Легенда о семи псах востока

ГЛАВА 30

Город, омытый прохладными объятиями вечера, начал окрашиваться в новые, ранее невиданные цвета. В бесчисленных окнах зажигались огни, освещая целые кварталы. Разноцветные вывески и реклама озарили улицы внизу, их сияющее свечение слилось в ослепительный пульсирующий поток. Из окна движущегося автомобиля всё это превратилось в одно огромное мерцающее полотно. Казалось, будто миллионы, миллиарды звёзд устали висеть высоко в небе, глядя свысока на человечество, и спустились на Землю, желая показать миру свою красоту. Когда Сокджин вышел из машины возле парка Ансан, небо над головой, ещё несколько минут назад затянутое тяжёлыми облаками, теперь было ясным. Можно было разглядеть бесконечное пространство, усеянное звёздами, — захватывающий контраст с земным созвездием внизу. С вершины холма, где располагалась резиденция Кима и Пака, вид на ночной город был не просто обычным: он был волшебным, совершенно завораживающим. Поцелуи старшего мужчины опьяняли сильнее любого алкоголя, их отголоски оставались на чувствительной коже даже тогда, когда резкий морозный ветер хлестал его по щекам. — Вот мы и на месте, — раздался рядом с ним низкий голос Намджуна. — Надеюсь, с ними всё в порядке. Мужчины, миновав небольшой переулок, ведущий к центральному входу, прошли через стеклянные раздвижные двери в зону регистрации. Сокджин вежливо кивнул приятной женщине-омеге за стойкой, затем приложил свою ключ-карту к панели, подтверждая свою личность, и повел альфу к лифтам. Они поднимались в напряженном молчании. Отголоски поцелуев всё ещё жгли кожу Сокджина, заставляя его смущённо отводить взгляд и избегать пронзительного взгляда драконьих глаз, отражавшихся в зеркальных стенах лифта. Потому что Намджун смотрел на него: открыто, вызывающе, с неприкрытым возбуждением. Он стоял позади него, почти вплотную к его спине, так близко, что жар его тела ощущался даже на небольшом расстоянии. Его тяжёлый взгляд не отрывался от омеги, который краснел каждый раз, когда чувствовал на себе этот взгляд. Лифт поднимался на двадцать четвёртый этаж предательски медленно. Время тянулось, как тяжёлый балласт. От нервного напряжения Сокджин постукивал кончиками пальцев по бедру — это было похоже на клеймо. Прикосновения альфы, скорее всего, ещё долго будут жечь его кожу. Яблочный аромат Намджуна, обычно успокаивающий, казалось, впитался глубоко в его кости, став временным щитом от подавляющей силы. К тому времени, как терпение иссякло и их взгляды встретились, немой вызов был брошен, и тихий звон вернул их к реальности. Омега быстро вышел из тесного лифта и с напускной решимостью направился к квартире. На этом этаже было всего две квартиры; только богатые люди могли позволить себе такую экстравагантную уединённость. Чем ближе Сокджин подбирался к логову неуловимого тигра, тем быстрее возвращалась его прежняя нервозность. У него дрожали руки, и он едва мог набрать код на цифровом замке. Казалось, что при каждом прикосновении к заветным цифрам его пальцы вот-вот сломаются. Он уже чувствовал давление мощных феромонов, исходящих из-за двери, и, возможно, только присутствие его истинной пары помогало ему держаться на ногах. В противном случае он, наверное, позорно хныкал бы, ползая по стенам. Аура Намджуна успокаивала, позволяя ему немного прийти в себя, но страх не исчез полностью. Сокджин приготовился к худшему. Он не понаслышке знал, какими могут быть альфы, особенно рядом с омегой в течке, особенно с уязвимой омегой. Альфы были животными, безжалостными, лишёнными морали и принципов — он давно это понял. Именно поэтому столько лет никому не позволял приближаться к себе. Намджун был исключением. Но станет ли молодой Чонгук другим? Или его обида и жажда мести возьмут верх, заставив его сделать то, о чём он будет сожалеть всю оставшуюся жизнь? Было страшно представить, в каком состоянии сейчас находился Тэхён, когда его Луна пробудилась и потянулась к волку, которого сам Ким избегал. Противоречия в этой ситуации были самым пугающим из всего. Сделав глубокий, прерывистый вдох, Сокджин наконец-то смог ввести правильную последовательность. Замок тихо щёлкнул, и этот звук оглушительно эхом разнёсся по тихому коридору. Он толкнул дверь и вошёл внутрь, а Намджун твёрдо и уверенно последовал за ним. Воздух в квартире был спертым, тяжёлым и, казалось, затаённой обиды. Луч света из коридора, скользнув по полу вслед за вошедшими, выхватил из полумрака знакомые силуэты у дальней стены. — Привет, хён, — голос Чонгука сейчас звучал глухо, почти равнодушно. Чонгук сидел на полу, сосредоточенно зашнуровывая свои кеды, как будто это было единственное, что имело значение на свете. Рядом, прислонившись к стене, стоял Тэхён. Он был бледен, его глаза казались слишком широко раскрытыми в тусклом свете, и он кутался в явно не свою чёрную спортивную кофту. Тэхён не выглядел заплаканным, растерзанным или каким-то ещё — всё разом рухнуло для Сокджина. Ни следов борьбы, ни явного страха, только эта странная, ледяная отчуждённость Чонгука и испуганная пассивность Тэхёна. Сокджин, облегчённо выдохнув, позволил себе на секунду почувствовать слабость. Он присаживается перед Чонгуком на корточки, не обращая внимания на холод пола. — Я так волновался за тебя, Чонгук. Чонгук резко выпрямляется, игнорируя омегу. Он усмехается. Натянуто, фальшиво. — Чего тебе волноваться? Его взгляд скользит по Сокджину, затем по Намджуну, задерживаясь на нем на несколько секунд дольше, прежде чем вернуться к Сокджину. В этом взгляде нет ни благодарности, ни облегчения. Только едкое пренебрежение. — Вам же весело… Сокджин замирает. Он не понимает каламбура, не улавливает скрытого смысла, но тон Чонгука бьет по нервам сильнее, чем любая прямая грубость. Напрягаясь еще больше, он медленно поднимается, глядя на Чонгука сверху вниз. Намджун делает едва заметный шаг вперед, внимательно изучая Чонгука, его плечи расслаблены, но тело готово к мгновенной реакции. — О чем ты? Что значит «весело»? — О чем это? — раздраженно цыкает Чонгук, засунув руки глубоко в карманы джинс. Он подается вперед, его тело излучает неконтролируемую агрессию. — Не строй из себя тупицу, Сокджин. Не притворяйся. В прихожей повисает напряжённое молчание, густое и вязкое, как патока. Из столовой доносится лишь тихое, неумолимое тиканье настенных часов, отсчитывающих секунды этого абсурдного и болезненного противостояния. Тёмное пространство квартиры разбавляет лишь скользнувшая из коридора жёлтая полоса света, словно прожектор, окутывающая высокую, коренастую фигуру Намджуна, стоящего чуть позади Сокджина. Он по-прежнему молчит, но его спокойствие кажется обманчивым, предвещая скорую бурю. — О чём ты, я не понимаю! — настаивает Сокджин, его голос дрожит от смеси недоумения и растущего возмущения. Он действительно не понимал, что происходит. — Строите из себя невесть кого, — рычит Чонгук, и его голос срывается на низкую ноту, — В суперменов играете, глаголами сыплете о благих намерениях. Спасители! Пытаетесь меня «научить жизни», «наставить на путь истинный». А я вам почти поверил! — Получается даже обиженно, с надрывом. — А вы… вы просто использовали меня. Он не договаривает. Молодой альфа пинает воздух носком, словно отфутболивая невидимый камень, и, не желая больше продолжать разговор, резко проходя мимо Намджуна, демонстративно толкает его плечом. Намджун не шелохнулся, но его глаза сузились до угрожающих щёлочек. Чонгук не смотрит на него, его лицо искажено яростью и обидой. Ему уже осточертело находиться здесь, в этой квартире, заполненной ложью, как ему казалось. Чонгуку надоела несправедливость, что все им пользуются, пытаются учить, как жить, будто он сам не может разобраться. Чонгук определенно справится сам. Ему никто не нужен. Сокджин смотрит на Тэхёна, который меньше всех понимает происходящее, его взгляд мечется между уходящим Чонгуком и застывшими Сокджином и Намджуном. В его взгляде читается мольба и растерянность. Сокджин одними губами произносит «прости», обращаясь то ли к Тэхёну, то ли ко всему этому кошмарному недоразумению, и вскакивает с места. Он не может вот так просто отпустить Чонгука. Не может позволить ему уйти с этой чудовищной, необоснованной обидой. Он получит ответы на все свои вопросы, сейчас это было его первоочередной задачей. Омега догоняет Чонгука возле лифта. Юный альфа уже нажимает кнопку вызова, не желая больше ни секунды оставаться рядом. Сокджин хватает его за плечо, его пальцы крепко сжимают ткань футболки. Он разворачивает его к себе, силой заставляя посмотреть ему в глаза, пытливо, упрямо вцепившись взглядом. — Объяснись! Что это было? Куда ты пропал? Мы все переживали за тебя, Чонгук! Чонгук выдергивает плечо, словно прикосновение старшего обжигает его. Его глаза горят яростью. — Я не обязан ничего говорить такому, как ты. Сокджин глупо хлопает глазами, несколько раз беззвучно открывая рот, пытаясь найти слова, которые пробьются сквозь эту стену враждебности. Он ничего не понимает. Его мозг отказывается воспринимать происходящее. Чонгука от его притворной, как ему казалось, глупости, от этого растерянного взгляда «невинной жертвы» даже тошнит. Он и так не может успокоить в себе разыгравшуюся бурю ненависти, которая кружила в нем, как метель. Давила ненавистью, презрением. Гневом. Он чувствовал себя обманутым, преданным. — Ты что, правда такой тупой, Сокджин? — яд сочится из каждого слова. — Строишь из себя невинную овечку, святую душу, а на деле ты ещё та су… Буквы растворялись в оглушительном звоне. Не просто слова — целые предложения, построенные на грязной лжи и болезненной обиде, дробились в сознании Сокджина, превращаясь в невыносимый гул. Его руки дрожали, а кровь стучала в ушах. Бессонная ночь, проведенная в панических поисках, страх, ледяной хваткой сжимавший сердце каждый раз, когда телефон молчал, ужасающие картины, рисуемые воспаленным воображением, — все это смешалось в бурлящий котел эмоций. И когда Чонгук наконец появился, живой и невредимый, но извергающий поток чудовищных обвинений, плотина рухнула. Звук пощёчины разнёсся по лестничной клетке резким, оглушительным хлопком, оборвав поток грязи. Ладонь Сокджина горела, пульсируя от силы удара, но боль была ничтожной по сравнению с жгучей обидой и гневом, которые переполняли его. Красный отпечаток ладони на щеке Чонгука пульсировал и жёг не только физически, но и где-то глубоко внутри, в той части натуры альфы, которая никогда ещё не сталкивалась с таким прямым, унизительным отпором. Чонгук замер, потрясённый. Мир сузился до пылающей щеки и фигуры Сокджина, который только что осмелился поднять на него руку. На мгновение в его глазах читался шок — чистый, неразбавленный шок юного альфы, которого никогда раньше не ставили на место с такой болезненной прямотой. Затем шок сменился чем-то гораздо более тёмным и опасным. Его глаза потемнели от невероятной ярости, которая поднималась из самых глубин его существа. Он поднес руку к щеке, касаясь ее кончиками пальцев, словно не веря в произошедшее. — Ты… Ты ударил меня? — его голос был низким, опасным, как рык молодого хищника, загнанного в угол. Слова были пропитаны чистым, нефильтрованным феромоном доминантного альфы. Он резко возрос, заполняя узкое пространство подъезда, давя на омегу, на его инстинкты, требуя подчинения, демонстрируя силу. Это была не просто угроза — это было инстинктивное, мощное проявление его сущности волка, спровоцированное болью и унижением. Сокджин отшатывается, его тело инстинктивно реагирует на выброс феромонов. Воздух становится плотным, тяжёлым, насыщенным запахом гнева и угрозы. Инстинкты кричат: подчинись, успокойся, уступи. Но он стискивает зубы, упираясь ногами в пол, отказываясь подчиняться этому примитивному зову. Страх был тонкой ледяной нитью, но он не позволил ему подчинить себя. Не снова. Не сейчас, когда на кону стояло самое важное. — Замолчи, Чонгук, — говорит он, и его голос дрожит, но не от страха, а от сдерживаемого бешенства и боли. — Ты не смеешь так со мной разговаривать. И не смей так говорить о нас! Ты вообще понимаешь, что несёшь?! Мы волновались за тебя! Волновались до смерти! Где ты был?! — Волновались? — Чонгук смеется. Этот смех пуст и жесток, лишен всякой радости, это скорее звук разбитой души. — Не ври! Вы были заняты! Очень заняты! Я видел! Я слышал! Вы… Вы вместе с теми, кто… В этот момент Намджун, который вышел с квартиры и до этого стоял немного позади, молча и напряжённо наблюдая за происходящим, делает несколько шагов вперёд и встаёт между ними. Его присутствие мгновенно меняет атмосферу. Он ни к кому не прикасается, но его собственный сильный, зрелый и относительно спокойный феромон, словно невидимая плотина, встаёт на пути нарастающей бури. Его запах, обычно тёплый и успокаивающий, сейчас был твёрдым, наполненным авторитетом, требующим внимания и прекращения конфликта. Он смотрит на Чонгука, его лицо спокойно, но взгляд жёсткий, пронзительный, не допускающий лжи и уклонений. — Что ты видел, Чонгук? Что ты слышал? Говори прямо. Прекрати это немедленно. Объяснись. Чонгук колеблется под его взглядом. Ярость немного утихает, уступая место упрямству, обиде и… тени страха? Или это была лишь видимость, маскировка? Чонгук не ожидал, что Сокджин может обращается к нему с такой холодной, неоспоримой властью. Феромон Намджуна давил, но не так, как давил гневный посыл Сокджина; он требовал не подчинения, а ясности. — Зачем строить из себя спасателя, если Вы со своей шайкой похищаете омег, а, хён? — слова вылетают резко, с нескрываемым презрением, снова поджигая фитиль конфликта. Упрямство победило. Обвинение было прямым, ужасающим в своей абсурдности, но тон Чонгука не оставлял сомнений — он верил в каждое своё слово. Намджун впился взглядом в обнаглевшего мальчишку. Сердце болезненно сжалось где-то под ребрами. Это было не просто обвинение — это было предательство доверия, удар в спину от того, кого он считал почти младшим братом, членом своей… нет, не шайки. Семьи. Чувство глубокой, разъедающей боли на мгновение парализовало его, а затем сменилось чистой, раскаленной яростью. Он сделал несколько шагов навстречу, возможно, собираясь схватить Чонгука за плечи, заставить его посмотреть на себя, объяснить, как он мог такое подумать, когда Чонгук брезгливо толкает старшего в плечо. Не сильно, не с целью причинить физическую боль, а с целью оттолкнуть, показать своё неприятие, своё презрение. Толчок заставил Намджуна сделать несколько шагов назад, споткнувшись. Неуверенно, потеряв равновесие — не только физическое, но и эмоциональное. В тот же миг двери лифта позади Чонгука с тихим шипением открылись. Молодой альфа бросил последний взгляд, полный боли и обвинения, на Намджуна и Сокджина, прежде чем резко развернуться и исчезнуть в кабине. Двери закрылись, отрезая его от них, оставляя оцепеневшего Кима и рыдающего Сокджина в давящей, звенящей тишине коридоров. Мир перед глазами Сокджина померк. Обвинение Чонгука, его толчок, его взгляд — всё это обрушилось на него с силой, выбившей воздух из лёгких. Он почувствовал себя так, словно его ударили. Ноющая боль в груди, ощущение абсолютной, невыносимой несправедливости. Он не мог стоять. Ноги подкосились, заставив его скатиться по холодным дверям лифта. Звук, вырвавшийся из его груди, был похож на надрывный скулёж, полный боли и отчаяния. Полузадушенный звук раненого зверя. — Что случилось? Намджун? Джин-хён? Тэхён выбегает, не закрыв дверь своей квартиры. Его глаза широко распахнуты от испуга и непонимания. Он видит Намджуна, его лицо скрыто ладонями, плечи содрогаются. Рядом, сгорбившись, сидит Сокджин, его обычно румяные щеки залиты слезами. Горькими, жгучими слезами обиды, страха и бессилия. В этот раз это были не слезы раздражения или гнева, а слезы глубокой, пронизывающей до костей боли. Младший омега слышит только, как скулит надрывающийся от плача омега и как рычит, нет, стонет альфа, готовый, кажется, разорвать само пространство вокруг своей яростью и болью. Атмосфера была пропитана их страданием, тяжёлой смесью запахов, давящей на собственные, ещё неопытные инстинкты Тэхёна. Наверное, будь в Намджуне чуть больше импульсивности, чуть меньше выдержки и зрелости, он бы бросил и надрывающегося Сокджина, и совершенно ничего не понимающего Тэхёна, лишь бы выскочить за высокомерным мальчишкой и надрать ему задницу по полной программе. Научить уму-разуму. Объяснить доходчиво, что такое уважение, что такое преданность и что такое боль от несправедливого обвинения. Но Намджун всё ещё был сдержанным мужчиной, умеющим расставлять приоритеты даже в этот момент абсолютной эмоциональной катастрофы. И уж тем более он не стал бы выяснять отношения, не узнав о случившемся от обеих сторон — это был неоспоримый плюс его взрослой, сформировавшейся натуры. Порыв был силён, но разум, хоть и затуманенный болью, взял верх. Коридор был узким, стены, казалось, сжимались, отражая гнетущую атмосферу, сгустившуюся в воздухе. Намджун почувствовал, как Сокджин прижимается к нему — не с нежностью, а с отчаянной потребностью в опоре. Руки омеги обнимали его, цепляясь за ткань его куртки, словно за спасательный круг. Его тело содрогалось от беззвучных рыданий, сотрясавших их обоих. Запах любимого омеги, обычно сладкий, успокаивающий, сейчас был горьким от слёз и боли, резавших чувствительные рецепторы альфы. Намджун обнимал его в ответ, его собственные пальцы впивались в плотную ткань на спине Сокджина, пытаясь не отпустить его, удержаться на плаву в этом внезапно разверзшемся море боли. Их общая боль, казалось, стала почти физически ощутимой сущностью в этом узком коридоре, сдавливая грудь, мешая дышать. Обвинение Чонгука — оно ранило, глубоко ранило, но ранило по-разному. Намджуна — как альфу, чьему омеге бросили вызов, чьего омегу обвинили в чём-то чудовищном. Сокджина — как человека, как омегу, как того, кто помог Чонгуку и теперь столкнулся с таким гнусным обвинением. Тэхён, наконец, преодолев оцепенение, вызванное этой внезапной вспышкой отчаяния и гнева, осторожно подошёл ближе. Его высокое тело опустилось на колени рядом с ними, сбоку от Намджуна. Он не касался их, но его присутствие было мягкой, ненавязчивой поддержкой. — Джин хён? Намджун хён? Что он сказал? Что случилось? — голос был тихим, полным тревоги. Он никогда не видел их такими. Намджун и Сокджин всегда были скалой — невозмутимыми, сильными, опорой для всех остальных. Видеть Сокджина в такой агонии, а Намджуна — таким напряжённым, почти сломленным под тяжестью чужой боли, было пугающе. Сокджин медленно оторвал голову от плеча Намджуна. Его глаза были красными, опухшими от слез, но в них горел праведный гнев, смешанный с глубочайшей обидой. Щеки были влажными, а губы подрагивали, но он заставил себя говорить. — Он… он сказал, что мы… что мы похищаем омег… — голос Сокджина дрожал, но каждое слово звучало с горькой ясностью. Он перевёл взгляд на Тэхёна, словно не веря, что такое могло произойти. — Ты представляешь, Тэхён?! Он обвинил нас в таком… в таком ужасе… а ведь именно я отправил его к Монарху, когда он искал сведения о похищениях… Я помог ему… Боль и недоумение в его голосе были почти невыносимы. Он, который потратил столько времени и сил на помощь омегам, пострадавшим от этой ужасной напасти, теперь сам был обвинен в причастности к ней. Намджун почувствовал, как у него самого сжалась челюсть. Он гладил Сокджина по спине, пытаясь унять дрожь, и тихо, но твердо произнес, обращаясь и к Сокджину, и к Тэхёну: — Я не понимаю… Как он мог подумать… Тэхён осторожно протянул руку и коснулся предплечья Намджуна. Его взгляд был серьезным, понимающим, но в нем не было того острого шока, который испытывали они с Сокджином. — Ты же знаешь, хён… — начал Тэхён тихим вкрадчивым голосом, словно говорил о чём-то хрупком и опасном. — Ты же знаешь, что им манипулируют АйСи. Ты же знаешь, что Вороны давно стали бельмом на глазу для остальных… Особенно для тех, кто у власти или хочет её заполучить… — Но мы не такие, Тэхён! — воскликнул Сокджин, и его голос снова сорвался. — Чонгук должен это знать! Он видел, что мы делаем! Он видел… — Он видел то, что ему показали, Джин-хён, — мягко перебил его Тэхён. — АйСи очень умело искажают реальность. Они умеют представить любую помощь как прикрытие для чего-то грязного. И ты знаешь, как легко заставить испуганного и сбитого с толку человека поверить в любую ложь, особенно если она подтверждает его страхи. Он пока не готов… Он… мне кажется, он тоже переживает об этом, глубоко внутри. Его мир перевернулся с ног на голову с тех пор, как он начал копать в этом направлении. Его настраивают против нас… дай ему время. Намджун слушал, уткнувшись лицом в волосы Сокджина, вдыхая его горький, но всё ещё родной и необходимый запах. Слова Тэхёна имели смысл, который мог понять мозг альфы. Манипуляция. Политическая игра. Удар по «Воронам» через самое уязвимое место — того, кто пришёл просить о помощи. Но сердце болело. Болело за Чонгука, ставшего пешкой. Болело за Сокджина, чьё доброе сердце было растоптано. Он оставил нежные поцелуи на виске Сокджина, затем скользнул губами ниже, к пульсирующей жилке, стараясь окутать его своей заботой, своим запахом, своей силой. — Мы справимся, — беззвучно пообещал он и себе, и ему. — Мы всегда справляемся вместе. Сокджин снова всхлипнул, крепче прижимаясь к нему. Ярость в его глазах начала медленно уступать место изнеможению. Боль оставалась, жгучая и острая, но первый сокрушительный удар шока прошёл. — Я… я не понимаю, Тэхён, — прошептал он, и его голос стал тише, надломленнее. — Как они могли заставить его поверить в это? Мы… мы спасаем омег! Мы помогаем! — Он не знает всей картины, хён, — терпеливо объяснил Тэхён, его взгляд скользнул по Намджуну, словно спрашивая разрешения говорить откровеннее. Намджун едва заметно кивнул. — АйСи… они знают, что Вороны действуют в тени. Они знают, что мы часто оказываемся там, где происходят эти похищения, потому что мы пытаемся их остановить, найти следы. Но они могут представить это так, будто мы сами забираем омег, возможно, для собственных, неизвестных целей. А то, что ты отправил его к Монарху… они могли исказить это, представить, что это была попытка навести его на ложный след или что Монарх сам с нами заодно. Намджун помнил этот разговор. Сокджин действительно отправил Чонгука к Монарху, известному своей обширной сетью информаторов, в надежде, что тот сможет найти нужные зацепки. И теперь эта помощь была обращена против них. Это была подлая, грязная тактика. — Но Монарх… — начал Сокджин. — Монарх — сложная фигура, Джин хён, — прервал его Тэхён. — Никто не знает всех его связей. А АйСи умеют плести такие паутины лжи, что отличить правду от вымысла становится почти невозможно, особенно для того, кто оказался в эпицентре их интриг. У Чонгука нет нашего опыта… нашей защиты… Намджун поднял голову. Его взгляд был тяжелым. — Нашей защиты? Вы имеете в виду… нашу связь? — тихо спросил он, обращаясь к Тэхёну. Тэхён кивнул. — Именно. Наша связь, она делает нас сильными. Она позволяет яснее видеть мир, потому что мы можете положиться друг на друга. У Чонгука… у него сейчас нет такой надёжной опоры, особенно когда те, кому он, возможно, доверял, теперь кажутся ему частью угрозы. АйСи этим пользуется. Они бьют по одиночкам, сеют раздор, заставляют сомневаться во всех, даже в тех, кто мог бы помочь. Долгий мучительный выдох вырвался из груди Сокджина. Он немного успокоился, хотя боль всё ещё сжимала его сердце. Он посмотрел на Намджуна, и его покрасневшие от слёз глаза встретились с обеспокоенным взглядом альфы. В этом взгляде он увидел не только сочувствие, но и непоколебимую решимость. — Что нам теперь делать, Тэ? — спросил он почти неслышно. Намджун крепче обнял его. — Сначала, — сказал Тэхён низким и успокаивающим голосом, — мы уйдём отсюда. Найдём место, где ты сможешь прийти в себя. Это не то место, где можно переживать такое. Альфа осторожно помог Сокджину подняться. Тэхён поднялся вместе с ними, его присутствие было ненавязчивым, но поддерживающим. Намджун не отпускал Сокджина, обнимая его за талию и прижимая к себе, словно защищая от всего мира. Они медленно пошли по коридору. Каждый шаг казался тяжёлым, воздух всё ещё был наполнен невысказанными эмоциями и шоком. Они дошли до квартиры Тэхёна, где воздуха еще пах Чонгуком, Намджун открыл дверь, пропуская Сокджина вперёд. Внутри было тихо. Приглушённый свет, мягкие кресла, атмосфера относительной безопасности. Намджун подвёл Сокджина к одному из кресел и осторожно усадил его. Сам опустился на корточки перед ним, держа его руки в своих. Тэхён закрыл дверь и подошёл ближе, оставаясь стоять. — Ты в порядке, Джинни? — тихо спросил Намджун, глядя Сокджину в глаза. Сокджин медленно кивнул, глубоко вдыхая и выдыхая, пытаясь унять дрожь. — Насколько это возможно… Это… это ужасно. Я не могу поверить, что он… что кто-то может подумать, что мы способны на такое. — Я знаю, детка, — Намджун поднёс его руки к своим губам, целуя костяшки пальцев. — Это не так. Мы не такие. И те, кто знает нас, знают это. — Но Чонгук… Он не просто кто-то. Он… он почти член семьи, — болезненно произнёс Сокджин. Намджун сел на подлокотник кожаного кресла, его рука уверенно обняла Сокджина за плечи. Джин прислонился к нему, закрыв глаза, вокруг которых глубоко врезались в кожу морщины напряжения. — Мы не можем винить его полностью, Джин-хён, — мягко напомнил Тэхён. — Он жертва манипуляций. Жертва АйСи. Они умеют ломать людей. — Но это не оправдывает его слова! — возразил Сокджин, и в его голосе снова послышались резкие нотки. — Обвинить в похищении? Это самое грязное, что можно сказать! — Я знаю, — согласился Тэхён. — Это ужасно. И это сделано намеренно. Чтобы ранить сильнее всего. Чтобы посеять максимальное недоверие к Воронам. Если даже тот, кому вы помогали, обвиняет вас, то что могут сказать другие? Намджун крепче обнял Джина, притягивая его к себе. Джин ощущал рядом с собой уверенное присутствие альфы, спокойную силу, которая, казалось, всегда удерживала его в хаосе. Он вдыхал успокаивающий запах Намджуна. Это было небольшим утешением перед лицом мучительной боли. — Тэхён прав, Джинни, — тихо сказал Намджун. — Это спланированный удар по Воронам. АйСи хотят нас дискредитировать, уничтожить. И они используют для этого Чонгука. — Но почему? — спросил Сокджин, растерянно глядя на него. — Потому что мы им мешаем, — ответил Тэхён. — Мы расследуем дела, которые они хотят скрыть. Мы помогаем тем, кого они хотят использовать или уничтожить. Мы слишком независимы, слишком сильны… и слишком много знаем. Особенно те, кто помогает нам за пределами нашей группы… как Монарх. Возможно, АйСи пытаются таким образом ударить и по нему, посеяв сомнения в его связях. Намджун кивнул. — Обвинение в похищениях бьет по репутации Воронов, потому что это острая проблема, волнующая всех. Использование Чонгука подрывает доверие изнутри. А намек на связь с Монархом подрывает его авторитет. Сокджин закрыл глаза, прижимаясь к Намджуну. Он чувствовал, как тепло и сила альфы окутывают его, помогая хоть немного собрать себя по кусочкам. Запах яблок и барбариса от Намджуна всегда был его опорой, но сегодня он ощущался ещё острее, как последняя соломинка среди утопающего в хаосе. Весь его мир, их мир, их тщательно выстроенное убежище, казалось, вот-вот рассыплется в пыль. — Что же нам делать? — повторил он свой вопрос, но теперь в его голосе звучала не паника, а усталость, смешанная с едва проклюнувшейся решимостью. Тяготы последних дней, а точнее, последних часов давили на плечи, на сердце, на саму его сущность омеги, жаждущего стабильности и безопасности для своей семьи. — Мы не можем оставить всё как есть. Мы должны… должны что-то сделать. Намджун крепче обнял его, положив подбородок на макушку. Он не ответил сразу, просто позволил своему телу говорить за него: — Я здесь. Я с тобой. Мы справимся, — его взгляд метнулся к Тэхёну, тонкому и хрупкому, как недавно распустившийся цветок, который чуть не сломал шторм. Тэхён поднял голову. Его глаза сейчас были чуть потухшими, но в их глубине горел странный, новый огонёк — смесь уязвимости и удивительной силы. Он потянулся к Сокджину, его тонкие пальцы коснулись щеки хёна, а затем он осторожно прижался своим лбом к его лбу. В этом простом жесте было столько нежности, столько обещаний. — Дайте ему время, Чонгук сам придёт к нам, вот увидите, — голос Тэхёна был тихим, но в нём не было и следа прежней истерики, которая накрыла его, — Всё будет хорошо, я никому не позволю разрушить то, что мы так долго строили, я люблю тебя, хён, всё будет хорошо. Слова Тэхёна, произнесённые с такой нежностью и уверенностью, прорвали плотину страха и сомнений, скопившихся в душе Сокджина. Он закрыл глаза, вдыхая слабый, но родной запах ванили и лёгкой весенней травы, исходящий от Тэхёна. — Я верю тебе, Тэхен-а, — прошептал он, и в этом шёпоте было больше, чем просто надежда; это было принятие его решимости, его силы. От увиденной картины, от этой взаимной нежности между двумя его омегами, Намджун почувствовал тепло в груди, вытесняющее холодную тревогу. Это было то, что они строили — не просто связь между омегами, а сложную, многогранную любовь, в которой каждый поддерживал каждого. Это было их сокровище, слишком ценное, чтобы позволить ему погибнуть. Он поднялся на ноги, его движения были плавными, но полными скрытой энергии. — Давайте я заварю чай, нам всем нужно срочно успокоиться. А Тэхён расскажет, что произошло, пока нас не было. Нам нужно разобраться. Предложение было простым, домашним, но именно эта обыденность в разгар кризиса действовала успокаивающе. Сокджин кивнул, отстраняясь от Намджуна, но тут же беря Тэхёна за руку. Пока Намджун шёл на кухню, Сокджин помог Тэхёну устроиться поудобнее в углу дивана, среди горы мягких подушек. Тэхён съёжился, натянув длинные рукава слишком большой толстовки — толстовки Чонгука. Он прижал воротник к лицу, чтобы лёгкие наполнились его запахом. Запах Чонгука всё ещё был сильным, для Тэхёна он был целым миром. Он закрыл глаза на секунду, делая вдох, словно пытаясь запечатлеть в памяти каждое мгновение ночи. Сокджин сел рядом, положив руку ему на спину и чувствуя, как под тонкой тканью поднимается и опускается грудь Тэхёна. Намджун вернулся с подносом, на котором стоял травяной чай в большом керамическом чайнике и три чашки. Запах мяты и ромашки наполнил комнату, действуя как бальзам. Они разлили чай, взяли чашки, тепло которых согревало ладони. Тишина повисла в воздухе, нарушаемая лишь тихим звоном ложечки о фарфор и звуками дыхания. — С чего начать? — наконец тихо спросил Тэхён. Тэхён сделал глоток, и тёплое питье успокоило его горло. Он снова уткнулся носом в воротник толстовки Чонгука, словно черпая силы в его запахе, в его отсутствии. — Мне стало плохо, когда мы вышли на улицу, — голос Тэхёна был хриплым, уязвимым. — Я отошел, а в переулке меня застали альфы, они пытались меня… изнасиловать, — слова отдавались болью. — А Чонгук появился словно из воздуха и спас меня, а потом вы знаете. Он начал рассказывать. Как Чонгук, почувствовав резкий всплеск его запаха, мгновенно оказался рядом. Как его глаза потемнели от инстинкта, но он не сделал ни единого неверного движения. Как он просто обнял его, сдерживая собственную реакцию, крепко обнял, когда его тело сводили судороги. Он рассказал о заботе Чонгука — о том, как тот приносил влажные полотенца для лба, после того, как они приехали в квартиру, как шептал успокаивающие слова, как просто сидел рядом, его присутствие было скалой в бушующем море. — Он был… он был таким сильным. Он не пытался доминировать, не давил. Просто был рядом. Укрывал заботой, да? Его запах… он так помогал. Он обнимал меня всё время, когда я даже думать не мог, только чувствовал боль и… потребность. Его голос дрогнул на последнем слове. Потребность омеги в альфе, сильная, примитивная, усиленная течкой. Потребность, которую Чонгук сдерживал с невероятным самоконтролем. Тэхён продолжил, описывая часы, слившиеся в единый поток лихорадки и облегчения, страха и утешения. Чонгук не отходил от него. И тут он произнёс это. Тише, чем всё остальное. Словно это был секрет, который он боялся раскрыть. — Он… он хотел оставить мне метку. Воздух в комнате сгустился, тяжелея с каждым словом, слетавшим с губ Тэхёна. За окном уже поднялось солнце, окрашивая мир в оттенки желтого, но внутри царил свой, плотный мрак. Сокджин замер, его рука на спине Тэхёна застыла, словно боясь неосторожным движением разрушить хрупкую исповедь. Чашка с чаем в руке Намджуна слегка дрогнула, и он поспешно поставил ее на низкий журнальный столик — жест, предназначенный, кажется, не столько для сохранения чая, сколько для того, чтобы скрыть собственную дрожь. Тэхён не поднимал глаз. Его взгляд был прикован к собственным рукам, вцепившимся в мягкие складки слишком большой толстовки Чонгука, пахнущей чужим, но таким родным запахом. Он сидел, сгорбившись, словно пытаясь спрятаться от силы воспоминаний, которые сам же и вызвал. — Это было… как только он принес меня в квартиру, — его голос был низким, напряженным, прерывистым. Казалось, каждое слово давалось ему с трудом, прорываясь сквозь плотную эмоциональную завесу. — Он выглядел таким… измученным. Словно не спал несколько суток, словно боролся… с самим собой. Намджун и Сокджин молчали, внимательно слушая. Они знали, что Тэхён пережил свою первую тяжёлую течку с альфой, который его ненавидел, но все равно спас. — И он смотрел на меня… этим взглядом, — продолжил Тэхён, и в его голосе появилась лёгкая дрожь. — Взглядом альфы, который хочет заявить права. Не просто как на омегу, у которого только началась течка и которому нужна помощь. А как на… своего. Словно… словно я принадлежал ему. Он говорил очень тихо, почти шёпотом, и приходилось напрягать слух. Каждое слово было пропитано смесью страха, замешательства и… чего-то ещё, чего Тэхён, возможно, не мог или не хотел признавать. — Он склонился ко мне, — воспоминание, казалось, накрыло его с новой силой. Он вздрогнул, сильнее сжимая толстовку. — Его нос коснулся моей шеи, там, где… где пульсирует железа, — Тэхён инстинктивно прикрыл это место ладонью, словно все еще чувствуя фантомное прикосновение. — Он аккуратно коснулся языком… Соджин мягко погладил его по спине. Намджун подался вперед, скрестив руки на коленях, его обычно расслабленное лицо было сосредоточенным и немного встревоженным. — Я чувствовал его дыхание, — продолжил Тэхён, и его голос стал совсем неуверенным. По телу пробежали мурашки, заметные даже сквозь ткань его футболки. — Горячее, прерывистое. Словно он бежал марафон… или сдерживал что-то чудовищно сильное. И его запах… Он вдохнул аромат толстовки, и этот жест был красноречивее любых слов. Запах Чонгука всегда был сильным, но в тот момент, в его воспоминаниях, он был всепоглощающим. — Он стал таким сильным, — выдохнул Тэхён. — Словно… территория. Словно он уже пометил меня одним своим присутствием, своей близостью, — Он шмыгнул носом, к глазам подступили слезы, но он упорно смотрел вниз. — Он ничего не сказал… Ни слова. Просто сидел там, склонившись, и я чувствовал… чувствовал весь его инстинкт, все его желание… Наступило долгое, звенящее молчание. Только тихий всхлип Тэхёна и легкий шорох ткани, которую он мял в руках. Сокджин продолжал успокаивающе гладить его по спине. — Но он не оставил метку, — выдохнул Тэхён, словно это было самым шокирующим, самым невероятным в этой ситуации. Он наконец поднял взгляд, но смотрел сквозь пространство, в самое прошлое. — Он… он укусил себя. Эти слова повисли в воздухе. Сокджин убрал руку. Намджун вскинул брови. — Он укусил себя? — тихо спросил Намджун. Тэхён снова опустил взгляд, рассматривая свои дрожащие пальцы на толстовке. — За руку, — ответил он так же тихо. — Я увидел кровь. Небольшой рваный след. Словно… словно он перенаправил инстинкт. Чтобы не… чтобы не навредить мне. Чтобы не забрать то, что я не успел отдать. В комнате снова воцарилась тишина, но теперь она была наполнена не просто напряжением, а потрясением и каким-то странным, болезненным восхищением. Альфа, находящийся в таком состоянии, на пике инстинктивной потребности заявить права на ослабленного, уязвимого омегу после течки, не просто сдержался, а причинил себе боль, чтобы этого не сделать? Это было… практически неслыханно. Это говорило о невероятной силе воли и… о глубине чувств, которые Чонгук, возможно, сам не мог или не хотел выразить иначе. — Чонгук… — Намджун покачал головой, словно пытаясь осмыслить услышанное. — Он… он действительно так поступил? Тэхён кивнул, всё ещё глядя на толстовку. — Он просто отошёл. Тяжело дыша, его запах… он резко изменился. Стал более… горьким? И Чонгук просто сказал: «Я… я принесу воды». И ушёл на кухню. А я… я остался сидеть там. И я был так напуган… и так… — он замялся, не находя подходящего слова. — Так… ошеломлён. — Тэ, — мягко позвал Сокджин. Он придвинулся ближе и обнял его за плечи. — Почему ты так напуган? Он тебя не обидел. Наоборот. Он… он пошёл против природы, чтобы убедиться, что ты в безопасности и не чувствуешь себя использованным. — Я знаю! — голос Тэхёна сорвался. Он прижался к Сокджину. — Я знаю, что он не хотел причинить мне боль. Я знаю, что это… это было проявлением его заботы. Но это было так… так интенсивно, хён. Я никогда не чувствовал такого… такого всепоглощающего желания. И это исходило от него. Его инстинкты кричали, что я его. И моя омежья сущность… она отвечала. Что-то внутри меня… хотело отозваться. Хотело поддаться. Вот в чём была суть его страха. Не перед Чонгуком, а перед самим собой. В силе связи, которую он почувствовал в тот момент. В том, как его собственное тело, его собственная сущность чуть не предала его, готовая отдаться этому мощному альфе. Он всегда боялся этого — потери контроля, стирания границ между личностью и инстинктом, особенно при контакте с Чонгуком, чьё присутствие он всегда ощущал особенно остро. — И то, что он остановился… показывает, насколько сильно он тебя уважает, Тэ, — тихо сказал Намджун. — Насколько он не хочет, чтобы ты чувствовал себя принуждённым. Другой альфа… многие бы воспользовались ситуацией. А он… он выбрал боль, чтобы дать тебе выбор. Даже если тогда ты не мог сделать его сознательно, он всё равно сохранил его для тебя на будущее. — Но почему он такой? — Тэхён поднял голову, слезы текли по его щекам. — Почему он так себя ведет? Почему он просто не скажет? Почему он должен был пройти через это… через боль… просто чтобы показать… что? — Что он не хочет тебя поглощать, — предположил Сеоджин. — Что он видит в тебе не просто омегу, а личность. Что его желание быть с тобой сильнее его базового инстинкта захвата. Это… это, Тэ, самое сильное признание, которое может сделать альфа. Оно не в словах. Оно в жертве. — Но это страшно! — всхлипнул Тэхён. — Это так… так подавляюще. Чувствовать эту силу. Чувствовать, как твоё собственное тело реагирует на неё помимо твоей воли. А что, если в следующий раз… он не сможет остановиться? А что, если я… не смогу отказаться? — Он смог, Тэ, — твердо сказал Намджун. — В самый сложный момент он смог. А тебе… тебе не нужно отказываться, если ты этого не хочешь. Дело не в отказе от него, а в том, чтобы принять эту связь… на своих условиях. Когда ты будешь готов. И, судя по тому, что он сделал, он будет ждать. Они сидели так ещё долго, тихо разговаривая, Сокджин обнимал Тэхёна, Намджун утешал и поддерживал его. Они помогли ему пережить этот момент, вытащив наружу то, что он так тщательно скрывал даже от самого себя. Тэхён всё ещё чувствовал себя слабым, но часть страха отступила. Осталось лишь глубокое смятение и осознание того, насколько сложными, сильными и потенциально… прекрасными были чувства Чонгука. И его собственные. Он все еще нюхал толстовку Чонгука. Теперь она казалась ему не символом страха, а скорее… обещанием. Обещанием невиданной силы воли. Обещанием уважения. Обещанием любви, выраженной не словами, а кровью и самопожертвованием. Тэхёна накрыла волна усталости — не только физической, но и эмоциональной. Его разум, ещё недавно скованный страхом, теперь был открыт и уязвим. Страх отступил, оставив после себя обширное поле смятения. Он сидел, обнявшись с друзьями, сжимая толстовку Чонгука, и в его голове проносились обрывки образов, ощущений, моментов, связанных с Чонгуком. Он видел его глаза — тёмные, глубокие, иногда полные такой тоски, что Тэхён не мог дышать, иногда пылающие решимостью, которая пугала и завораживала одновременно. Он вспоминал прикосновения (случайные? нет, никогда не случайные), взгляд, который следовал за ним, даже когда он не видел, голос — низкий, с вибрацией, проникающей глубоко под кожу. И осознание обрушилось на него с новой силой: чувства Чонгука не были простыми. Они были сложными, многослойными, уходящими корнями во что-то древнее, сильными до такой степени, что сбивали с ног, и, как он теперь начинал понимать, потенциально… прекрасными. Да, прекрасными, несмотря на всю боль и страх, которые они приносили. Потому что в них не было эгоизма. Было лишь абсолютное, безоговорочное принятие его, Тэхёна, со всеми его слабостями и сильными сторонами. И в этом осознании он больше не мог отрицать правду о своих собственных чувствах. Они были такими же сложными, сильными и запутанными. Они были ответом на призыв, который он не мог объяснить, притяжением к силе, которую он не понимал, и принятием любви, которой он не заслуживал, но которой так отчаянно жаждал. Это было нечто иное, чем всё, что он испытывал раньше, нечто выходящее за рамки привычных категорий. Тэхён устало потер глаза тыльной стороной ладони. Рука наткнулась на влажный след от слез. Только сейчас, когда самая острая боль утихла, а сознание прояснилось, он вспомнил о внешнем мире. О тех, кто волновался. Чимин. Сердце сжалось от внезапной острой тревоги и чувства вины. Чимин! Он должен был позвонить ему, сказать, что с ним всё в порядке, что он жив, что он в безопасности. Но мысль о звонке Чимину вызвала новую волну паники, отличную от той, что была связана с Чонгуком. Эта паника была пропитана страхом причинить боль тому, кого любишь. Чимин любил его. Тэхён давно знал об этом. Знал не только по словам, но и по взгляду, по нежности прикосновений, по готовности прийти на помощь в любую минуту, по той тихой, преданной силе его чувств. Тэхён, в свою очередь, любил Чимина всем сердцем. Это была родственная любовь, любовь самого близкого человека, брата, который всегда был рядом, который понимал его без слов и принимал таким, какой он есть. Их связь была глубокой, нерушимой основой его мира. И теперь эта основа пошатнулась. Связь с Чонгуком — эта странная, мощная, необъяснимая сила, притянувшая их друг к другу, — не просто могла причинить Чимину боль. Она причиняла ему невыносимую боль. Тэхён чувствовал это, как будто боль Чимина пульсировала где-то рядом, отголоском его собственной мучительной правды. Как он мог объяснить Чимину то, чего сам ещё не понимал? Как он мог сказать, что он оказался связан чем-то неосязаемым, но могущественным с человеком, который, возможно, представлял для Чимина опасность или, что ещё хуже, был его соперником в чём-то невысказанном, но жизненно важном? Тэхён с ужасающей ясностью понимал, что ничего не может сделать с этой связью с Чонгуком. Теперь она была частью его, как невидимая метка или прилив, который нельзя остановить. Попытка разорвать её казалась невозможной и, возможно, опасной. И ему было не всё равно на его состояние. Мысль о том, что Чимин страдает, что он, Тэхён, стал причиной этой боли, резала без ножа. Он ещё крепче сжал толстовку Чонгука. — Чимин… — выдохнул он тихо, почти неслышно. Сокджин и Намджун почувствовали перемену в его настроении, в его напряжённом теле. Сокджин ослабил объятия, но всё равно держал его за плечо. Намджун убрал руку со спины и мягко сжал его колено. — Чимин, да? — голос Намджуна был тихим и понимающим. Тэхён кивнул, не поднимая глаз. — Я… Я должен ему позвонить. — Конечно, должен, — мягко сказал Сокджин. — Он волнуется. — Он… он знает, — слова давались с трудом, каждое из них весило тонну. — Он знает про… Чонгука. Про… связь. В комнате повисла пауза. Сокджин и Намджун переглянулись. Они знали часть истории, ту, что касалась Чонгука и Тэхёна, ту странную, мощную динамику, которая их связывала. Но о чувствах Чимина, об этом треугольнике боли Тэхён говорил впервые. — И? — осторожно спросил Намджун. Он не хотел давить, но Тэхёну нужно было это сказать. — …он… он любит меня, — прошептал Тэхён, и в этих словах было столько же боли, сколько и признания. — И эта… эта связь… она причинила ему боль. Очень сильную боль. Он наконец посмотрел на Сокджина, потом на Намджуна, его глаза были полны слёз и мучительной мольбы. — Как я ему позвоню? Что я ему скажу? Я не могу разорвать это, — его голос дрогнул, когда он указал на толстовку, на невидимую нить, связывающую его с Чонгуком, — но я не хочу причинять боль Чимину. Я люблю его. Как брата. Он мой самый близкий человек. Сокджин взял его лицо в свои ладони, его взгляд был искренним и сострадательным. — Тэ, ты не виноват в том, что чувствуешь. И ты не виноват в том, что чувствует кто-то другой. Любовь… это сложная штука. Иногда она причиняет боль, даже когда ты этого не хочешь. — Но я чувствую себя так… так ужасно, — Тэхён уткнулся лицом в ладонь Сокджина, снова чувствуя, как подступают слезы. — Как будто я его предал. Хотя я ничего не делал… просто… просто это произошло. — Ты не предавал его, — твердо сказал Намджун. — Ты не выбирал эту… связь. И ты не выбирал, как отреагирует Чимин. Ты просто… есть. И это не твоя вина, что ты вызвал такие сильные чувства у двух таких разных людей. — Но я люблю его, — повторил Тэхён, словно это было самое главное. — Его чувства мне небезразличны. Я не хочу, чтобы он страдал. — И никто не хочет, чтобы он страдал, — согласился Сокджин. — Но сейчас самое важное — чтобы он знал, что с тобой всё в порядке. Что ты в безопасности. Что бы ни было между тобой и Чонгуком… это не меняет того, кто ты есть, и не меняет того, как сильно ты ценишь Чимина. — Он будет зол, — Тэхён отстранился, глядя в пустоту. — Или… или просто расстроен. А я… я не знаю, как это выдержать. Я только что едва выдержал сам себя. — Ты не будешь справляться с этим в одиночку, — сказал Намджун, его голос был спокойным и уверенным. — Мы здесь. И когда ты будешь готов поговорить с Чимином, мы будем рядом. Или ты можешь поговорить с ним сам. Но ты не один во всём этом, Тэхён. Слова были бальзамом на израненную душу. Они не предлагали простых решений, потому что знали, что их нет. Но они предлагали своё присутствие, свою поддержку, свою неизменную верность. Это было больше, чем Тэхён мог надеяться получить. Он снова уткнулся в ворот толстовки Чонгука. Обещание. Сила, которой у него ещё не было. Решимость, которая теперь требовалась ему, чтобы встретиться лицом к лицу не только с последствиями своих чувств к Чонгуку, но и с болью Чимина, которую он невольно причинил. Его рука, всё ещё сжимавшая мягкую ткань, медленно потянулась к телефону, лежавшему на диване рядом с ним. Сердце колотилось в груди, как пойманная птица. Страх перед предстоящим разговором был почти таким же сильным, как недавний страх перед неведомой силой Чонгука. Но теперь он был смешан с глубокой скорбью и чувством долга. Долгом перед Чимином, которого он любил и ранил. Он разблокировал телефон. Экран осветил его усталое лицо. Множество пропущенных звонков и сообщений. Большинство от Чимина. Несколько от других друзей. Его палец завис над контактом Чимина. Он представлял его лицо — всегда такое выразительное, сейчас, наверное, искажённое тревогой или болью. Он представлял его голос — звонкий и тёплый, сейчас, вероятно, дрожащий. Но он должен был это сделать. Ради Чимина. Ради их дружбы. Ради себя самого, чтобы перестать прятаться от последствий своих разбитых, запутанных чувств. Глубокий вдох. Выдох. Сокджин мягко сжал его руку. Намджун кивнул, его взгляд говорил: «Мы здесь». Собрав в себе все оставшиеся силы, Тэхён нажал на кнопку вызова. Гудки в тишине комнаты звучали оглушительно громко. Он не знал, что сказать. Не знал, как отреагирует Чимин. Не знал, как пережить ту боль, которую он предвидел. Но он знал одно: он больше не хотел скрываться. С его связью с Чонгуком — этой мощной, пугающей, потенциально прекрасной силой — он ничего не мог сделать. Гудок прервался. На другом конце провода раздался тихий, подозрительно напряжённый вздох. — Тэхён? — голос Чимина был едва слышен, словно он боялся поверить, что это правда. Чувство слабости ещё не полностью покинуло его. Но часть страха действительно отступила. Осталось лишь глубокое смятение, осознание сложности всех этих чувств и… готовность встретиться с последствиями. — Чимин… это я, — его собственный голос звучал хрипло, но твердо. — Я в порядке. Это было только начало. Самое трудное было впереди. Но он был готов. Насколько готов, покажет только время. А пока он дышал, сжимал обещание в руке и готовился к разговору, который мог изменить всё. Комната была холодной, даже несмотря на августовскую духоту, давившую снаружи. Холодной и чужой. Это была его квартира, где каждый предмет хранил отголоски их с Чимином совместной жизни — от кофейных кружек до смятых одеял. Тэхён не знал, что сказать. Не знал, с чего начать. «Прости, я был в течке с Чонгуком и почувствовал с ним связь» — звучало абсурдно, жестоко, невыносимо лживо в своей простоте. Как объяснить сложность ощущений, ураган инстинктов, этот древний зов крови, пробуждённый близостью альфы, да ещё и такого, как Чонгук? Как описать эту новую, мощную, пугающе прекрасную силу, которая теперь, казалось, была частью его самого? Он не знал, как отреагирует Чимин. Каково это — услышать такое? Увидеть, как мир, который вы строили вместе, начинает трещать по швам из-за чего-то настолько первобытного и неконтролируемого? Боль, которую он предвидел в его голосе, в его молчании, казалась физической, сдавливая грудь. Но он знал одно: он больше не хотел скрываться. Не после того, как Чонгук не воспользовался его уязвимостью, не подчинил его своей воле, но при этом заставил почувствовать нечто настолько глубокое и непостижимое. Он ничего не мог поделать со своей связью с Чонгуком. — Чонгук ничего тебе не сделал? — голос Чимина стал чуть громче, но в нем все еще сквозило напряжение. Он знал, на что способны альфы, когда у омег течка, знал истории, полные ужаса и принуждения. Его страх был понятен и, казалось, на мгновение затмил все остальное. — Нет, Чимин, он меня не тронул, — быстро ответил Тэхён, стремясь развеять эту конкретную тень страха. — Он просто… был. Он… он держал себя в руках. Как сам? Повисла короткая пауза. — Я не знаю. — Тэхён не видел его, но был уверен, что Чимин прикусил губу — привычка, к которой он прибегал, когда был растерян или взволнован. Этот знакомый жест заставил сердце болезненно сжаться. — Ты сейчас где? — В квартире с Намджуном и хёном. — Хорошо. — Еще одна пауза, тяжелая, звенящая. Чимин заговорил тихо, его голос звучал устало, но с несвойственной ему отстранённостью, которая напугала Тэхёна больше, чем открытая боль. — Тэхён, мне нужно время, — сказал он. Не вопрос, не просьба, а констатация факта. — Мне нужно… переварить. Понять. Я позвоню тебе позже, хорошо? — Чимин, — Тэхён почувствовал, как по его коже побежали мурашки. Что это за тон? Почему ему нужно время? — Все в порядке? — Конечно, тигрёнок, — голос Чимина стал мягче, вернулся знакомый, ласковый тон, но он звучал слишком ровно, слишком заботливо, словно Чимин надевал маску, чтобы не напугать его еще больше. — Разве может быть иначе? — Я беспокоюсь, — признался Тэхён, и это была чистая правда. — Верь мне, — повторил Чимин, и на этот раз в его голосе прозвучала странная, незнакомая нотка — какая-то усталая непреклонность. — Но… Чимин… — Правда, Тэхён-и, просто поверь мне сейчас. Пожалуйста. Отдохни. Мы поговорим. Обещаю. И прежде чем Тэхён успел задать ещё один вопрос, прежде чем успел высказать своё смятение, свои страхи, свои чувства, Чимин отключился. Телефон выпал из дрожащих пальцев Тэхёна и упал на диван рядом с ним. Тишина вернулась, но теперь она была наполнена не только эхом гудков, но и тяжестью незнакомой отстранённости в голосе Чимина и его загадочным «мне нужно время».