Легенда о семи псах востока

Внутри дорогого внедорожника время замедлилось, искажённое бешеной скоростью за окном. Карие глаза Сокджина были стеклянными, застывшими на расплывающемся полотне дороги. Руки вцепились в гладкую кожаную оплётку руля, костяшки пальцев побелели. Адреналин, чистым ядом впрыснутый в вены, заставлял сердце биться не просто быстро, а в неистовом, угрожающем ритме. Это был его способ справиться. Это единственный способ не развалиться на части прямо здесь. Время от времени взгляд скользил в сторону, улавливая лишь силуэты, сливающиеся в один цвет на обочине, — подростков, идущих по тротуару, чья беззаботность болезненно контрастировала с хаосом внутри него. Педаль газа была не единственной, кто чувствовал себя размазанным по сиденью. Рядом, на пассажирском сиденье, съежился Намджун, пытаясь втянуть голову в плечи, словно это могло защитить его от законов физики и судьбы. Каждое резкое движение руля, каждый визг шин на повороте отдавались холодным страхом в животе. Когда машина накренилась так сильно, что почти легла на бок, он инстинктивно схватился за приборную панель, впиваясь ногтями в мягкий пластик. Намджун не собирался биться головой о тонированное стекло. Умереть здесь и сейчас, когда стрелка спидометра безумно плясала где-то за отметкой «200», было совершенно немыслимо. — СОКДЖИН! Его крик был резким, отчаянным. Он сорвался с губ в тот момент, когда из-за слепого поворота резко выскочил красный минивэн. Удар был бы смертельным. Спасло только дьявольское мастерство Сокджина и чистая удача. Внедорожник вильнул, задев обочину, гравий брызнул из-под колёс, машина обогнула минивэн в миллиметрах от бампера и снова втиснулась в свою полосу, продолжая безумный разгон. — Ты чуть нас не убил! Сбавь скорость! Слова Намджуна потонули в удаляющемся звуке клаксона минивэна. Растворились в пространстве так же, как и ясный взгляд водителя. Глаза омеги словно заволокло пеленой — смесью боли, счастья и ярости, чувств, которые взрослый, обычно сдержанный Ким Сокджин отчаянно пытался удержать внутри. Он сам не понимал, что вызвало этот шквал эмоций. Это было похоже на то, как если бы в его жизни произошло что-то ужасное и одновременно невероятно хорошее, и он совершенно не знал, как на это реагировать. Конечно, он был рад видеть Чонгука живым и здоровым. Его сердце переполняла благодарность за то, что тот спас… спас Тэхёна. Спас ситуацию, которая могла обернуться катастрофой. Но в то же время он был зол. Зол на Чонгука за то, что тот подвергал себя опасности. Зол на себя за то, что не смог предотвратить это. И, кроме всего прочего, он был ужасно напуган. — Пожалуйста, Джин, — голос Намджуна стал мягче, наполнился теплотой и спокойствием, которые он, как альфа, мог предложить омеге. — С ними всё будет хорошо. Они справятся, верь в них. Намджун осторожно протянул руку и кончиками пальцев коснулся напряжённого бедра Джина через ткань брюк. Он начал очерчивать нежные дорожки вверх-вниз, медленно, успокаивающе, а затем слегка сжал. Это был лёгкий, ненавязчивый жест, но он сработал. Казалось, в машине наконец-то воцарилось спокойствие. Сокджин вздрогнул. Мгновенно, словно по волшебству, напряжение стало покидать его тело. Он медленно, почти неохотно, отпустил педаль газа. Стрелка спидометра, ранее застывшая на безумной отметке, плавно поползла вниз, остановившись на куда более разумных восьмидесяти километрах в час. Намджун выдохнул с облегчением. Наконец-то он позволил себе полностью расслабиться в кресле, повернувшись корпусом к Сокджину, не отрывая глаз от водителя. Он продолжал гладить омегу по ноге, и теперь его прикосновение было откровенно успокаивающим и ласковым. Взгляд скользил по знакомым чертам лица — острой линии челюсти, бледной полоске поджатых губ, легкой морщинке между бровей, которая появлялась, когда Джин о чем-то напряженно думал. Омега был прекрасен всегда. Неважно, злился ли он, сосредоточенно ли вел машину или заливался своим фирменным, широким, искрящимся смехом, который заставлял смеяться всех вокруг, просто потому что это было заразительно. Все это не имело никакого значения для Намджуна. Он был очарован. Сражен на поле боя, где сердцу противостояла только логика, и сердце всегда побеждало. Он носил имя этого мужчины в своем сердце с тех самых подростковых лет, когда их пути впервые пересеклись, и юношеская влюбленность переросла в глубокое, тихое чувство, которое с годами только крепло. — Расскажи мне все, Джин. Тысячи маленьких мурашек, словно голодные насекомые, укололи тело омеги в местах прикосновения ладони Намджуна. Сокджин чувствовал себя оголенным проводом, шипящим и искрящимся от горячих, полных заботы рук альфы. Словно в него вгрызались муравьи, нашедшие долгожданный кусок сахара после долгой зимы и теперь желающие поглотить его — Джина — целиком. Вместе с костями и, что хуже всего, вместе с роем мыслей в голове, от которых он отчаянно хотел избавиться. Омега хотел сдаться. Честно признаться Намджуну во всем. Открыть свою «комнату страха», впустить туда свет и получить хоть каплю призрачной надежды на то, что все будет хорошо, что он не один и что кто-то может помочь ему нести этот груз. Но он не мог себе этого позволить. Не мог сдаться. Не мог позволить Киму Намджуну заботиться о нем. Потому что забота означала близость. А близость означала риск. Риск разбить вдребезги то хрупкое, что он так долго выстраивал вокруг себя. Джин недолго собирался с мыслями. Он нервно кусал губу, стараясь загнать обратно рвущиеся наружу эмоции. Его голос звучал хрипло, словно он долго кричал или плакал. — Единственное, что я могу тебе сейчас сказать, — Тэхён омега, и он истинный Чонгук. Тишина после этих слов была почти оглушающей. Намджун убрал руку с ноги Сокджина, но его взгляд не изменился — всё та же смесь беспокойства, нежности и безграничного терпения. Он переваривал информацию, не только слова, но и бурю чувств, стоявшую за ними. Истинные пары. Это всегда было чем-то из области легенд или очень редких совпадений. Для омеги и альфы найти свою истинную пару — это судьба. — И… это… — Намджун запнулся, пытаясь подобрать правильные слова, которые не показались бы банальными на фоне очевидного эмоционального кризиса Джина. — Это напугало тебя? Или… обрадовало? Сокджин наконец-то съехал на обочину и остановил машину в тени раскидистого дерева. Заглушил двигатель. В наступившей тишине стрекот цикад казался невероятно громким. Воздух в салоне сразу стал менее напряжённым, хотя всё ещё был насыщен невысказанными чувствами. — И то, и другое, — прошептал Сокджин, его голос всё ещё был хриплым. Он повернулся к Намджуну, и теперь альфа мог видеть боль в его глазах. — Радость за Тэхена. За Чонгука. Найти своего истинного… это же… это… Он не закончил фразу, но Намджун понял. Это было чудо. Обещание абсолютной принадлежности, глубочайшей связи, защиты. То, о чём мечтали многие, но находили лишь единицы. — Но? — мягко подтолкнул его Намджун, зная, что главное «но» ещё не прозвучало. Сокджин отвернулся и снова вцепился в руль, хотя машина стояла на месте. Его плечи напряглись. — Но это так… интенсивно, Джун. Так… совершенно. Это значит, что теперь они связаны так, как никто другой не может их связать. И ты видел, как это произошло сегодня. Видел, через что они прошли. Чонгук… он был готов убить за Тэхена. Без колебаний. Намджун молчал, позволяя омеге говорить. Он не совсем понимал, почему эта абсолютная связь, эта готовность к самопожертвованию так сильно пугают Джина. Разве не об этом мечтают — найти кого-то, кто будет любить тебя так сильно? — Я испугался за них, конечно, — продолжил Сокджин, его голос стал чуть громче. — До смерти испугался, Джун. Когда я увидел, что случилось… сердце остановилось. Но потом… потом я увидел их вместе. Увидел эту… искру. Эту силу, которая между ними. И это напугало меня еще больше. Намджун нахмурился. — Почему это пугает тебя, Джин? Это же… это то, ради чего живут. Любовь. — Потому что это больно, Намджун! — внезапно вырвалось у Сокджина, его голос сорвался на крик. Он резко повернулся к альфе, его глаза горели. — Потому что это так глубоко, что, когда что-то идёт не так… когда эту связь разрывают… это уничтожает тебя изнутри. Выворачивает наизнанку. Оставляя только пепел. Намджун замер. На мгновение ему показалось, что он понял. — Джин… — начал Намджун, осторожно протягивая руку. На этот раз он не коснулся бедра, по которому только что неосознанно скользнули его собственные пальцы, на мгновение вызвав у омеги лёгкую дрожь. Его рука замерла в нескольких сантиметрах от плеча Сокджина, давая ему пространство, в котором он так явно нуждался. В глазах Сокджина боролись страх и отчаяние. Он посмотрел на руку Намджуна, потом на его лицо — такое спокойное, такое искреннее, такое родное. Этот Ким Намджун, превратившийся из неуклюжего подростка, который краснел при его появлении, в сильного, надёжного альфу, сейчас просто был рядом, ничего не требуя взамен. Его терпение было безграничным. Его привязанность была очевидна для всех, кроме, возможно, самого Сокджина, который старательно игнорировал или преуменьшал её, словно боясь поверить в её реальность. Словно она была чем-то слишком хрупким, что могло разбиться, если к нему прикоснуться слишком сильно. — Я… — Сокджин замялся, кусая губу так сильно, что Намджуну захотелось остановить его. Он выглядел таким уязвимым сейчас. Непривычно уязвимым. Его острые плечи словно съёжились под тяжестью невидимого груза. — У меня была… связь. Давно. Не знаю, была ли она настоящей по всем законам, но она ощущалась именно так. Абсолютно. Всепоглощающе. И… её у меня отняли. Насильно. Жестоко. Ее вырвали из меня с корнем, оставив лишь эту… эту мертвую пустоту. Его голос дрожал, срываясь на последних словах, словно крошащийся уголёк. Намджун чувствовал, как боль из прошлого разливается в машине, становясь осязаемой. Это была не просто боль, это была травма, глубокая и незаживающая рана. Он не давил, просто ждал, чувствуя, как его собственное сердце сжимается от желания забрать эту боль, принять её на себя. Сокджин глубоко, прерывисто вздохнул, пытаясь набрать воздуха в легкие, словно только что вынырнул из ледяной воды. Его взгляд, до этого устремленный в никуда, резко метнулся к Намджуну. В нем плескался океан горя, почти невыносимого. — Связь с тобой, Намджун. Сокджин, казалось, не ждал ответа. Его слова лились потоком, не оставляя места для осмысления. Он смотрел на Намджуна, и в его глазах читалась не только боль, но и ярость — ярость на самого себя. Если бы Сокджин мог, он бы вцепился в альфу зубами, чтобы показать ему, насколько сейчас больно. Насколько его разрывает изнутри осознание собственной бесполезности и беспомощности. — Я не смог. Я не смог их уберечь, Намджун! Я должен был быть их защитой, их крепостью! Намджун почувствовал, как замешательство нарастает, смешиваясь с ужасом. — Я не смог уберечь Чимина от разрушающей боли, — голос Сокджина превратился в надрывный шёпот. По его щекам катились слёзы, горячие и обильные. — Он любит Тэхёна, всем своим сердцем, а Тэхён выбрал Чонгука. Сокджин наконец-то отпустил руль, его руки дрожали так сильно, что он не мог их контролировать. Он развернулся, насколько позволяло водительское кресло, к Намджуну, чтобы зацепиться за что-нибудь в его образе, что помогло бы ему удержаться на плаву — избежать очередной панической атаки, волна которой грозила захлестнуть его с головой. Чёрные, как ночь, зрачки исследовали острые черты лица Намджуна, тонкие пальцы, глаза, обрамлённые пушистыми ресницами, и губы. Слегка поблёскивающие в жёлтом свете от слюны, и он готов поклясться, что на вкус они точно такие же, как в детстве, — сладкие и немного неловкие. Намджун был озадачен горькими слезами. Джин смотрел на него, и горячие жемчужины катились из его пронзительных, красивых глаз ручьём. Они пачкали его брюки, превращаясь в мокрое, мерзкое пятно. Чужая боль отзывалась в нём стократ сильнее собственной. Она ударила его в грудь, выбивая остатки воздуха. Услышать от Джина, что его уход, его отсутствие стало причиной такой глубокой, такой разрушительной боли, что она выжгла в нём целую жизнь… это было невыносимо. Хотелось вылезти из своей шкуры, вывернуться наизнанку и укрыть ею хрупкого омегу, защитить его от мира и, что ужаснее всего, от последствий собственных действий. Он не понимал всего. — Ты был моим первым, Намджун, — вдруг сказал Сокджин, его слова были почти неслышны, но пронзительно чёткими. — Моей первой любовью. Моим первым… всем. То, что мы чувствовали тогда… это была не просто подростковая влюблённость, не так ли? Это было… притяжение. Непреодолимое. Родство душ. Я чувствовал это каждой клеточкой. Я верил, что это… это оно. Наша связь. Его слова были как удары. Намджун помнил свою первую влюбленность, такую сильную, что она почти парализовала его. — А потом… потом ты просто исчез, — продолжил Сокджин, и его голос наполнился горечью, вытесняя страх. — Ты был со мной, а на следующий день тебя не стало. Ни слова. Ни объяснения. Просто пустота. А потом… потом пришли другие. Те, кто увидел во мне слабость после тебя. Кто воспользовался моей болью. Кто… кто забрал то, что осталось. Кто забрал… мою неприкосновенность. Тэхён и Чимин мои дети. Не в биологическом смысле, — поспешно уточнил Сокджин, видимо, увидев шок на лице Намджуна. — Но они связаны с той болью. С тем, что произошло после того, как ты… ушёл. После того, как моя связь… с тобой… была разорвана. Они стали моим смыслом, моей новой связью. И теперь… Намджун медленно опустил руку, которая всё ещё дрожала. Пазл начал складываться, но картина была ужасающей. Его уход, который он помнил как вынужденное, болезненное расставание с местом и людьми, стал для Сокджина катализатором трагедии. Его исчезновение сделало Джина уязвимым. — Я не хотел тогда оставлять тебя, Джин, — наконец произнёс Намджун, и его голос был полон муки. Это было не извинение, по крайней мере, пока. Это была основа правды, правды, которую Сокджину никогда не позволяли узнать. Он был вынужден уйти. Его заставили оборвать все контакты. Это был не тот человек, которого Сокджин выстроил в своих воспоминаниях за эти годы, — бессердечный человек, который просто… исчез. Это была другая боль, боль, которая предполагала совместное страдание, хотя Сокджин всё ещё не мог этого понять. Это было одно из самых трудных решений в жизни Намджуна, решение, которое разбило ему сердце. Но также это было решение, которое, как ему сказали, было необходимым. — Ты не хотел? — усмешка Сокджина была полна горечи и недоверия. Слезы продолжали течь. — Тогда почему? Почему ты просто… исчез? Ты не представляешь, что это со мной сделало! Как это меня сломало! Я искал тебя! Ждал! Слова вырвались наружу, словно поток боли, сдерживаемой годами. Ему было всё равно, как он звучит, как жалко или ранимо. Намджуну нужно было знать. Ему нужно было понять, какую пустоту оставил после себя его внезапный отъезд. Бесконечные ночи в раздумьях, отчаянные звонки на отключённые номера, бесплодные поиски, медленное, мучительное осознание того, что человек, обещавший быть рядом вечно, просто… исчез. Растворился в воздухе. На смену ему пришла зияющая дыра в его жизни, в его сердце. Намджун сглотнул, с трудом преодолевая боль в горле, словно тонул в боли Сокджина. Он больше не мог просто сидеть. Кресло внезапно показался ему тюрьмой, не позволяющей преодолеть расстояние. Осторожно, помня о личном пространстве, в котором нуждался Сокджин, особенно сейчас, когда он был расстроен, но движимый непреодолимым желанием прикоснуться, утешить, защитить, Намджун протянул руку. На этот раз его рука не зависла в нерешительности в нескольких сантиметрах от него. Она мягко легла на плечо Сокджина, его большой палец медленно, осторожно погладил мягкую ткань его рубашки. Это было лёгкое, как перышко, прикосновение, от которого можно было легко отмахнуться, но Сокджин не пошевелился. Он вздрогнул, да, резко втянул воздух, но не отстранился. Теплота руки Намджуна, знакомая форма его пальцев вызвали у Сокджина волну, которая была одновременно болезненной и до боли знакомой. Это была связь, по которой он скучал, связь, которую, как он думал, потерял навсегда. Взгляд Намджуна был прикован к лицу Сокджина, он изучал запечатлённую на нём карту страданий. — Я не могу вернуться назад, Джин, — тихо сказал Намджун, его голос был низким и спокойным, а прежняя мука сменилась глубокой, тихой печалью. Он посмотрел прямо в глаза Сокджину. Эти прекрасные, полные слёз глаза, которые когда-то смотрели на него с нежной уязвимостью юности, теперь были полны шрамов прошлого. — Я не могу исправить то, что произошло тогда. Я не могу вернуть то, что было отнято. Он сделал паузу, давая возможность этим словам повиснуть в воздухе. Он не предлагал быстрых решений или пустых извинений за нанесённый непоправимый ущерб. Намджун говорил суровую правду — прошлое не изменить. Но затем его голос стал твёрже, в нём появилась спокойная решимость. — Но я… я здесь сейчас. Я никуда не уйду. — Это не было обещанием вечного присутствия в будущем, по крайней мере, пока. Это было заявление о намерениях прямо сейчас, обязательство в этот хрупкий, ужасный момент. А потом прозвучали слова, которые полностью изменили ситуацию для Сокджина. — Как я могу защитить того, кого ты любишь? У Сокджина снова перехватило дыхание. — Потому что твоя боль… твоя боль теперь и моя. — Большой палец Намджуна замер, лишь слегка сильнее надавливая на его плечо. — И я клянусь, Джин, клянусь той связью, в существование которой ты верил тогда и которую я чувствую сейчас, что я не позволю никому причинить вред тебе или тем, кто тебе дорог. Не снова. Джун нежно взял его за руку, переплёл их пальцы и крепче сжал горячую ладонь. Его сердце бешено колотилось где-то в висках. — Сокджин, — прошептал альфа, наклоняясь вперёд, его голос едва доносился до омеги, — Позволь мне украсть у тебя поцелуй. Я обещаю вернуть его с процентами. Желание наклониться ещё ближе, коснуться лбом лба другого росло с геометрической прогрессией. Сопротивляться было невозможно. Альфа прерывисто выдохнул в губы напротив, слегка коснувшись их, ещё не целуя, но обжигая своим горячим дыханием. Намджун нежно поцеловал его, едва касаясь кончиком языка, словно пробуя омегу на вкус впервые. Он был ещё слаще, чем липкий мёд. Он не пытался углубить поцелуй, не настаивал — он исследовал, растягивая момент, наслаждаясь нежным прикосновением. И Сокджин сам не позволил ему углубиться. Он положил руку на шею альфы, нежно поглаживая её, наслаждаясь неторопливым поцелуем. Прежде чем отстраниться, он провёл кончиком языка по нижней губе мужчины, которую хотел укусить, но вместо этого каким-то образом увлажнил собственной слюной. Он растягивал удовольствие, пытаясь вдоволь насладиться губами. — Альфа… Намджун не позволил отстраниться и притянул омегу ближе, прижимаясь к его шее, оставляя лёгкие поцелуи по всему его лицу и, наконец, чмокнув в губы. Альфа не мог позволить себе большего прямо сейчас; он хотел растянуть каждое мгновение с этим омегой. — Луна, — он закрыл глаза, слёзы всё ещё текли по его щекам. — Поцелуй меня ещё раз, пожалуйста. Нет. Он не просил. Он умолял. Умолял с неподдельной уязвимостью обнажённой души. Альфа таял, растворяясь, как горячий дождь, готовый отдаться полностью, без остатка. Впервые он чувствовал себя таким живым — от этого становилось легче дышать. Намджун бы не возражал, если бы Сокджин утонул в нём, потому что он сам уже давно был погружён в это. Он бы не возражал, если бы его размазали по асфальту, потому что это было опьяняющее ощущение. Намджун никогда раньше не употреблял наркотики, но он был готов стать добровольцем, если Сокджин окажется той самой белой линией или тем самым шприцем — он хотел, чтобы это было глубже, чтобы они слились в единое целое, и чтобы ничто другое не имело значения. И Сокджин поцеловал его. На этот раз не было ни колебаний, ни нежных прикосновений. На этот раз это был ответ на мольбу, слияние отчаявшихся душ в холодном ночном воздухе. Его губы прижались к губам альфы, теперь более уверенно, более глубоко, неся в себе груз многолетней тоски и только что данного пылкого обещания. Намджун встретил его на полпути. Небольшое сопротивление, которое он оказывал раньше, исчезло. Его рука осталась на шее, пальцы запутались в мягких волосах на затылке, притягивая его ближе. Прежние слёзы были забыты, их сменили всепоглощающий жар и отчаянная сладость поцелуя. Руки Намджуна обхватили Сокджина, оторвав его от сиденья, насколько это позволяла пространство, и заключив в крепкие, защитные объятия. Сокджин прижался к нему, уткнувшись лицом в плечо альфы и вдыхая знакомый, успокаивающий запах яблок, которого так долго не хватало в его жизни. Рыдания вернулись, но теперь это были другие рыдания — не только от боли, но и от облегчения, от освобождения, от осознания того, что Намджун здесь, обнимает его, целует, как будто не прошло и секунды, как будто пропасти никогда и не было. Он почувствовал, как губы Намджуна прижались к его виску, к его волосам, как он нежно прошептал что-то ему на ухо. — Я здесь, Джинни. Я больше не уйду. Никогда. Слегка отстранившись, Сокджин поднял глаза, опухшие и покрасневшие, но внимательно вглядывающиеся в лицо Намджуна. — Почему? — наконец выдавил он хриплым голосом. — Почему ты ушёл? Почему ты вернулся? Намджун нежно обхватил лицо Сокджина ладонями, вытирая слёзы большими пальцами. Его взгляд был грустным и уязвимым, каким Сокджин редко его видел. — Это было… сложно, Джинни. Сложнее, чем я мог объяснить тогда. Это было связано с… моей семьей. Уехать было единственным способом. Он сделал паузу, ища в глазах Сокджина понимание, хотя бы проблеск прощения. — Это было самое трудное, что я когда-либо делал. Жить без тебя… это было всё равно что жить без воздуха. Каждый день был наказанием., — голос Намджуна слегка дрогнул. — Но теперь путь свободен. И единственное, что имело значение, — это вернулся к тебе. Сокджин слушал, и это объяснение было бальзамом на рану, которая гноилась годами. Оно не избавило от боли, от чувства покинутости, но изменило ход событий. Это было не безразличие, а самопожертвование. Неправильное, плохо спланированное самопожертвование, но всё же самопожертвование. Гнев, который Сокджин так долго лелеял, как хрупкий, горький цветок, начал пускать корни. — Ты должен был сказать мне, — прошептал Сокджин, и в его голосе прозвучала остаточная боль. — Что угодно. Я думал… Я думал, что больше тебе не нужен. — Я знаю, — в голосе Намджуна слышалось сожаление. — И мне так, так жаль. Жаль из-за боли, из-за молчания, из-за того, что я позволил тебе поверить… в то, что я не так сильно нуждался в тебе, хотел тебя, любил тебя. Даже когда я был за много миль от тебя, борясь с тем, о чём ты не мог знать, ты был единственной причиной, по которой я продолжал жить. Ты был моей опорой. Он снова наклонился вперёд, нежно прижимаясь лбами друг к другу. — Я облажался, Джинни. По-крупному. Но теперь я здесь. И я больше не прошу просто о поцелуе. Я прошу о шансе. О шансе всё правильно объяснить. О шансе всё исправить. Шанс доказать, что альфа, разбивший тебе сердце, ушёл, а на его место пришёл тот, кто проведёт остаток своей жизни, исправляя свою ошибку. Сокджин закрыл глаза, и тепло кожи Намджуна на его лбу успокоило его. Городские огни расплывались перед его глазами. Это будет нелегко. Годы боли, вопросы без ответов, разрушенное доверие — всё это не исчезнет в одночасье. Пропасть всё ещё была там, огромная и пугающая. Но Намджун теперь стоял на другой стороне и протягивал руку не с отчаянной мольбой, а твёрдой, непоколебимой рукой. И Сокджин, который всего несколько мгновений назад тонул в печали, обнаружил, что протягивает руку в ответ. Он сделал прерывистый вдох, и воздух впервые за целую вечность наполнил его лёгкие. Он прильнул к Намджуну, к его присутствию, к ошеломляющей, пугающей, волнующей правде о том, что их история ещё не закончилась. Она только начиналась. — Хорошо, альфа, — пробормотал Сокджин, и это ласковое обращение показалось ему одновременно странным и совершенно правильным. — Хорошо. Сокджин тихо заурчал, и этот мягкий, податливый звук вибрацией отозвался в губах Намджуна. Он целовал его в ответ, не просто позволяя это делать, но и участвуя с тихим пылом, от которого у Намджуна перехватило дыхание. Глаза Сокджина были закрыты, длинные ресницы касались его щёк, а в уголках рта играла лёгкая, едва заметная улыбка. В этот момент альфа рисковал всем — своим рассудком, своей тщательно выстроенной жизнью, самой землёй под ногами, — потому что жизнь без опьяняющего потенциала этого омеги, без чувств, которые бушевали в нём, как лесной пожар, была для него недостижимой. Это было похоже на пропасть, над которой они оба склонялись, подстрекая друг друга прыгнуть первым. Следующей остановкой, в бреду подумал Намджун, вполне могла стать психиатрическая клиника, потому что глубина его одержимости, порождённой невероятной красотой и спокойной силой человека, который его обнимал, была ужасающе абсолютной. Намджун почувствовал в себе глубокую перемену. Он отстранился ровно настолько, чтобы уловить горячий воздух, вырывающийся изо рта Сокджина, и большим пальцем погладил мягкую кожу на скуле. — Может быть, — голос Намджуна был низким и хриплым от эмоций, — ты действительно лучшее, что когда-либо случалось со мной. В ответ Сокджин издал не слово, а снова этот мелодичный гул, низкий рокот согласия, который был сильнее любого словесного подтверждения. Он пошевелился, откинувшись назад и приблизив лицо к Намджуну, по-прежнему не открывая глаз и безоговорочно доверяя рукам, которые держали его, и губам, которые завладели его губами. Разум рухнул под ногами Ким Сокджина, разлетевшись на бесчисленные крошечные радужные осколки, словно витражное стекло. Его душа, вырвавшись из привычного ритма, забилась в неистовом, эхом отдающемся танце по всему телу, бешено пульсируя под руками Намджуна, которые лежали на его спине, удерживая его. Он с яростной, отчаянной настойчивостью хотел вырвать своё сердце из груди, разорвав рёбра, как дверцу золотой клетки, и вложить его, ещё живое, ещё бьющееся и обнажённое от новообретённой уязвимости, в эти тёплые, умелые руки. Руки, которые прослеживали невидимые нити судьбы по его коже, безмолвно прося о власти над его судьбой. Сокджин жаждал, чтобы этот мужчина, этот альфа, занял место органа, который он хотел отдать, чтобы заполнить ноющую пустоту, о существовании которой он даже не подозревал, пока Намджун не показал ему, что такое тепло. Всего за один день выглянуло солнце. Оно осветило гнилую пустоту, оставленную прошлыми обидами и одинокими годами, озарив её ослепительным, ужасающим сиянием. Всего за один день давно умершие семена жизни проросли в омеге, пробившись сквозь бесплодную почву и показав первые нежные зелёные ростки будущего, которое казалось невероятно прекрасным и хрупким. Всего за один день Ким Сокджин безвозвратно растворился в другом человеке. Каждый его сантиметр горел от прикосновения Намджуна, от тех мест, где их тела соприкасались, и тех, где они не соприкасались. Намджун проникал ему под кожу. Он проникал ему в голову. С Сокджином Намджун хотел слиться в единое целое — что-то правильное, что-то гармоничное, дополняющее друг друга так, как он и не подозревал, что это возможно. С Сокджином он хотел всего и прямо сейчас: жадно поглощать сладкие, игривые поцелуи, пока их губы не станут припухшими и нежными; чувствовать его каждой клеточкой своего тела, нежась в прохладных простынях под гул вечно бодрствующего города; и отдавать что-то бесконечно большее взамен. Без цели, без ожиданий, просто потому, что Ким Сокджин заслужил это. Он заслужил солнце, луну и каждую звезду на небе. — Я хочу тебя, — прошептал Намджун ему в губы, не спрашивая, а констатируя фундаментальную истину, которая только что открылась ему. — Ты мой. Навсегда. На краткий, дезориентирующий миг Сокджин почувствовал, как сквозь пелену страсти пробивается трезвый рассудок, позволяя ему остановиться и наконец ощутить вкус этого момента на собственном языке. Его язык повторял путь языка Намджуна, слизывая сладкий, вязкий след нескрываемого желания. Их тела гудели и искрились рядом друг с другом, грозя воспламениться в любую секунду. Он забыл обо всём остальном — об обязанностях, тревогах, осторожных ментальных играх, в которые он играл, чтобы обезопасить себя. Всё это растворилось в небытии, уступив место опьяняющему притяжению мужчины перед ним. Его разум был мягким, податливым, как вата. Казалось, что само пространство исказилось, изогнувшись вокруг них, а время остановилось. Страсть, необузданная и мощная, разливалась в нём, готовая вырваться мощным гейзером. Они делали низкие, глубокие вдохи между поцелуями, хватая ртом воздух, который обжигал лёгкие, обдавал жаром их лица. Оторваться друг от друга казалось совершенно невозможным, жестоким и неестественным поступком. Намджун забыл, каково это — испытывать что-то положительное, что-то тёплое, что-то, что не просто согревает тело, но и по-настоящему согревает душу. Его рука осторожно скользнула по телу Сокджина, словно требуя, чтобы они были ближе: тело к телу, душа к душе. Намджун не хотел, чтобы Сокджин отстранялся даже на секунду; одна эта мысль вызывала у него негодование. Он втянул воздух губами, желая поймать реку чувств, которая бурлила в его венах, и загнать её обратно в берега, подчинить себе. Сейчас ничто другое не имело значения, только Сокджин и пьянящее ощущение его губ. Намджун притянул Сокджина к себе так близко, насколько позволяли их переплетённые тела и небольшое пространство, и жадно поцеловал его. Он играл с губами Сокджина, втягивая их в свои, нежно посасывая, прежде чем провести по ним своим языком, обещая ещё. Машина внезапно наполнилась другим видом тепла, рождённым не огнём, а двумя душами, столкнувшимися с силой звёзд-близнецов. Сокджин запустил пальцы в волосы Намджуна, удерживая его, словно боясь, что всё это — прекрасный, жестокий сон. Он наклонился к нему, полностью отдаваясь поцелую, предлагая себя мужчине, который выразил отчаянное желание, отражающее его собственное. Мой. Навсегда. Слова эхом отдавались в его голове, словно обещание и пророчество. Он хотел верить в них. Он хотел, чтобы в него верили. Намджун углубил поцелуй, прижимая Сокджина,. В его прикосновениях, несмотря на настойчивость, чувствовалось благоговение, глубокое уважение к уязвимости, которую Сокджин ему демонстрировал. Дело было не только в физическом желании, но и в непреодолимом стремлении слиться, обладать и быть обладаемым, наконец-то найти место, где их разрозненные части идеально сочетаются друг с другом. Казалось, что часы растворяются в этом вечном пространстве. Мир за пределами машины продолжать жить, но они не обращали на него внимания, потерявшись во вселенной, которую создавали друг для друга. Они исследовали друг друга губами и языками, мягкими прикосновениями и более глубокими поцелуями, изучая географию желания, которое слишком долго дремало. Сокджин тихо всхлипнул, ещё сильнее прижимаясь к Намджуну. Это было оно. В этот момент плотина прорвалась, тщательно возведённые стены вокруг его сердца рухнули не от нападения, а от напора любви. Намджун почувствовал, как Сокджин сдался, как его тело смягчилось и прильнуло к нему, и в нём вспыхнуло яростное, собственническое желание защитить. Он так долго наблюдал за жизнью, за любовью, считая себя неспособным чувствовать, считая себя слишком сломленным или отстранённым, чтобы когда-либо по-настоящему соединиться. Но Сокджин — этот прекрасный, уязвимый, стойкий человек — разрушил его защиту, показал ему его самого, способного на глубокие чувства. Сокджин открыл глаза, медленно моргнул и встретился взглядом с Намджуном. В этих глубоких глазах он увидел не просто желание, а отражение той же всепоглощающей эмоции, которая переполняла его самого.Его прежняя мысль вернулась, ясная и звучная: жизнь без этого была невозможна. Он хотел не просто отдать своё сердце в руки Намджуна; он хотел отдать ему весь свой мир. Намджун почувствовал, что его видят, по-настоящему видят, благодаря искренней честности в глазах Сокджина. Он смахнул влажную прядь волос со лба Сокджина, и его прикосновение было невероятно нежным в этой напряжённой обстановке. — Ангел, — выдохнул он, и это слово прозвучало как молитва. Рука Сокджина легла на грудь Намджуна, прижимаясь к учащённо бьющемуся сердцу. Оно было таким же, как и его собственное, неистовым и живым. Он улыбнулся мягкой, искренней улыбкой, которая затронула его глаза, приподняв уголки. — Навсегда, — повторил он, тихо пообещав. Впервые Намджуну показалось, что само слово «божественно» придумали только тогда, когда в голове возникли черты этого живописного ангела, его ангела, и никак иначе. Каждая линия его лица, свет в глазах, изгиб улыбки — всё кричало о совершенстве. Букет эмоций, такой сильный и чистый, слышался в тихом голосе Сокджина. «Блять, ты вообще человек?» — этот вопрос, одновременно восхищенный и ошеломленный, эхом отдавался внутри Намджуна, а с губ срывался судорожный выдох. Он был без ума от каждой темной пряди, упавшей на лоб, от томного и бесконечно глубокого взгляда, от светлой улыбки, осветившей его мир, от нежного роз, окутывающего Сокджина. Теперь всё встало на свои места. Больше не было сомнений, поисков ответов. Все мысли были пронизаны образом этого очаровательного человека, этой собственной Луны, чей голос хотелось услышать в любых словах, в любом шёпоте. Всё вокруг, даже полумрачная улица, словно приобрело нежные оттенки. Всё внутри Намджуна цвело, распускаясь под этим новым светом, убивая шипами радости пустоту, которая, как он только сейчас понял, была в нём раньше. Руки как-то сами собой притянули омегу к себе. Это было движение не по воле, а по нужде, чистой, природной потребности быть ближе, ощутить его тепло, его реальность. Казалось, из глаз Намджуна посыпались искры, и буря эмоций вспыхнула внутри него: от невинной радости, граничащей с детским восторгом, до вселенской ласки, желания окутать, защитить, лелеять этого человека. Щеки снова окрасились в стыдливо-красный цвет. Грудь омеги Сокджина разрывало от столь забытого чувства — чувства абсолютной, неоспоримой принадлежности и безопасности, похороненного где-то глубоко под слоем земли и пепла прошлых разочарований и боли. Губы сами растягивались в счастливой улыбке наивного ребёнка, впервые увидевшего чудо. Он был без ума — до боли в висках, до головокружения, до сладостного шёпота слова «навсегда». Успокоиться не получалось от слова «совсем». Сердце колотилось в груди, готовое выпрыгнуть. Но этого и не хотелось. Каждый удар, каждое биение, каждый вдох были наполнены Намджуном. Он едва сдерживал радостные возгласы, чувствуя себя так, будто наконец-то после долгой пытки жаждой добрался до источника чистой воды. Ким Сокджин не смог бы сейчас с уверенностью сказать, что он влюблен, — вот так, по стандартной формуле, которую понимают даже самые маленькие дети. Возможно, это было что-то более сложное, более глубокое, чем просто «влюбленность». Но он был готов признаться — себе, Намджуну, всему миру, — что его по-прежнему непреодолимо тянет к губам этого альфы, что ему хочется подарить ему ещё сотню, тысячу поцелуев. Внутри него словно поселилась жизнь, как бы банально это ни звучало, но именно так всё и было. Если раньше омега просто существовал в своём маленьком мирке, который вращался вокруг работы — рутинной, но безопасной — и вечернего расслабления, часто сопровождаемого алкоголем, или тихих вечеров с его детьми, то теперь он буквально жил. Дышал полной грудью, вдыхая не только воздух, но и присутствие Намджуна. Улыбался как-то слишком часто, не контролируя себя. Его тело, которое он раньше оберегал, стало стремиться к чужим прикосновениям, позволяя Намджуну прикасаться к себе с нежностью и властью. В объятиях Намджуна голова Сокджина легко склонилась ему на плечо, найдя идеальное место для успокоения в этот момент абсолютной истины. Сердце омеги все еще бешено колотилось в груди — от страха, от облегчения, от ошеломляющей радости. Но поверх этого безумного ритма разливалась тишина — тишина понимания, тишина принятия. Улица вокруг оставалась полутемной, погруженной в обыденную жизнь, но внутри Сокджина сияло солнце. Пустота, которая была его постоянным спутником долгие мучительные годы, исчезла, вытесненная теплом и светом, исходящими от этого человека, от этих слов. Он больше не существовал в серой, безжизненной оболочке. Он жил. И это «навсегда», которое раньше казалось далёким, недостижимым обещанием из чужих сказок, теперь звучало не как мечта, а как первый уверенный шаг по дороге, которая только начиналась, но которая, как он знал всем своим существом, приведёт их туда, где сияет вечный свет. Он был готов идти. Вместе с Намджуном. Навсегда. — Я больше не оставлю тебя, Джинни. Горячие слова альфы, их вес и абсолютная уверенность перехватывали дыхание и ломали что-то глубоко внутри, что давно нуждалось в том, чтобы быть сломанным. Омеге нравилось, как бархатный, низкий голос Намджуна, слегка хрипловатый в конце слова, ласкал его изнутри, проникая в самые потаённые уголки души, так нежно целуя искусанные от волнения губы коротким, собственническим «мой». Если альфа захочет, омега готов вырвать свои обожжённые крылья — жалкие обломки того, что когда-то было опалено жестоким огнём предательства и одиночества, — и бросить их к его ногам. Он был готов отдать всё, что у него осталось. — Поехали. Нам нужно к ним, — прошептал Намджун почти беззвучно, его губы касались губ Сокджина, передавая тепло и абсолютную решимость. Сокджин кивнул, не в силах произнести ни слова. В этот момент он чувствовал, как обнажается его душа, как с грохотом распахиваются запертые ставни его внутренней темницы, и впервые за долгие годы в неё врываются солнце и свежий воздух, унося с собой смрад пыли, грязи и плесени, накопившихся за время его добровольного заточения. От прежнего него, того, кто прятался от мира, кто считал себя сломленным и недостойным, ничего не осталось. Только оболочка, которую Намджун наполнил новым смыслом. В уголках его глаз, несмотря на счастье, собирались хрустальные капли слёз — слёз прощания с прошлым, слёз облегчения, слёз абсолютной, немного пугающей любви. Омега сломил альфу. Не жестокостью, а своей хрупкостью, своей болью, своей неожиданной силой духа. Он разрушил ту непробиваемую броню равнодушия и высокомерия, которой Ким Намджун оброс за эти годы. Теперь он уже не был тем холодным, расчётливым хирургом, каким был раньше. Теперь этот человек помешался на человеке. Потерял голову и был счастлив потерять. Намджун неохотно разжал объятия, но тут же прижался щекой к плечу Сокджина, оставляя невесомый, трепетный поцелуй на его виске, словно помечая его, утверждая свои права. Отпускать старшего всё равно не хотелось, это желание было почти физической болью. Сокджин вернулся на свое сиденье и завёл двигатель, но прежде чем тронуться с места, его ладонь сама собой накрыла чужую ладонь на центральной консоли — так, чтобы это совершенно не мешало вождению, но контакт сохранялся. Он не мог отказаться от контакта, как бы ни пытался рационализировать своё поведение. Хотелось дарить тепло, наслаждаться им же, этим ощущением принадлежности, безопасности, любви. Хотелось только больше и больше. Отдать всё, что есть, и даже то, чего нет.