ушах, отзывается болезненным эхом в висках, проникая в каждый уголок сознания. Это не просто ритм жизни, это отчаянный барабанный бой. Он смотрит в большое зеркало, занимающее целую стену перед ним. Зеркало отражает искажённую картину реальности, в которой Ким — единственный герой, но герой поверженный, испачканный, но не сломленный. Его глаза внимательно изучают собственное отражение, словно пытаясь найти ответ на мучительный вопрос: кто я сейчас? Чёрные пряди волос, обычно аккуратно уложенные, сейчас беспорядочно вьются, падая на глаза и закрывая обзор, но Ким не спешит их убирать. Может быть, ему хочется спрятаться за этой завесой, ускользнуть от ужаса, который он видит в зеркале, от боли, пульсирующей в каждой клеточке тела. Ворот белоснежной рубашки теперь безобразно скомкан, порван в нескольких местах и теперь испачкан бурыми пятнами крови. Кровь. Собственная кровь, размазанная по лицу, запекшаяся на щеках, под носом. Она липкая, неприятная на ощупь, но Ким не чувствует отвращения. Скорее, отстраненное любопытство, как к чему-то чужому, но неотъемлемо принадлежащему ему. Он видит свой распухший нос, неестественно красный, и с него, словно тяжелая алая слеза, стекает капля крови, оставляя влажный след на подбородке. И вдруг, словно вспышка света в тёмном туннеле, на искажённом болью лице появляется улыбка. Не радостная, не беззаботная, а странная, кривая, почти безумная улыбка человека, достигшего дна, но не утонувшего. Но, как ни парадоксально, от собственного вида, от трагикомичной картины, которую представляет собой его отражение, становится… смешно. Не истерично, не безудержно, а тихо, горько, с осознанием бессмысленности всего происходящего. Но смеяться почему-то не хочется. Смех застревает в горле, превращаясь в спазм, в комок, который душит, не давая вздохнуть полной грудью. Тэхён прикусывает внутреннюю сторону щеки, ощущая металлический привкус крови, и опускает голову, пряча взгляд за упавшей на лицо челкой. Взгляд скользит по отражению из-под нависших прядей, словно пытаясь отдалиться от этого измученного человека, отстраниться от него. Но зеркало безжалостно, оно показывает правду, не искажая и не приукрашивая. Это он, и никто другой. В голове, словно на большом экране, всплывают яркие образы Чонгука. Злого. Раздраженного. Гнев искрится в его темных глазах, каждое слово — вызов, угроза, оскорбление. Чонгук бросает омеге серьезный вызов, испытывает его на прочность, пытается сломить, унизить, подавить. И Ким слышит этот вызов, ощущает его всей кожей, каждой клеточкой своего тела. Он поднимает голову, откидывая с лица прядь волос. Смотрит прямо в зеркало, прямо в свои отражённые глаза. В них нет страха, нет мольбы, только холодное, расчётливое спокойствие и глухая, неугасимая ярость. Ребром ладони вытирает кровь с лица, ещё больше размазывая её, превращая багровые пятна в боевую раскраску. И растягивает губы в дьявольской улыбке. В этой улыбке — принятие вызова. В ней — готовность бороться до конца. В ней — обещание. Ким принимает вызов Чонгука. Сердцебиение уже не кажется таким оглушительным, отчаянным. Теперь это ритм битвы, уверенный, чёткий, наполненный злой энергией. Ким ощущает прилив сил, резкое пробуждение внутренней стали. Он не знает, что ждёт его за пределами этих металлических стен, не знает, чем закончится это противостояние с Чонгуком. Но сейчас, глядя на своё отражение, он понимает одно — он не сдастся. Он будет бороться. За себя. За память об отце. За то, что ему дорого. И дьявольская улыбка на его окровавленном лице — первое предзнаменование грядущей битвы. Битвы, в которой он будет устанавливать правила.

☾

Шум, донесшийся из коридора, прорезал тишину темной столовой, словно трещина на гладкой поверхности воды. Чимин, погруженный в ожидание и полумрак, мгновенно насторожился. В комнате царила почти осязаемая тишина, нарушаемая лишь тихим тиканьем часов где-то вдалеке, и эта тишина лишь подчеркивала нарастающее раздражение альфы. Он ждал Тэхёна. Поначалу задержка Тэхёна вызвала у Чимина лёгкое раздражение, быстро переросшее в упрёк. В его голове уже складывалась целая речь, полная справедливых, как ему казалось, замечаний. Он представлял себе сцену их встречи, где Тэхён появится на пороге, виновато опустив голову, а Чимин, скрестив руки на груди, произнесёт заранее продуманные строгие, но заботливые слова. Однако громкий звук из коридора, сменивший нарастающий шёпот тишины, мгновенно переключил внимание Чимина. Это был не просто звук упавшей вещи — это был глухой удар, словно что-то тяжёлое и массивное рухнуло на пол. Насколько помнил Чимин, в коридоре не было ничего, что могло бы произвести такой грохот. Разве что… разве что Тэхён каким-то невероятным образом умудрился опрокинуть шкаф, хотя это казалось совершенно невозможным. Тревога, как холодная волна, окатила Чимина. Забыв обо всех заготовленных речах и упрёках, он вскочил с места, резким движением руки нащупывая выключатель. Столовая, до этого погружённая в густой мрак, мгновенно залилась резким электрическим светом, отпугивая тени и разгоняя остатки раздражения. Чимин, не раздумывая ни секунды, вышел из столовой и направился к входной двери, откуда доносился пугающий шум. Коридор встретил его тишиной, но тишиной обманчивой, напряжённой, словно воздух наэлектризовался. Чимин включил свет и в коридоре и, облокотившись на дверной косяк, скрестил руки на груди, готовый к чему угодно, но не к тому, что увидел. На полу, прямо у входной двери, в неестественной позе, словно кукла, брошенная небрежной рукой, растянулся Тэхён. Вернее, то, что от него осталось. Внешне это, конечно, был омега, но вид у него был… обескураживающий. Тэхён лежал ничком, раскинув руки в стороны, словно пытаясь обнять пол. Лица не было видно, только темный вихрь растрепавшихся и спутавшихся волос частично закрывал шею и затылок. Запах алкоголя, резкий и неприятный, ударил в нос, заполняя всё вокруг. Стало понятно, что шкаф тут ни при чём. Чимин, отбросив все свои первоначальные намерения, смотрел на эту картину с нарастающим беспокойством и недоумением. Он ожидал увидеть кого угодно — уставшего, раздражённого, даже немного обиженного Тэхёна, но никак не это — бесформенное пьяное тело, раскинувшееся в прихожей, словно забытая вещь. — Настолько напился, что ноги не держат, и решил уронить себя в прихожей, даже не разувшись? — нарушил тишину голос Чимина, в котором, несмотря на обеспокоенность, прозвучали ироничные нотки. Он приподнял брови, ожидая хоть какой-то реакции от лежащего омеги. В глубине души теплилась надежда, что это какая-то глупая шутка, неудачная попытка привлечь внимание, что сейчас Тэхён вскочит, заливаясь смехом, и объяснит, что просто споткнулся и решил немного полежать. Но в ответ не последовало ни смеха, ни оправданий. Тэхён лишь слабо пошевелился, издав невнятное мычание, похожее на стон, и покачал головой, словно пытаясь отогнать назойливую муху. Он явно был не в состоянии произнести ни слова. Его состояние было гораздо хуже, чем предполагал Чимин. Это был не просто «небольшой перепил», это был полный, глубокий провал в алкогольное забытье. — Отстань, — раздался хриплый, слабый голос, едва различимый в тишине коридора. Тэхён снова мотнул головой, на этот раз более энергично, и попытался отвернуться, уткнувшись лицом в пол. — Чим, иди спать, я сам справлюсь. В голосе Тэхёна прозвучали нотки усталости и раздражения, но Чимин уловил и кое-что ещё — неприкрытую боль, просачивающуюся сквозь слои алкогольного опьянения. Игнорируя слова омеги, альфа широко улыбнулся, как будто услышал нелепую шутку, хотя на самом деле улыбка была скорее нервной, чем весёлой. Он закатил глаза, делая вид, что раздражён упрямством Тэхёна, и, подойдя к омеге, слегка толкнул его пальцем в плечо. Затем он опустился на корточки рядом, вглядываясь в спину лежащего. Ким вздрогнул от этого прикосновения, поморщился и не спешил подниматься. — Тэхён, давай поднимайся. Развалился, как бомж, — нарочито громко произнес Чимин, стараясь придать своему голосу оттенок легкой насмешки, как будто все происходящее было не более чем забавным недоразумением. Но внутри все сжималось от беспокойства. Когда шатен в ответ издал низкое утробное шипение, адреналин в крови Чимина подскочил. В голове Чимина промелькнула мысль о том, что сейчас Тэхён доведёт его до состояния «не трогайте, а то убьёт», и тогда его обнаглевшую задницу действительно ничто не спасёт. Но гнев быстро уступил место нарастающей тревоге. Тэхён осознавал, насколько опасно его раздражение для альфы, и, максимально пряча лицо, отворачиваясь от сосредоточенного взгляда напротив, соизволил с трудом приподняться и сесть, прислонившись спиной к входной двери. Его движения были медленными, неуклюжими, каждое из них, казалось, давалось ему с огромным трудом. Рык альфы, пытающегося воздействовать на нерадивого омегу феромонами, на протяжении всех этих неаккуратных манипуляций становился ниже, тише, и, кажется, рыжий волк внутри ликовал, чуть ли не виляя хвостом, как самый преданный пёс. Ироничная насмешка уступила место ласковой заботе. Раздражение исчезло, словно его и не было, растворившись под натиском нарастающего беспокойства и нежности. — Да ладно тебе, Тэ, все иногда перебирают с алкоголем, не стоит так убиваться. Давай я тебе помогу, — уже совсем другим тоном, мягким и успокаивающим, произнес Чимин. Пак треплет омегу по тёмной макушке, пока тот старательно прячет лицо в сгибе локтя, опираясь им на собственные колени. Тэхён мотает головой и скулит, словно раненый щенок, готовый умолять Чимина уйти, оставить его наедине со своим позором и болью. Он готов поклясться всем своим состоянием, что альфа сейчас ярко улыбается, глядя на него самым нежным взглядом, и ему, Тэхёну, не хочется разбивать ему сердце. В тот момент ранить нежные чувства Чимина казалось большим преступлением, чем собственная глупость. Тэхён знал, что за этой нежностью скрывается потенциальный ураган. Пак сначала взбесится, обнаружив, что с омегой что-то не так, бросится искать того негодяя, который посмел обидеть Тэхёна, потому что никогда не поверит в версию, что омега неаккуратен и сам врезался носом в бетонную колонну на подземной парковке. А потом начнётся гиперопека, хуже, чем у Сокджина, известного своей чрезмерной заботой. Джин, узнав об этом, утроит уровень контроля и заботы, не давая Тэхёну и шагу ступить без присмотра. А этого сейчас совершенно не хотелось. Голова и так раскалывалась от боли и стыда, а тут ещё и тройная доза гиперопеки. — Да, я понял. Больше так пить не буду, — Тэхён кивает, соглашаясь со всем, что, как ему кажется, думает Чимин. И как можно быстрее, насколько это возможно в его пьяном состоянии, встаёт, не поднимая головы. Опуская её к самой груди, словно пытаясь спрятаться от взгляда Чимина, от собственного позора, от всего мира. И пока Чимин замешкался, поражённый неожиданной покорностью, он пытается скрыться в ванной, надеясь смыть с себя позор и спрятаться от пристального взгляда альфы. Но, к сожалению, у пьяного омеги реакция гораздо хуже, чем у трезвого альфы, и Пак, мгновенно среагировав, подхватывает пошатнувшегося шатена, не давая ему снова упасть, и наконец смотрит прямо ему в лицо. И это лицо было далеко не идеальным. На переносице алела свежая ссадина, а нос начал синеть. Стало очевидно, что история про «немного перебрал» — лишь верхушка айсберга. — Тэхен, — голос альфы был едва слышен, губы беззвучно шевелились, произнося имя. — Что случилось с твоим лицом? Слова повисли в воздухе, наполненные беспокойством и долей недоверия. Это был вопрос, который мог бы уязвить даже самое раздутое эго, и, судя по тому, как расширились глаза Тэхёна, он отпрянул, словно физически отшатнувшись от самого вопроса, который, несомненно, попал в цель. Его зрачки, казалось, расширились, превратившись в идеальные круги размером с десятивоновую монету, отражая свет лампы. Он моргнул лишь для того, чтобы на мгновение прийти в себя, не обдумывая, не реагируя каким-либо осмысленным образом, просто чтобы снова широко раскрыть глаза. Между его бровями появилась морщинка, взгляд метнулся и остановился на карих глазах, которые смотрели на него в ответ. В течение добрых десяти секунд Тэхён был мастером по части замедленной реакции. Его взгляд метался то влево, то вправо, бегая по комнате, словно объяснение его искажённого лица было приклеено где-то на обоях или, может быть, пряталось среди аккуратно разложенных подушек на диване. Его рот слегка приоткрылся, затем закрылся, затем снова приоткрылся — безмолвная пантомима человека, отчаянно ищущего правильные слова или, может быть, вообще любые слова, чтобы разрядить обстановку. Это было представление, достойное немого кино, комический балет уклонения и внутренней паники. Медленно, но неизбежно до него дошло, что не было никакого логичного пути к отступлению, никакого красноречивого объяснения, которое волшебным образом сотрёт припухлость на его скуле или выпрямит слегка искривлённый нос. И в этот момент осознания, подпитываемого чистой, неподдельной паникой, он бросился бежать. Внезапный отчаянный рывок в сторону ванной был не столько проявлением хитрой стратегии, сколько первобытной реакцией бегства, перешедшей в овердрайв. Это был шаг, рождённый отчаянием, ставка на призрачный шанс, что запертая дверь может, просто может, стать временным убежищем от всё более обеспокоенного — и потенциально гневного — взгляда альфы. — Не сработает, — пророкотал голос Чимина, в котором слышалось веселье и явное отсутствие удивления. Он уже видел эту уловку. Недовольный альфа неторопливо последовал за ним, и его шепот сменился низким, игривым рычанием, которое преследовало Тэхёна по короткому коридору. Побег на самом деле был иллюзией. Тэхён мог бы сбежать из квартиры, из здания, возможно, даже с планеты, но Пак Чимин всё равно бы его выследил. Он обладал упорством, граничащим с легендарным, особенно когда дело касалось благополучия омеги — даже если эта омега в данный момент вела себя как загнанный в угол, хоть и слегка неуклюжий, кролик. То, что началось как безобидный вопрос, мягкое «что случилось?», превратилось в нечто большее. Теперь это быстро перерастало в полноценный допрос с серьёзным, слегка пугающим выражением лица, которое Чимин приберегал для действительно вопиющих проступков — например, для драки, которую он пытался скрыть. Рефлексы Чимина были быстрее, отточенные годами… ну, чем бы ни занимались альфы, чтобы отточить свои рефлексы. Прежде чем Тэхён успел полностью ухватиться за дверную ручку ванной, пальцы Чимина сомкнулись на воротнике его пальто, хватка была на удивление крепкой. Резко и решительно потянув, он оттащил Тэхёна назад, эффективно пресекая попытку побега и не слишком мягко возвращая его в исходное положение. Чимин не ослаблял хватку, его взгляд был непоколебим и прикован к лицу Тэхёна. Он терпеливо ждал хоть какого-то искреннего отклика, помимо панического бегающих глаз и отчаянных попыток сбежать. В ответ он услышал низкое гортанное шипение, больше похожее на шипение испуганной кошки, чем на раскаяние омеги. В тот момент Тэхён напоминал дикого котёнка с вздыбленной шерстью и защитным оскалом. Его зубы, поразительно белые на фоне слегка покрасневших щёк (и тревожно-фиолетового румянца на них), обнажились в безмолвной угрозе. Он неопределённо махнул рукой в сторону Чимина — слабый, почти комичный жест неповиновения, явно не желающий ничего объяснять. Тишина была густой и тяжёлой, её нарушали только всё более поверхностные вдохи Тэхёна и слабый скрип его пальто под твёрдой хваткой Чимина. Противостояние казалось одновременно абсурдным и крайне серьёзным — два существа, вступившие в безмолвную битву характеров, один требовал ответов, другой был полон решимости не давать их. Наконец, когда напряжение стало невыносимым, Тэхён резко замолчал. Казалось, из него ушла вся неистовая энергия, сменившись внезапным, почти театральным спокойствием. Он сделал глубокий вдох, слегка ссутулив плечи, и голосом, в котором звучала мученическая покорность, заявил: — Смотри, — Тэхен сделал эффектную паузу, растягивая предвкушение, прежде чем продолжить с многозначительным вздохом: — Царапина на коленке. И с этим заявлением мастер уклонения от темы применил свою грандиозную, хотя и слегка жалкую, отвлекающую тактику. Он опустил взгляд, с натренированной лёгкостью сменив яростное неповиновение на ранимую уязвимость. С размахом он драматично вытянул ногу, демонстрируя Чимину предполагаемый источник своего беспокойства — содранное колено, видневшееся сквозь небольшую дырку в джинсах. Его выражение лица было тщательно продуманной смесью боли и уязвлённой гордости, безмолвной мольбой о сочувствии и, будем надеяться, о смене темы. И, к чести Тэхёна, это почти сработало. Хватка Чимина ослабла, его внимание на мгновение переключилось. Он опустил взгляд, оценивая нанесённую травму. Он действительно увидел царапину, незначительную ссадину, на которую в обычных обстоятельствах вряд ли обратили бы внимание. Но это были не обычные обстоятельства. Царапина на колене была вопиющим отступлением от темы, отчаянной попыткой отвлечь внимание от гораздо более серьёзной проблемы — явно повреждённого лица Тэхёна. Однако доли секунды замешательства было достаточно для Тэхёна. С быстротой атакующей гадюки (пусть и с синяком на лице и ободранным коленом) он вывернулся из ослабевшей хватки Чимина, не слишком нежно толкнув альфу плечом в грудь. Это был не слишком сильный толчок, но его хватило, чтобы создать необходимое пространство. Без малейших колебаний, без тени вины или раскаяния Тэхён снова бросился к двери ванной, нащупывая пальцами ручку. На этот раз удача, а может, и сам абсурд ситуации, были на его стороне. Ручка повернулась, щёлкнул замок, и дверь с удивительной лёгкостью распахнулась внутрь. Он забрался внутрь, практически ввалившись в комнату, и с громким стуком захлопнул дверь. Громко щёлкнул замок, воздвигнув между ним и настойчивым альфой непреодолимую, хотя и временную, преграду. По другую сторону двери в ванную стоял Чимин, на мгновение ошеломлённый наглостью этого манёвра. Он слишком долго смотрел на закрытую дверь, и на его лице медленно расплылась улыбка, когда он осознал всю абсурдность ситуации. Он покачал головой, и с его губ сорвался тихий смешок. Омега был неисправим. Совершенно, абсолютно неисправим. — Тэхен, — голос Чимина, в котором теперь слышались веселье и насмешливое раздражение, донёсся из-за закрытой двери. — У тебя сломан нос, а ты беспокоишься из-за царапины на колене! Он прислонился к дверной раме, и его смех перешёл в тихое хихиканье. Он знал, что Тэхён его слышит, знал, что этот театральный побег был лишь временной отсрочкой, в лучшем случае тактикой затягивания времени. Он также знал с уверенностью, которая засела глубоко в его душе, что на самом деле он не злился. Беспокоился, да, несомненно. Был раздражён, безусловно. Но злился ли он? Нет. Только не на Тэхена. Ситуация была нелепой, несомненно, комичной. Образ Тэхёна, который в одну минуту был напыщенным и свирепым, а в следующую драматично притворялся раненым, был почти чрезмерным. Чимин оттолкнулся от дверной рамы, и на его лице вместо улыбки появилось задумчивое выражение. Он знал, что если сейчас он выломает дверь в ванную, то только усугубит ситуацию, превратив её в полномасштабную битву характеров. И хотя он был уверен, что выиграет эту битву, он также знал, что на самом деле это ничего не решит. Избегание Тэхёна было связано не только с желанием избежать выговора; это было связано с чем-то более глубоким, с чем-то, что Паку нужно было аккуратно вытянуть наружу. Он знал, что Тэхён ненавидел, когда с ним нянчились, ненавидел казаться слабым или уязвимым. Его показная бравада, его попытки уйти от разговора часто были просто тщательно продуманными щитами, призванными защитить его от проявления любых признаков слабости. Чимин отошёл от двери ванной, давая Тэхёну пространство, которого тот, казалось, так отчаянно жаждал. Он знал, что тишина будет более действенной, чем любой повышенный голос, любая вынужденная конфронтация. Он позволит Тэхёну побыть в уединении. Пусть он соберется с мыслями, пусть осознает, что случилось с его лицом, и, надеясь, просто надеясь, что в конце концов он выйдет, готовый поговорить. Он направился на кухню. Сделает чай, может быть, с успокаивающей ромашкой, и подождёт. В глубине души он знал, что Тэхён не будет прятаться вечно. И когда он наконец-то выйдет, Чимин будет рядом, готовый выслушать, готовый утешить и, да, может быть, слегка поддразнить из-за носа с размером с картошку и невероятно драматичной царапины на коленке. Потому что, несмотря на слегка искривлённый нос и талант к театральным увёрткам, Тэхён всё равно был и всегда будет Лидером и его несносным младшеньким, и иногда немного смеха — лучшее лекарство.