Легенда о семи псах востока

Огни ресторана «Сирена» мягко мерцали в полумраке, отражаясь в гранях хрустальных бокалов. За окнами уже опустилась ночь, окутав город тёмным покрывалом, расшитым тысячами далёких огней. Вывеска ресторана была погашена — сегодня заведение было закрыто для посетителей. Воздух был наполнен ароматами изысканных блюд, тихим джазом, звучавшим едва слышно, и неосязаемым, но плотным флером дружбы, что очень быстро завязалась между присутствующими. Тэхён задумчиво водил пальцем по краю бокала с красным вином, создавая тихий, почти неуловимый звон. Его глаза были полуприкрыты, словно он прислушивался к чему-то, что слышал только он один, — может быть, к ритму собственного сердца или к тихой песне ночного города за окном. — Знаете, — нарушил он тишину, его голос был мягким, бархатным, идеально вписывающимся в атмосферу вечера, — иногда мне кажется, что в такие моменты время останавливается. Мы здесь, вместе, как будто весь мир снаружи перестал существовать. Хосок, сидевший напротив, откинул голову назад и рассмеялся, звонко и заразительно, как колокольчик. Он был воплощением солнечного света даже в полумраке ресторана. — Ты опять за своё, философ! — воскликнул он с притворным негодованием, но его глаза при этом излучали тепло. — Давайте просто наслаждаться моментом, не пытаясь разложить его на атомы и найти в нём великий смысл! Кстати, Сокджин, передай мне эти потрясающие закуски! Мой желудок требует немедленного философского насыщения! Сокджин с притворным негодованием покачал головой, тщательно вытирая уголки губ салфеткой. Его движения всегда были немного театральными, что добавляло очарования его личности. — Ты уже съел половину тарелки, ненасытное создание! — строго сказал он, но тут же улыбнулся своей фирменной широкой искренней улыбкой. — Оставь что-нибудь и для нас, простых смертных. Он демонстративно, медленно и грациозно отодвинул блюдо с закусками в сторону от Хосока, вызвав волну смеха. Хосок тут же предпринял ответную «атаку», пытаясь дотянуться до него вилкой. — Вы как дети, честное слово, — улыбнулся Намджун, наполняя бокалы тёмно-рубиновым вином. Его взгляд скользил по каждому с нежностью и пониманием. — Хотя, наверное, за это я вас и люблю. Никакой серьёзности, никаких проблем — только дружба и хорошее вино в пятницу вечером. Чимин, самый тихий из всех пятерых в этот вечер, сидел рядом с Тэхёном. Он лишь тихо улыбался, наблюдая за перепалкой Хосока и Сокджина, время от времени бросая короткие, едва уловимые взгляды на Тэхёна. В отличие от Тэхёна, погружённого в свои мысли, молчание Чимина было другим — наполненным, внимательным. Он словно впитывал каждое слово, каждый смех, каждый жест, сохраняя их где-то глубоко внутри. По его лицу было трудно понять, о чём он думает, но лёгкий румянец на щеках и блеск в глазах выдавали его внутреннее возбуждение. Он отпил немного воды, осторожно поставил стакан и потянулся за своим бокалом вина. — За нас? — предложил он, его голос был тихим, чуть хрипловатым, но искренним. Он поднял бокал к свету, позволяя вину играть бликами. — За нас! — хором отозвались остальные, и их голоса слились в тёплый, радостный звук. Звон бокалов разнёсся по затихшему ресторану, вторя тихому джазу. Этот звук был идеальной кульминацией момента — лёгкий, чистый, напоминающий о хрупкости и в то же время о силе связи, объединяющей их. После тоста разговор потек рекой, перескакивая с одной темы на другую — от забавных воспоминаний из далёкого прошлого до планов на будущее, от обсуждения фильмов и музыки до лёгкого флирта между Сокджином и Намджуном. Хосок рассказывал какую-то уморительную историю из своей студенческой жизни, жестикулируя так энергично, что чуть не опрокинул бокал. Сокджин с присущей ему грацией тут же подхватил его. — Аккуратнее, Солнышко, это не вода из-под крана! — Намджун слушал с улыбкой, вставляя меткие комментарии, которые заставляли всех смеяться ещё сильнее. Чимин по-прежнему в основном слушал, но с его лица не сходила улыбка. Иногда он вставлял короткие реплики, которые всегда попадали в точку, или тихо смеялся, прикрыв рот рукой. И время от времени, когда Тэхён тоже отвлекался от своих размышлений и вступал в разговор, взгляд Чимина невольно обращался к нему. Тэхён постепенно вышел из задумчивого состояния. Вино и уютная атмосфера сделали своё дело. Он подхватывал темы, шутил, его квадратная улыбка освещала лицо. Но даже когда он активно участвовал в беседе, его взгляд иногда тоже находил Чимина. Это были мимолетные моменты, доли секунды, когда их взгляды встречались через стол, и в этом взгляде тоже проскальзывало нечто особенное. Это было тихое эхо того звона бокалов, той остановки времени, о которой говорил Тэхён, — их собственное сокровенное эхо. Чем дольше длился вечер, тем уютнее становилось в зале. Городские огни за окном превратились в абстрактную картину, мерцающую и манящую. Друзья перемещались, менялись местами, кто-то пересаживался на диванчик у окна, чтобы лучше видеть город. В какой-то момент Намджун поднялся, чтобы ответить на телефонный звонок, и вышел в коридор. Хосок и Сокджин затеяли спор о том, кто лучше готовит пасту карбонара, их голоса звучали оживлённо и весело. В этот момент за столом остались только Тэхён и Чимин. Тишина, окутавшая их двоих, была иной, нежели общая тишина ресторана в начале вечера. Это была их тишина, комфортная, наполненная недосказанностью. Тэхён повернул голову и посмотрел на Чимина. Его глаза, обычно полные глубоких мыслей или игривого блеска, сейчас были мягкими и тёплыми. — Ты сегодня такой тихий, Чимми, — сказал он, используя ласковое прозвище, которое звучало особенно нежно в его устах. — Что-то случилось? Или ты просто «слушаешь», как я в начале? Чимин вздрогнул, словно его застали за чем-то неприличным. Он оторвал взгляд от окна и встретился глазами с Тэхёном. На его щеках снова появился лёгкий румянец. — Нет, ничего не случилось, Тэ, — ответил он чуть более низким, чем обычно, голосом. — Просто… здесь хорошо. С вами. Наблюдать за вами. Он замялся. Сказать правду было слишком страшно, слишком рискованно. Правда заключалась в том, что он был тихим, потому что каждый раз, когда он смотрел на Тэхёна, его сердце замирало, а мысли путались. Годы дружбы создали прочную стену, но эта стена уже давно дала трещину. Он начал видеть в Тэхёне не просто друга, а кого-то… желанного. И это осознание пугало и завораживало одновременно. Но ещё Чимин помнил: Тэхён никогда его не полюбит, потому что сердце омеги принадлежало другому. Тэхён пристально посмотрел на него. Казалось, он пытался прочесть его мысли, заглянуть за завесу его обычной сдержанности. — Наблюдать за нами? — он улыбнулся, но в его улыбке не было насмешки, только мягкое любопытство. — А что ты видишь, когда наблюдаешь? Чимин сделал глоток вина, чтобы выиграть время. Его рука слегка дрожала. Как ответить на этот вопрос? Как сформулировать то, что он видит — не клоунаду Хосока и Сокджина, не спокойствие Намджуна, а его, Тэхёна? Как он видит его руки, держащие бокал, его глаза, наполненные светом свечей, его улыбку, которая заставляет мир вокруг становиться ярче? — Я вижу… — начал Чимин, его голос был едва слышен. — Я вижу, как мы меняемся и остаёмся прежними одновременно. Я вижу, как крепко мы связаны, даже когда спорим или дурачимся. И я вижу… как важно иметь вас в своей жизни. Он поднял глаза, и на этот раз их взгляды встретились без притворства. В глазах Чимина была такая глубина и искренность, что у Тэхёна перехватило дыхание. Он протянул руку через стол и накрыл ею руку Чимина. Кожа Чимина была тёплой и мягкой. — И ты важен, Чимми, — тихо сказал Тэхён, его голос был таким же нежным, как прикосновение. — Очень важен. Чимин замер. Он почувствовал, как жар разливается по всему телу. Его взгляд метался между глазами Тэхёна и их соединёнными руками. Внезапно Хосок громко рассмеялся, и звук его смеха ворвался в их интимное пространство, напомнив о присутствии других людей. Чимин быстро отдёрнул руку, как ошпаренный. Тэхён тоже убрал свою руку, но на его лице осталась мягкая, понимающая улыбка. Хосок и Сокджин, наконец насытившись спором и закусками, подошли к столу, за которым сидели Тэхён и Чимин. — О чём вы там шепчетесь? — весело спросил Хосок. — Делитесь философскими откровениями или планами по завоеванию мира? — Да так, ни о чём, — небрежно ответил Тэхён, хотя его глаза всё ещё сияли. — Просто наслаждались тишиной, — добавил Чимин, его голос звучал почти нормально, но внутри всё дрожало. Намджун вернулся, и разговор снова стал общим, лёгким, наполненным шутками и воспоминаниями. Они говорили о том, как много прошли вместе, как поддерживали друг друга в самые трудные моменты, как радовались успехам друг друга.

☾

Ровно в час тридцать по местному времени двери ресторана «Сирень» широко распахнулись, выпуская в прохладную летнюю ночь шум и запахи изысканной еды. Оттуда вышли изрядно выпившие Вороны. Они ждали машину, которая должна была отвезти их по домам после долгого и приятного вечера. Ночь была в самом разгаре, чернильное небо усыпано редкими, слишком тусклыми для городского сияния звёздами. Воздух был свеж и наполнен ароматами летнего города — бензином, влажным асфальтом после недавнего полива, отдалённым запахом цветущей липы. — Я не хочу, чтобы этот вечер заканчивался, — признался Чимин, запрокидывая голову и глядя на звёздное небо, которое, несмотря на свою блёклость, всё равно завораживало. — Он и не заканчивается, — философски заметил Тэхён, пошатываясь на месте. Он, пожалуй, был самым выпившим из всех. — Он просто становится частью наших воспоминаний. И когда-нибудь мы будем сидеть вот так же, может быть, уже седые и морщинистые, и говорить: «А помните тот вечер в «Сирене»…» — Когда Хосок пролил вино на белую рубашку Намджуна! — закончил Сокджин с громким смехом, театрально указывая на смущённого Хосока. — Эй, это был несчастный случай! — возмутился он, делая вид, что поправляет невидимое пятно на рукаве. — Я ведь сразу предложил химчистку! Они рассмеялись все вместе, стоя в кругу под ярким уличным фонарём. Свет дрожал вокруг их счастливых лиц. Пять друзей, пять разных судеб, связанных невидимыми, но прочными нитями дружбы. У каждого свои проблемы, свои радости, но здесь, сейчас, они были просто самими собой, освобождёнными от груза повседневности. — Тэхён, боже мой, постой спокойно, пока я провожу парней, — сказал Чимин, подходя к омеге и слегка хлопая его по плечу. Тэхён зачёсывает пятернёй волосы назад, открывая лоб. В ярком свете фонаря видно, что в его глазах не только весёлое опьянение, но и глубокая усталость. Они смогли хорошо отдохнуть: громко смеялись, наливали в бокалы самые лучшие напитки, пробовали еду, которую давно хотели. Кажется, накопленный за всё это время груз наконец-то свалился с их плеч, и дышать стало заметно легче. Но это было временное облегчение, как глоток свежего воздуха перед погружением на глубину. — Хорошо, — кивнул Тэхён, стараясь выпрямиться. Ноги немного гудели, а голова гудела по совершенно другой причине. Омега стоит на самом углу заведения, чуть в тени, пока Чимин и остальные обнимаются на прощание, обещая созвониться завтра. Нельзя сказать, что он напился до беспамятства и теперь не контролирует себя. Алкоголь лишь немного ослабил его бдительность, притупил остроту чувств, но основа осталась прежней. Правильнее будет сказать, что Тэхён безбожно устал. Не просто физически, а каждой клеточкой своего существа. Он устал от города, от шума, от постоянного напряжения, от необходимости быть кем-то другим. Теперь он хотел только одного — проспать следующие сорок часов где-нибудь, где нет будильников, нет дедлайнов, нет чужих ожиданий. Сон — это драгоценность, которой он не обладал в полной мере уже очень давно. Небо над головой было усыпано тысячами мелких звёзд, сияющих слишком тускло по сравнению с тем, что было в ту ночь у амбара. Тэхён вспомнил поездку за город, подальше от светового загрязнения, где Млечный Путь казался осязаемым, а воздух пах землёй и травами. Кажется, если бы Киму было позволено всё закончить, бросить всё, то он бы, не раздумывая, купил домик на опушке глухого леса и жил бы там, не возвращаясь обратно в шумный мегаполис. В одиночестве. Или… нет, не совсем. Просто в тишине. В голове Тэхёна было шумно. Этот шум не был звуком машин или голосами друзей, это был внутренний гул, давящий на виски, как обруч. И кто-то усердно, прилагая все усилия, закручивал болтики, все сильнее сдавливая виски. Алкоголь, казалось, лишь усиливал этот эффект, не принося облегчения, как обычно. Голова пульсировала в унисон с сердцем. В горле встал ком, внезапно и резко, словно кто-то схватил его за горло изнутри. Тело обдаёт жаром — горячая лава растекается по венам от сердца к рукам и ногам. Кончики пальцев подрагивают, немеют. А затем, в один прекрасный момент, на его тонкой шее почувствовались холодные руки, сомкнувшиеся кольцом и перекрывшие доступ к столь необходимому сейчас кислороду. Удушье нарастало. Воздух не поступал в легкие. Мир перед глазами поплыл, яркие огни фонарей превратились в расплывчатые пятна. Омегу тошнило. Безбожно и дико тошнило — весь ужин просился наружу с невероятной силой. Оставаться здесь, стоять под фонарем, теряя то ли сознание, то ли задыхаясь, то ли выворачивая желудок перед друзьями и ожидающими машинами, было немыслимо. Это было слишком. Слишком унизительно. Почему-то самым правильным решением в тот момент было свернуть в этот несчастный, сырой и тёмный переулок, который виднелся в паре метров от них. Он был узким, заставленным мусорными баками, пах сыростью и чем-то кислым. Идеальное место, чтобы исчезнуть на пару минут. Если и избавляться от еды в желудке, то не при всех. — Я отойду на секунду, — прохрипел Тэхён, махнув рукой в сторону переулка. Он даже не стал дожидаться ответа Чимина, чьи слова о том, что нужно стоять ровно, уже тонули в нарастающем шуме в голове. Он быстро пересек узкую полосу тротуара и нырнул в темноту переулка. Переулок был именно таким, каким он его себе представлял, — узкий, вонючий, освещённый лишь тусклым светом, проникающим с улицы. Высокие стены зданий по обеим сторонам казались давящими. Тэхён сделал несколько шагов вглубь, подальше от обзора с улицы, и остановился, опираясь рукой о холодную шершавую кирпичную стену. Голова кружилась, тошнота накатывала волнами. Он согнулся пополам, глубоко вдыхая мерзкий воздух переулка, пытаясь унять спазмы в горле. Его тело дрожало. — Ну-ка, ну-ка, посмотрите, что у нас здесь. Милая маленькая омега, совсем одна. Тэхён резко выпрямился и развернулся лицом к голосам. У входа в переулок стояли четыре фигуры, силуэты которых вырисовывались на фоне тусклого света, проникавшего с главной дороги. Четыре альфы. Резкий запах дешёвого алкоголя и застарелых сигарет ударил ему в нос, волна едких испарений мгновенно развеяла остаточную тошноту. Физический дискомфорт внезапно сменился леденящей волной страха, первобытной реакцией, которая пронзила его, как лёд. Он не боялся альф в целом; он знал, что сможет постоять за себя в честном бою. Но хищный блеск в их глазах, то, как они смотрели на него с неприкрытым голодом, парализовали его. Он чувствовал себя незащищённым, уязвимым, его тщательно выстроенный фасад рушился перед лицом их явного интереса. — Я… Я альфа, — запнулся он, слова застряли у него в горле, прозвучав слабо и неубедительно даже для его собственных ушей. Отчаяние придало голосу глухое эхо, когда он повторил: — Альфа. Я альфа. Тошнота полностью исчезла, вытесненная ледяным приливом адреналина. Кровь прилила к лицу, холодный огонь разлился по венам. По телу пробежала дрожь, мелкая, непроизвольная, выдававшая страх, который он отчаянно пытался скрыть. Кожа покрылась тонким слоем холодного пота. — О, да ладно тебе, малыш. Не надо нам этого, — ухмыльнулся дородный темноволосый альфа, хищно облизывая губы. Он наклонился ближе, вторгаясь в личное пространство Тэхёна, и, раздув ноздри, глубоко вдохнул, жадно вдыхая запах. — Ваниль, — выдохнул он, и в его груди зародилось низкое рычание. — Ваниль на многие мили вокруг. Мы шли по твоему запаху всю дорогу сюда. Из толпы донёсся хор грубого смеха, лишённого юмора, но наполненного угрозой и предвкушением. Они медленно и целенаправленно приближались, их глаза блестели в тусклом свете. Тэхён инстинктивно отпрянул, попятился, ударившись плечами о холодный влажный кирпич стены переулка. Он оказался в ловушке. Омега прижался к шершавой поверхности, отвернув голову от их пристальных взглядов, от их голодных, жадных носов. — Не стесняйся, малышка, — промурлыкал другой альфа, его голос был полон намёков. — Мы просто хотим немного поиграть. Потом, может быть, мы отведём тебя домой к маме. Грубые, покрытые грязью руки потянулись к нему, хватая за белоснежную рубашку. Первый альфа провёл толстым пальцем по шее Тэхёна, его прикосновение было собственническим, территориальным, словно он очерчивал границы, разделяя Тэхёна между членами своей банды. Эта часть — для него, а эта — для остальных. Его рука опустилась на ключицу Тэхёна, тяжёлым грузом давя на хрупкие кости. Ткань под его пальцами смялась, а затем резко порвалась. Маленькие чёрные пуговицы рассыпались по грязному тротуару, катились в тень, исчезали в голодной темноте переулка. Воздух сгустился от угрозы, смех альф эхом разносился вокруг, заключая его в ужасающую звуковую ловушку надвигающегося насилия. Он был загнан в угол, беззащитен и совершенно один. — Отвалите, — слово вырвалось из горла грубее, чем Тэхен хотел. Его глаза с золотистыми крапинками, широко раскрылись и сверкали смесью ужаса и неповиновения. В голове билась безумная мысль: «Не трогай меня, это не ваше». Он вздрогнул, когда тени приблизились, и по его телу пробежала внезапная сильная дрожь. Его расстёгнутая рубашка соскользнула с одного плеча, обнажив полоску безупречной бронзовой кожи. Дикий блеск в глазах альф, казалось, выбил из-под ног Тэхёна последние остатки твёрдой почвы, и он споткнулся, соскользнув по стене, пока не сжался в комок, подтянув колени к груди и крепко обхватив себя руками. — Убирайтесь, — прорычал он низким голосом, вырвавшимся из глубины его существа, настоящим рычанием, первобытным и предупреждающим. Это был голос омеги, который каким-то образом ориентировался в мире с уверенностью альфы, редко проявляя уязвимость. Но здесь его неповиновение казалось хрупким, как бумага. Казалось, это лишь забавляло окруживших его мужчин. Они образовали неровный полукруг, отрезая ему любую надежду на побег. Оставалось только кричать — наверняка Чимин его услышит. Он сделал глубокий, прерывистый вдох, готовый издать крик, который разорвал бы ночь. Но альфы были умнее и жесточе. — Думаешь, я позволю тебе кричать? Рыжеволосый альфа оказался рядом внезапно. Тёплая грубая рука зажала Тэхёну рот, заглушая звук. Он наклонился, оказавшись невероятно близко, и вдохнул запах, который усиливался с каждым паническим ударом сердца Тэхёна. Ваниль, острая и сладкая, теперь с примесью едкого привкуса страха. Он облизнул губы, а затем медленным, пошлым движением провёл языком по горячей коже за ухом Тэхёна, пробуя её на вкус. — Боже, ты невероятен, — промурлыкал он, и в его груди заурчало. — Повеселись с нами, и всё будет хорошо. По группе прокатился тихий смех, мужчины обменивались понимающими взглядами. Ситуация была одновременно мрачно-юмористической и пугающей. Это действительно был Ким Тэхён, необузданный, внушающий странное уважение и даже страх. И всё же он был загнан в угол, как любая обычная добыча. Рыжеволосый альфа гортанно зарычал, снова облизывая губы. Сладкая, очень сладкая ваниль задержалась на его языке. Этим наслаждением хотелось наслаждаться, растягивать его. Этот чёртов омега опьянял! Он сводил их с ума, отбрасывая в сторону разум, позволяя первобытным инстинктам взять верх. И никто, казалось, не собирался останавливаться. Второй альфа, широкоплечий и бритый налысо, схватил Тэхёна за подбородок, грубо запрокинув его лицо. На губах омеги блестели остатки вишневого бальзама — приятное зрелище. Альфа, сверкая глазами от неприкрытого восторга, обвел кончиком языка контур губ Тэхена, слизывая блеск. И это было восхитительно. Вишня в сочетании с натуральной ванилью — божественно. Величайшее везение. Они наслаждались, их глаза горели злобным удовольствием. В взглядах плясали дьяволы, искры летели во все стороны. Но в золотисто-карих глазах Тэхёна огонь потух, словно утонул в океане отчаяния. Однако в них не было и намёка на слёзы. Он просто смотрел, как загнанный в угол зверь на грани отчаяния. Безмолвный крик, едва слышный шёпот вырвался из его груди, словно бабочка, попавшая в ловушку и бьющая крыльями. Чимин должен заметить, что Тэхён ушёл. Он должен прийти. Время, казалось, растянулось или, может быть, вовсе остановилось, его разум превратился в смятый лист бумаги. — Чонгук… Помоги. Он почти беззвучно протянул о помощи, произнося слова одними губами. Тэхён выкрикнул имя альфы, молясь, чтобы тот пришёл. Почему Чонгук? Почему его разум ухватился за него как за спасение? — Кого ты там зовёшь? — ухмыльнулся рыжий альфа, слегка отстранившись, хотя его рука по-прежнему тяжело лежала на шее Тэхёна. — Лучше молчи. Или хотя бы постанывай. Твоя пустая болтовня раздражает. Альфы ухмылялись, протягивая руки к дрожащему телу, желая получить свою долю. Чистый природный запах был мощным афродизиаком, вытесняющим последние остатки здравого смысла. Рука рыжеволосого альфы соскользнула с шеи Тэхёна и опустилась ниже. Он потянулся к пряжке ремня Тэхёна, посчитав её ненужным препятствием. По переулку эхом разнеслось низкое рычание, глубокое и раскатистое. Оно не было человеческим. Это был совершенно неоспоримый звук зверя. — Убери от него руки. Этот омега — мой. Альфы замерли. Рука рыжего так и зависла на пряжке ремня омеги.

ЗА ДЕСЯТЬ МИНУТ ДО ЭТОГО

Вечер окутывал Сеул, у входа в высокое безликое офисное здание на противоположной стороне от Сирены, теряющееся в сумерках, стоял Чонгук. Он стоял молча, сверля настырным взглядом дверь с табличкой «Для персонала». Пар изо рта выходил небольшими облачками, смешиваясь с сизым дымом сигареты, которую он держал между тонкими пальцами. Он курил, выпуская дым сквозь приоткрытые губы, теряясь во времени и пространстве, которые словно сжались до этого единственного момента ожидания. Третья сигарета за последние сорок минут — верный признак того, как сильно он волновался. Волнение было незнакомым, острым, почти физической болью в груди, которую он привык гасить либо яростью, либо абсолютным контролем. Сейчас не получалось ни то, ни другое. С момента первой встречи с Ким Тэхёном прошла, казалось, целая вечность. Тогда, среди блеска стали и холодного расчётливого этикета делового мира, они столкнулись — два альфы, два хищника, мгновенно распознавшие друг в друге угрозу. С тех пор было много моментов, в основном не самых приятных. Стычки, взгляды через переполненный зал, слова, брошенные как камни, попытки подставить друг друга. Это была война, холодная и безжалостная, и Чонгук гордился каждой своей победой над Ким Тэхёном, своим злейшим врагом. Но все эти моменты, эта вражда останутся не чем иным, как одним из тяжёлых воспоминаний, к которым не хотелось возвращаться. Это были осколки памяти, острые и опасные, по которым альфа танцевал босиком, чувствуя, как они впиваются в кожу. В такие моменты Чонгуку хотелось кричать, потому что, несмотря на всю горечь и боль, он помнил абсолютно всё. Помнил не только вражду, но и странные, необъяснимые проблески чего-то другого. Помнил смазанный поцелуй — миг безумия посреди хаоса, который он так тщательно пытался стереть из памяти, но который всё же остался, словно клеймо. И помнил, как его собственные мысли утопали в воспоминаниях о Тэхёне. Тэхёне, который был альфой, его злейшим врагом, и в то же время… чем-то совершенно другим. Ким был разносторонним человеком — Чон понял это, наблюдая за ним. И каждый день — новое открытие. Его забота о тех немногих, кого он подпускал близко, сочеталась с демонстративным, невысказанным наплевательством, которое он излучал всем своим видом, откинувшись в кресле и глядя на мир сквозь полуприкрытые веки. Впервые увидев Кима в зале суда, с его необычной осанкой и взглядом, полным скрытой меланхолии, Чонгук подумал, что он герой какого-то старого и пыльного романа, заблудившийся в современности. Но на самом деле всё оказалось гораздо проще и сложнее одновременно: Тэхён не был героем в классическом понимании этого слова — он казался обычным мальчишкой, потерявшимся в вихре скоротечного времени, пытающимся найти своё место. И это был тот самый логос, та самая суть, которая навязчиво преследовала альфу изо дня в день. Хотелось понять, разузнать и наконец разложить по полочкам весь рой собственных противоречивых мыслей о нём. В жизни Чона этот человек стал чуть ли не самым главным героем: он в одно мгновение перевернул всё с ног на голову, распахнул настежь его привычно закрытую душу. Заставил поверить в существование чего-то такого, что он всегда отрицал, чего-то, что всем остальным казалось нереальным. Раньше, глядя на его порой наивный взгляд, Тэхён казался этаким большим ребёнком, смотрящим на мир своими блестящими глазами сквозь призму сказок. Но с каждым новым днём, узнавая его всё больше, читая как книгу, Чонгук понял: он вовсе не мальчишка. Он был взрослым, закалённым человеком, чья кажущаяся лёгкость была лишь защитным механизмом. И подобрать какую-то одну ассоциацию к Киму было невозможно, но можно было с уверенностью сказать, что он готов пожертвовать многим, если не всем, ради тех, кто ему действительно дорог. Чонгук видел это, чувствовал это в нём. Тэхён всегда примет удар на себя. Он будет ехидно улыбаться своей знаменитой квадратной улыбкой самой смерти, глядя ей в глаза, и плевать ей в лицо, если это спасёт кого-то, кого он любит. Он был рассудительным и закалённым жизнью — пусть Чонгук и не знал всей истории, но понял: Ким пережил достаточно, чтобы стать тем, кем он является сейчас. Он сам себя создал, выковал из боли и потерь и никому не позволит это разрушить. Но Чон очень постарается. Так сильно он хотел отомстить за… что именно? За поражение? За нанесённую рану? За то, что его мир пошатнулся? И, кажется, чем больше альфа узнавал об этом сложном, взрослом мужчине, тем больше он в нем тонул. Тонул в альфе по имени Ким Тэхён, и от этого становилось тошно, словно он был той самой рыбной костью в горле Чонгука — застрявшей, мучительной, которую невозможно проглотить или выплюнуть. Младший цокнул языком, запуская руку в отросшие темные волосы. Он снова слишком глубоко погрузился в свои мысли, которых так старательно избегал. Он потерялся в них и не заметил, как опустела третья сигарета, когда осознал, что дико хочет закурить четвертую — это помогало ему расслабиться, сосредоточиться на чем-то простом и физическом. Привкус табака на языке помогал не впасть в пучину отчаяния еще сильнее. Чонгук, по правде говоря, не помнит, как закурил свою первую сигарету. Просто так получилось, почти инстинктивно. Он бросил окурок на мокрый асфальт и раздавил его каблуком ботинка. Липкий, взявшийся из ниоткуда холод страха вдруг накрывает его. Не от ожидания встречи, а от чего-то другого. Это происходит еще на выходе из круглосуточного магазинчика на углу, куда он заскочил за зажигалкой. Когда с порывом ветра по округе разносится приторно-сладкий запах ванили с жасмином. Этот аромат чем-то ему знаком. Не просто знаком — он врезался в его память, как молния. Так пахло в день суда. В тот проклятый день, когда их вражда достигла апогея, но что-то необъяснимое пронзило их обоих. Так пахло и когда-то ещё, но альфа не помнит точно или, скорее, старается не вспоминать. Это было связано с тем поцелуем, с тем моментом, когда их миры смешались. Сердце сбивается с ритма, сначала замирает, а затем пускается в дикий галоп в грудной клетке. Чонгук никогда не забудет, как его волк реагировал на этот запах с самой первой встречи — с неистовой смесью агрессии, желания и собственничества. Как сводили с ума эти смешанные чувства — ненависть к врагу и инстинктивное признание в нем чего-то глубоко своего. Теперь этот запах здесь, сильный и чистый, разрывающий серый вечер. Он найдёт этот пленительный источник, эту нить Ариадны, возвращающую ему саму жизнь, о которой он забыл. Кусочек собственного рая посреди ада их отношений. И почему-то Чон с абсолютной иррациональной уверенностью верил, что этот рай — только для него. Что этот запах принадлежит только ему. Инстинкты ведут его в грязный, богом забытый переулок. С каждым его шагом запах усиливается, доводя до дикого головокружения. Он густой, почти осязаемый, обволакивающий. Хочется в кровь разодрать свои лёгкие, пытаясь вдохнуть его целиком. Кажется, Чонгук больше не сможет дышать обычным воздухом. Теперь ему жизненно необходимо лишь одно — дурманящий аромат лёгкой ванили, запутавшийся в крупных цветах белоснежного жасмина ранним утром под проливным дождём. Кто-то приручил расколотую душу альфы этим запахом. А потом чувства в груди меняются местами, переворачиваются с невыносимой болью. Тёплый зов сменяется ледяной яростью. Чонгук не верит. Ему всё мерещится. Это как если бы его окатили ледяной водой из ведра. Запах концентрировался повсюду, пропитывая грязные стены переулка, словно само это место пропиталось тем, что Чонгук на подсознательном уровне называл своим. Тем, чем его волк не собирался делиться с теми, чей запах теперь смешивался с запахом омеги. Омеги… Но Тэхён же альфа? Сладкий шлейф жасмина и ванили окутывает его, словно яд. Он душит и ломает все кости внутри. Это неправильно. Здесь не должно быть столько феромонов чужих альф, перебивающих ЕГО запах. Система даёт сбой. Его мир, едва начавший обретать смысл благодаря этому аромату, снова разлетается на осколки. Чонгука бредит. Слышит своё имя повсюду в безмолвных мольбах, в крике души, который может распознать только его волк? Его звала Луна? Его звал Тэхён? Дикий, нечеловеческий рык срывается с губ Чонгука, заставляя альф в переулке обернуться, их собственные запахи на мгновение замирают в страхе перед чистой яростью, исходящей от него. Тэхён тоже оборачивается, его глаза мгновенно расширяются, когда он видит Чонгука, его потемневший взгляд, напряженное тело, готовое к драке. Всё прошлое — вражда, боль, отрицание — исчезает. Остаётся только этот момент, этот запах, эти чужие альфы и его Тэхён. Чонгук делает еще один шаг вперед, чувствуя, как его феромоны занимает все пространство переулка, вытесняя чужие. — Этот омега… — он смотрит прямо на Тэхёна, чьё лицо кажется одновременно шокированным и… понимающим? Под маской безразличия мелькает что-то уязвимое, то, что видит только Чонгук, то, что заставляет его волка рваться вперёд. — Мой. Из груди Чонгука вырвалось волчье рычание — звук, который принадлежал не молодому человеку, каким он обычно себя представлял, а чему-то древнему и дикому, скрытому глубоко внутри. Этот звук резонировал первобытной властью, пронзая напряжённый воздух, словно удар молнии. Мгновенно все четыре головы повернулись к нему. Альфы выпрямились, расставив ноги, и скривили губы в вызывающей ухмылке. Их послание было ясным и понятным для всех: они не сдадутся без боя. Под их хищными взглядами течный омега был загнан в угол, и волки вокруг теряли контроль. Чонгук не собирался отступать. Не сейчас, не перед ними. Он больше не был послушным мальчиком, который пытался всех успокоить, сглаживая острые углы и избегая конфликтов. Не тогда, когда на кону стояло это. По его венам хлынула обжигающая волна, горячая, как расплавленная лава, и его волк, которого он обычно держал под контролем, сорвался с цепи. Доминирующие феромоны, резкие и подавляющие, начали заполнять переулок, отталкивая четырёх противников. С каждой высокомерной ухмылкой, с каждым вызывающим движением их тел феромоны Чонгука усиливались, создавая безмолвное, удушающее давление, которое обещало гибель. Чонгук с уверенностью, которая одновременно пугала и возбуждала его, знал, что не позволит себе проиграть. Не здесь. Не перед Тэхёном, загнанным в угол и напуганным. Четверо альф, почувствовав перемену в атмосфере, неожиданную силу, исходящую от молодого альфы, замешкались на долю секунды. Затем они расступились, разорвав свой полукруг, и явили взору душераздирающую картину Тэхёна. Он прижался к стене, дрожащий, маленький и уязвимый, по его грязным щекам текли слёзы. Он всхлипнул, и этот звук что-то разорвал глубоко внутри Чонгука. И альфа мог поклясться, абсолютно точно поклясться, что сквозь рыдания и страх губы Тэхёна шептали его имя. Чонгук. Чонгук. Чонгук. Не было времени на вопросы, не было места для анализа. Его омеге нужна была помощь. Нужен был он. Всё остальное — как, почему, последствия — всё это могло подождать. Всё остальное потом. Течка Тэхёна застала его врасплох, в самый неподходящий момент. Он явно был пьян, он был напуган, и его физиология взяла всё под свой безжалостный контроль. Цикл омеги и без дополнительного стресса был достаточно нестабильным, скакал, как баскетбольный мяч; это был настоящий хаос. Рыжеволосый альфа, на мгновение опешивший от внезапного появления Чонгука и его мощного присутствия, развернулся, и его ухмылка превратилась в оскал. — Кто ты, чёрт возьми? — взревел он, пытаясь восстановить контроль над ситуацией и своим обезумевшим волком. Чонгук не ответил словами. Он двинулся вперёд. Он был размытым пятном контролируемой силы. Первый альфа, здоровенный громила с толстой шеей, захрипел и рухнул на стопку переполненных мусорных баков, как мешок с картошкой. Скинхед бросился в неуклюжую, наполненную яростью атаку, и Чонгук встретил его с такой силой, что тот растянулся на грязной земле переулка, и из его лёгких с хриплым кашлем вырвался воздух. С каждым резким, целенаправленным движением феромоны Чонгука проникали в лёгкие оставшихся альф, скручиваясь и превращаясь во что-то ядовитое, изнуряющее. Казалось, что их внутренности пропускают через мясорубку, а кости вот-вот треснут от удушающего давления. Чонгук не просто сражался, он был в ярости, защищая то, что принадлежало ему, то, что, как кричали его инстинкты, принадлежало ему. Его волк, вырвавшийся на свободу, был совершенно невосприимчив к их жалким попыткам доминировать, к их отчаянным попыткам привлечь его. Возможно, впервые Чонгук почувствовал прилив благодарности к своему отцу. Он унаследовал такую мощную кровь, такую невероятную силу. Даже ценой жизни собственной матери. Он оплачет это позже. Сейчас есть только борьба, защита. Четверо альф, те, кто ещё мог воспринимать окружающий мир сквозь пелену боли и изнуряющей паники, одновременно осознали тщетность сопротивления. Они закашлялись, харкая кровью, и опустились на колени. Они не могли противостоять этой силе. Чонгук был силён не по годам, и он ещё даже не использовал и десятой части своей истинной силы. Пока нет. Чонгук проскользнул мимо их изломанных тел, словно невидимая стена, удостоив их лишь быстрым осуждающим взглядом — молчаливым обещанием смерти, если они осмелятся пошевелиться. От него исходила аура смертоносной силы, ощутимая угроза, которая парализовала их. Он был источником этого страха, этой уверенности в скором возмездии. Он добрался до Тэхёна. Омега всё ещё жался к стене, его тело сильно дрожало, он был подавлен агрессивными запахами альф, наполнившими воздух. Он был близок к тому, чтобы сломаться, готов был плакать и молить о пощаде, с кристальной ясностью понимая, что вот-вот поддастся жестоким инстинктам, бушевавшим вокруг него. Присутствие Чонгука, его запах стали внезапным, надёжным якорем в буре. Чонгук шагнул вперёд, полностью закрыв Тэхёна от посторонних глаз. — Прикоснетесь к нему ещё раз, — сказал Чонгук низким и смертоносным голосом, лишённым какой-либо человеческой теплоты, — и я разорву вас на части. Рыжий альфа попятился назад, споткнувшись о своего упавшего товарища. Страх вытеснил удовольствие из их глаз. Они вскочили, помогая друг другу подняться, бросая испуганные взгляды на неподвижную фигуру Чонгука. Не сказав ни слова, они растворились в ночи, их запахи быстро исчезли, сменившись стойким сложным ароматом шоколада и эвкалипта, который теперь окружал Тэхёна, словно щит. Чонгук не сразу повернулся. Он подождал, прислушиваясь, чтобы убедиться, что они действительно ушли. Когда он убедился в этом, напряжение в его плечах слегка ослабло, хотя сильное присутствие никуда не делось. Он медленно повернулся, его тёмные глаза скользнули по Тэхёну, который всё ещё жался к стене, сильно дрожа, и слёзы наконец затуманили его зрение — уже не слёзы отчаяния, а дрожащее, содрогающееся облегчение. — Тэхён? — голос Чонгука стал мягче, в нём не было прежней жёсткости, её сменило глубокое, проникновенное беспокойство, которое передалось Тэхёну. Тэхён попытался заговорить, поблагодарить его, но из горла вырвался лишь сдавленный всхлип. Он чувствовал себя уязвимым, жалким, свернувшимся в клубок, но когда Чонгук опустился перед ним на колени, излучая тепло и безопасность, Тэхён полностью утратил желание сопротивляться. Его тщательно возведённые стены рухнули. Луна Кима сегодня сияет и зовёт волка домой. Он не чувствует своего тела, готовый отдаться альфе прямо сейчас: на уличной свалке, в грязи, и плевать ему на мораль. Он не в силах изменить своё омежье нутро. Отец старался, он сам старался, но настоящим альфой так и не стал. Перед таким волком, как Чон, устоять сложно, и Тэхён не готов усмирять его. Наверное, дело в том, что он не знает, как использовать свой природный дар. Омега смотрит в чёрную пустоту глаз Чонгука загнанным зверем, для него всё нереально и будто во сне, но он понимает: страх отступил, как только в лёгкие ударил запах шоколада. Боль в животе и тошнота отступили следом, дышать стало легче, и Ким понимает: всё это из-за Чонгука. Чонгук падает перед Кимом на колени, его глаза сверкают, как два жёлтых огня. Волк голоден, он выпустил когти и готов продолжать рвать плоть своих врагов, чтобы защитить только одного омегу. Омегу напротив себя. Чонгук не понимает, но Тэхён пахнет сладко, он чувствует это, даже не прикасаясь к нему. По бёдрам омеги стекает природная смазка — альфе хочется попробовать её всю. Слизывая вязкую паутину с бёдер, оставляя там свой след. Чонгук вылизал бы Тэхёна всего с ног до головы, чтобы его собственный запах впитался в каждый сантиметр бронзовой кожи омеги и никто больше не смог бы посягнуть на него. На Киме хочется оставить свой запах. Внутренний волк желает омегу, и это желание сродни аменции, по острому лезвию которой Чон готов пройти добровольно. Тэхён тяжело дышит, ему до безумия жарко. В груди смешиваются чувства, обжигая острыми копьями его глупое сердце. Он не двигается. Не убегает. Ким не боится человека напротив. В его глазах он видит огонь ярче, чем в тех бугаях, которые, собравшись в одно большое пятно, давно покинули этот ринг. Чонгук не сразу научился контролировать волка, а в такой ситуации и вовсе не знает, что делать. Он видит своё отражение в золотисто-карих глазах напротив, и это становится рычагом. Альфа не может допустить, чтобы эти глаза наполнились слезами. Он не может причинить омеге боль, мать, пусть и недолго, растила его человеком, и план мести выветривается из его головы. — Я тебя не обижу. — Чон шепчет губами, протягивает руку к омеге и кладет свою горячую ладонь на холодную, мокрую щеку. Собирает подушечкой пальца дорожку из слез, и, кажется, Чонгука накрывает все больше. В омеге напротив он окончательно потерял себя сегодня. И Тэхёну больше не страшно, он словно чувствует всем своим существом: альфа не тронет и не обидит его, и слепо верит его словам. Он недолго смотрит Чонгуку в глаза и отдается, плавясь в чужих руках. Сердце омеги словно обрело дом. Здесь оно мгновенно успокаивается, здесь дышится легче. Он льнет своим телом к телу шоколадного альфы, оказавшись в теплом кольце рук. Чон прижимает его к себе все крепче, закрывая от внешнего мира. Альфа с омегой меняются местами, и последний даёт волю слезам. Сжимает на груди чужую футболку, громко всхлипывая, водит носом по ткани, жадно вдыхая природный запах Чонгука, и тоже больше не сможет жить без него. Тэхён только сейчас осознаёт, что происходит, и, почувствовав себя под защитой, плачет навзрыд. Чон усаживает его к себе на колени, крепче прижимает к груди и целует в макушку, не переставая размашисто гладить по дрожащей спине. Рыдания постепенно стихают, превращаясь в тихие всхлипывания, а затем и вовсе в мелкую дрожь, пробегающую по исхудавшему телу. Тэхён словно исчерпал все свои ресурсы вместе с потоком слёз. Его лицо спрятано в вороте футболки Чонгука, и он вдыхает такой необходимый сейчас запах шоколада с чуть пряными, землистыми нотками — запах альфы, который подарил ему спасение и чувство, что он не одинок. Этот аромат стал якорем в бушующем море его омежьей природы. Волна облегчения прокатилась по нему, заставляя мышцы расслабиться, а жар, который прежде испепелял изнутри, теперь ощущался более мягким, тёплым, приятным — не обжигающим. Чонгук крепко держит его, его руки не даюют отстраниться ни на дюйм. Он продолжает гладить Тэхёна по спине, его прикосновения успокаивают, заземляют. Альфа чувствует каждую дрожь, каждый вдох и выдох омеги, сидящего у него на коленях. Кожа Тэхёна горячая там, где их тела соприкасаются, и Чонгук чувствует это своим внутренним волком, который, хоть и усмиренный, все еще бьется в груди, нашептывая о желании, о принадлежности, о метке. Аромат омеги, сладкий и дразнящий, окутывает его, проникая в самые лёгкие, путая мысли, сводя с ума. Это не тот приторный, искусственный запах, который распространяли другие омеги во время течки; это что-то чистое, природное, уникальное, и оно манит с неумолимой силой. Они находятся посреди мусора. Вонь гниющих отходов, ночной воздух. И посреди всего этого — они. Словно маленький тёплый островок жизни в царстве смерти и разложения. Чонгук наклоняет голову и касается губами макушки Тэхёна. Волосы мягкие, даже несмотря на прилипшую к ним грязь. Гнев снова вспыхивает в нем при мысли о тех ублюдках, которые пытались воспользоваться беззащитностью Тэхёна. Чонгук чувствует желание найти их и сделать еще больнее. Но взгляд на Тэхёна, на его дрожащие плечи, тут же гасит эту злость. Его приоритеты изменились. Теперь есть только он и этот омега. — Мы не можем оставаться здесь, — холод пробирает до костей, несмотря на жар, исходящий от омеги. — Тэхён, — тихо бормочет Чонгук, его голос низкий и хриплый. Омега шевелится на его коленях, но не поднимает голову. — Нам нужно уйти отсюда. Тэхён издаёт тихий, слабый звук, похожий на «мхм», но не пытается отстраниться. Его пальцы крепко сжимают ткань футболки на груди Чонгука. Он полностью отдаётся этому чувству безопасности, не желая его отпускать. Он не хочет думать о том, куда идти, что делать, как выжить. Есть только этот момент, это тепло, этот запах. Чонгук осторожно приподнимает его подбородок, заставляя посмотреть на себя. Глаза Тэхёна опухли и покраснели от слёз, но в них уже нет того загнанного страха, который он видел раньше. Теперь в них плещется доверие, смущение и что-то ещё… что-то глубокое и первобытное, что заставляет сердце Чонгука биться быстрее. — Ты в порядке? — спрашивает Чонгук, хотя ответ очевиден. Омега переживает течку, и его тело нуждается в облегчении, которое Чонгук, как альфа, может ему дать. Но он не будет давить. Не здесь. Не в таком состоянии. Тэхён кивает, не отрывая взгляда от лица Чонгука. Он чувствует, как по его телу снова разливается тепло, на этот раз не только от течки, но и от близости этого человека. Его альфы? Он не знает. Он знает только, что впервые за долгое время чувствует себя… целым. Нужным. Защищённым. — Холодно, — говорит Тэхён тихим, хриплым голосом. — И… грязно. — он оглядывается по сторонам, словно только сейчас осознавая, где они находятся. Ужас от этого места медленно возвращается, но уже не такой острый, как раньше. — Я знаю, — соглашается Чонгук. Мир накренился на своей оси, превратившись из привычной рутины в вихрь инстинктов и потребностей всего за несколько минут. Друзья вскинули головы, их непринуждённая болтовня стихла, и их охватило леденящее осознание: Тэхён исчез с того места, где был всего несколько мгновений назад. Чимин первым вырвался из-за угла, его светлые волосы выделялись на фоне ночного неба. Он сразу же почувствовал это — сокрушительную силу присутствия Чонгука, его ауру, настолько мощную, что она ударила по его собственному дремлющему волку, вынудив его пригнуться в покорной позе, которая была одновременно унизительной и пугающей. Его собственный альфа, обычно такой уверенный и защищающий своего друга, был полностью подавлен, признавая неоспоримую, превосходящую силу. Но затем земля ушла у Чимина из-под ног, воздух вырвался из его лёгких. Он упал на колени, но не из-за давления альфы, а из-за разбитого сердца, из-за того, что предстало его взору. Там, среди мусорных баков, залитых лучами от фонаря, был Тэхён. Его запах омеги, густой и сладкий от страдания и нужды, тяжело висел в воздухе. И он был не один. Он обнимал Чонгука, уткнувшись лицом в грудь альфы, тихо всхлипывая от нужды, ища утешения и тепла не у него, своего ближайшего друга, а у него. У Чонгука. У Чимина перехватило дыхание, и он едва сдержал тихий всхлип. Это был первобытный инстинкт омеги в течке, да, но то, что Тэхён так безоговорочно, так искренне выбрал Чонгука, разбило что-то внутри него. Намджун появился через мгновение, и его привычное спокойствие стало облегчением во внезапной суматохе. Подавляющая сила не подействовала на него так же, как на остальных; он был «Поцелован Луной», и его внутренний баланс был менее восприимчив к грубой силе, с которой другой альфа устанавливал своё господство. Но даже он почувствовал её тяжесть, невероятную интенсивность, исходящую от Чонгука, и в его животе поселился тошнотворный страх. Он увидел, что Чимин стоит на коленях, его лицо бледное и осунувшееся, и быстро подошёл, чтобы помочь ему. Он поднял молодого альфу на ноги и отвёл его подальше от эпицентра подавляющего запаха и силы, где концентрация альфы была достаточно низкой, чтобы Чимин снова мог дышать. Как только Чимин относительно успокоился, Намджун снова обратил внимание на переулок и сделал шаг вперёд. — Не подходи ближе. — Голос был резким, прорезающим густой, наполненный ароматами воздух. Джин оказался рядом. Он словно материализовался из ниоткуда, изящный и собранный, встав прямо на пути Намджуна, подняв руку в безмолвном жесте. Его запах омеги, обычно успокаивающий, усилился ровно настолько, чтобы Намджун почувствовал его. В нем не было страха, только решимость. В груди Чонгука зловеще заурчало. Он крепче обнял Тэхёна, притянув к себе ещё ближе, прижав его к своей твёрдой груди. Глаза Чонгука, когда Намджун осмелился посмотреть мимо Джина, казались темнее, почти чёрными, и необузданная сила его внутреннего волка мерцала на поверхности. Он был готов сражаться. Готов убивать. Защищать. Он никому, абсолютно никому не позволит приблизиться к отчаявшейся, хнычущей омеге, которую он держал в своих объятиях. Тэхён, прижавшись к Чонгуку, продолжал хныкать — низкий, жалобный звук, от которого у Намджуна скрутило живот. У него была не просто течка; он был полностью зависим, полностью уязвим, дрожал в сильных руках альфы, терся о грудь Чонгука — безмолвная, отчаянная мольба о утешении, безопасности и, прежде всего, тепле. В тот момент только Чонгук, казалось, мог дать ему это тепло. — Нам нужно вытащить Кима отсюда, — напряжённо сказал Намджун, остановившись, но вызывающе приподняв бровь, встретившись взглядом с Джином. — Ты же лучше меня знаешь, — тихо, но с пониманием и лёгким укором ответил Джин. — Чонгук выпустил своего волка. Он действует чисто инстинктивно, из-за необходимости защитить Тэхёна в таком состоянии. Он будет сражаться за него до смерти прямо сейчас. И мы не можем вмешиваться. Эта пространство вокруг них… теперь это его территория. Потому что Тэхён — его. — В голосе Джина звучала абсолютная уверенность. Дело было не только в том, чтобы справиться с ситуацией; дело было в уважении к изначальной, неоспоримой связи, которая возникла. — И что ты предлагаешь? — Намджун почувствовал, как по спине пробежал холодок страха. Всё выходило из-под контроля, выходило за рамки их привычного понимания, за рамки их правил. Это было необузданное, дикое сердце их природы, обнажённое и подавляющее. Джин сделал глубокий вдох, слегка расслабив плечи, и переключил внимание с Намджуна на Чонгука. — Чонгук, — сказал Джин спокойным, но громким голосом, который разносился в воздухе, словно надёжный якорь в буре запахов и инстинктов. — Чонгук, ты меня слышишь? Низкий рык на мгновение затих. Тэхён, почувствовав перемену в альфе, который его обнимал, издал тихое вопросительное поскуливание и прижался ближе. — Да, — последовал ответ, низкий и хриплый, всё ещё с примесью рычания, но, несомненно, живой. Чонгук был там. Мужчина всё ещё был рядом, глубоко внутри, под защитной яростью волка, но его можно было дозваться. Он успокаивался, острая грань агрессии слегка смягчалась, хотя чувство опасности не исчезло полностью. Он всё ещё был начеку, настороже, готовый при необходимости высвободить всю свою силу. Но он слушал. — Хорошо, — сказал Джин, испытывая облегчение, хотя и не подавал виду. Он слегка повернул голову, всматриваясь. Его взгляд был спокойным, понимающим, признающим неоспоримую тягу, которая привела их в такое состояние. — Тэхёну нужно быть в безопасности. Там, где он будет чувствовать себя в безопасности. Забери его… забери его домой. К нему домой, — Джин тщательно подбирал слова, делая акцент на пункте назначения, связанном с Тэхёном, направляя защитные инстинкты альфы на конкретное, уместное действие. — Я могу доверить это тебе, Чонгук? Ты сможешь привести его туда? Рычание в груди Чонгука стало ещё тише, превратившись в низкий гул, который вибрировал в теле Тэхёна. Этот звук, казалось, успокаивал дрожащего омегу. Чонгук на мгновение крепче обнял его, уткнувшись лицом в пахнущие сладостью волосы Тэхёна, и глубоко вдохнул, словно подтверждая ценность того, что он держал в руках. Его взгляд, по-прежнему тёмный и напряжённый, на долю секунды встретился со взглядом Джина, прежде чем снова сосредоточиться на Тэхёне. На его лице появилось выражение яростной защиты и абсолютной преданности. — Да. Одно-единственное слово было наполнено обещанием, неоспоримым намерением. Это было не просто утверждение, это была клятва. Заявление. Он не просто отвезет Тэхёна домой, он отнесет его туда, будет охранять его там, будет рядом с ним. Потому что в тот момент, в угасающем свете, в окружении реагирующих на происходящее друзей, единственным, что имело значение, единственной реальностью для Чонгука был тёплый, нуждающийся в нём омега в его объятиях. Единственный омега, который инстинктивно нашёл его, сдерживая его собственные дикие инстинкты в защитных объятиях. Омега, который с этого момента будет неразрывно связан с его самым глубоким, первобытным «я». Джин выдохнул, когда Чонгук кивнул. Напряжение не ушло полностью, но ослабло на пару пунктов, достаточно, чтобы воздух перестал вибрировать от опасности. Чёрный волк внутри Чонгука всё ещё стоял на страже, его рык стих до низкого, почти неслышного урчания, но глаза всё ещё тлели углями. Он не уступил ни на йоту. Просто согласился действовать в рамках, установленных авторитетным, но не угрожающим голосом. Чонгук осторожно подхватил Тэхёна на руки. Омега был лёгким, податливым, всем своим существом он искал прикосновения, утешения, защиты. Его тело дрожало от лихорадки течки, а нежный ванильный запах, усиленный до удушающей сладости, окутывал их плотным коконом. Он всхлипнул, уткнувшись носом в шею Чонгука, не обращая внимания, потому что в этот момент его тело было запрограммировано только на одно — найти альфу, самого сильного и верного, и укрыться под его защитой. Чонгук не отрывал взгляда от Намджуна и Джина, уходя. Его глаза ясно говорили: «Он мой. Не следуйте за нами». Сила, которая всего минуту назад могла бы заставить колени подкоситься даже у Поцелованного луной волка, теперь словно свернулась, сосредоточившись вокруг этих двоих, но ее присутствие оставалось, как тяжелый отпечаток на влажном песке. Они уходили, быстро, решительно, погружаясь в сумрак, оставив позади Чимина, стоящего на коленях, рядом с которым заботливо стоял Намджун, и Джина, который провожал их взглядом. Чимин не мог дышать. Его собственный внутренний волк, обычно такой живой и порывистый, был полностью подавлен аурой Чонгука. И самое страшное — он видел, как Тэхён, его милый, нежный Тэхён, который всегда приходил к нему за лаской и заботой, сейчас прижимался к чужому альфе, к этому внезапно появившемуся чёрному волку, словно к единственному спасению. Боль пронзила его грудь, сильнее любого физического удара. Это было предательство, пусть и непреднамеренное, но от этого не менее разрушительное. Его сердце сжималось, когда он видел, как его возлюбленный выбирает кого-то другого, кого-то, кто появился из ниоткуда и завладел всем вниманием, всеми потребностями Тэхёна. Намджун помог Чимину подняться, его сильная рука легла на спину блондина. Он отвел Чимина еще дальше, туда, где было легче дышать, где можно было собраться с мыслями. Джин подошел к ним, его лицо было серьезным, но в глазах мелькнуло понимание. — Он отвезёт его домой, — тихо сказал Джин, обращаясь скорее к Намджуну. — Это было единственное, что можно было сделать. Чонгук… он полностью поддался инстинктам. Он защищал Тэхёна как своего. — Но Тэхён… он прижался к нему, Джин! — вырвалось у Чимина, его голос дрожал. — Почему? Почему не… — Течка… — вздохнул Джин. — Особенно первая и внезапная. Инстинкты берут верх. Омега ищет самого сильного альфу поблизости, который кажется ему безопасным. И, видимо, в тот момент… Чонгук был таким. Его волк почувствовал течку, а Луна Тэхёна почувствовал его. Притяжение было слишком сильным, чтобы сопротивляться. Ничего личного, Чимин. Это просто природа. Но последствия… — Последствия, — повторил Намджун. Его взгляд был устремлен туда, куда ушли Чонгук и Тэхён. — Это не просто течка. Чонгук не просто «почувствовал». Он выпустил своего волка. Полностью. Такое происходит только при серьезной угрозе или… или когда найдена истинная пара. Или когда инстинкт требует защитить кого-то, кто кажется твоим. — Что это значит, Джин? — спросил Хосок. — Он отвезет его домой… и что дальше? Джин посмотрел на троицу. На лице Чимина была боль, смешанная с недоумением. На лице Намджуна — холодный расчёт и беспокойство о будущем. — Это значит, что теперь он отвечает за Тэхёна, — прямо сказал Джин. — По крайней мере, пока не закончится течка и они оба не придут в себя. Он взял его под свою защиту перед всеми нами, перед его собственным волком. Это… это обязывает. Очень сильно. А Чонгук не из тех, кто отказывается от обязательств, особенно когда речь идёт о том, кого он сам взял под своё крыло. — Но они… они едва знакомы! — воскликнул Чимин. — Течка не спрашивает разрешения и не смотрит на знакомства, — жёстко ответил Джин, но его голос был мягок по отношению к Чимину. — Природа решила за них. Нам сейчас нужно… прибраться здесь. И ждать. Чонгук всё ещё на грани. Я поеду за ними с Намджуном, Хосок — позаботься о Чимине. Хосок кивнул, его лицо было серьезным. — Понял, Джин. Я присмотрю за Чимином, — он положил руку на плечо младшего, чувствуя, как тот дрожит. Джин окинул взглядом переулок. — Намджун, поехали, — сказал Джин, и они направились к машине на парковке, оставив Хосока и Чимина стоять посреди хаоса. Хосок завел Чимина обратно в ресторан, подальше от запаха и разрушений. Он усадил его на диван и налил стакан воды. — Пей, Чимин. Тебе нужно успокоиться. Чимин взял стакан дрожащими руками и сделал несколько глотков. Вода немного успокоила его, но в голове все еще бушевал шторм. Как такое могло случиться? — Хосок, я… я не понимаю, — прошептал Чимин, глядя на старшего с отчаянием в глазах. — Что это значит? Что будет с Тэхёном? Хосок вздохнул. Он знал, что Чимин был очень привязан к Тэхёну, и эта ситуация стала для него ударом. — Это значит, что сейчас Тэхён в безопасности, Чимин. Чонгук будет защищать его. Он взял на себя ответственность. А что будет дальше… никто не знает. Нам нужно просто подождать, пока они оба придут в себя. Он сел рядом с Чимином и обнял его. — Я понимаю, что тебе тяжело. Доверься им. Доверься природе. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тихими всхлипываниями Чимина. Хосок молча обнимал его, позволяя выплакаться и пережить этот момент. Он знал, что это только начало сложного периода, но они справятся. Они всегда справлялись.