Легенда о семи псах востока

ГЛАВА 31

Там, где гаснет солнце

☾

Чимин сидел в мягком кресле в доме Хосока и Намджуна, бесцельно глядя в стену перед собой. Он все еще пытался осознать произошедшее. В комнате было тихо, лишь нежный свет настольной лампы и приглушенные звуки жизни снаружи нарушали тишину. Но для Чимина мир сузился до немой стены, которую он видел сквозь пелену боли. Когда Чонгук унес Тэхёна, мир Пак Чимина перевернулся с ног на голову. Он и представить себе не мог, что человеческий разум и тело способны вынести столько боли одновременно. Боль. Всепоглощающая боль впилась острыми клешнями в и без того разбитое сердце, кажется, лишь для того, чтобы окончательно убить всё живое в этом человеке. Жизнь вроде только начала менять свой ритм, взрастила ещё слабые и беззащитные цветы, но судьба решила распорядиться иначе, у неё были совершенно иные планы на него. Чимину нравилось солнце в лице Тэхёна, его тепло, и, оказавшись на грани его потери, он обессилел. Разочаровался. К хорошему, как правило, привыкаешь довольно быстро, и один только возможный исход — потерять его — воспринимается уже как угроза. А терять омегу, который так быстро вошёл в его жизнь и установил в ней свои порядки, Пак совершенно не хотел. Но придётся. Руки дрожали, отражая эпицентр внутреннего землетрясения и крах возведённых стен; по позвоночнику скатилась крупная капля пота, спина взмокла окончательно, и, кажется, только руки и пустой взгляд оставались совершенно ледяными. Альфа тяжело дышал, пытаясь ухватиться взглядом хоть за что-то, что помогло бы ему остаться в сознании. Плач Тэхёна, отчаянный, надрывный, всё ещё звучал в ушах, смешиваясь с холодным, отстранённым голосом Чонгука, который произнёс что-то, чего Чимин не смог разобрать, да и не хотел — смысл был ясен без слов. А потом Чонгук прошёл мимо, небрежно, словно унося не чужую душу, а забытый кем-то предмет, и это только усугубило ситуацию. Неоновая вывеска ближайшего круглосуточного магазина, запах приближающегося дождя, острый и резкий, и снующие туда-сюда люди стали шумом, помехой в голове, отдаляясь всё дальше и дальше, расплываясь маслянистыми бликами в бледнеющем свете фар отъезжающей машины. Чимин потерял себя, погружаясь во тьму. Не в спасительное забвение обморока, нет. Это была другая тьма — холодная, липкая, окутывающая сознание, сдавливающая грудь, превращающая каждый вдох в агонию. Он чувствовал, как подкашиваются ноги, как колени ударяются о жёсткий асфальт. Мир сжался до одной точки: удаляющиеся красные огни задних фар машины, увозившей его Тэ. Тэхён. Его солнце. Его тепло. Его спасение. И теперь его забирают. Вот так просто. Без права на сопротивление. Без объяснений. Как будто его чувства, их связь, их жизнь ничего не стоят. Он не знал, сколько прошло времени. Секунды? Часы? Вечность? Он чувствовал тёплые руки на своих плечах, слышал тихие, обеспокоенные голоса где-то очень далеко. — Чимин? Ты здесь? — это был Хосок, его голос звенел от беспокойства. — Чим, посмотри на меня. Ты не один. Чимин попытался сфокусироваться. Он медленно моргал, веки казались свинцовыми. Перед глазами всё ещё всё плыло. Он увидел размытый силуэт, нависший над ним, и лицо Хосока, слившееся в одно обеспокоенное пятно. — Я… — Его голос был хриплым, как будто он долго кричал. — Тэ… он… в порядке. Чонгук не причинил ему вреда. — Значит, всё в порядке? — мягко спросил Хосок, убирая руку с его плеча, чтобы погладить его по волосам. — Всё хорошо, кроме моего разбитого сердца. Хосок редко замечал такие тонкие детали в чувствах людей, но он точно знал, что Чимин был влюблён в Тэхёна, и связь омеги с Чонгуком глубоко ранила его. Возможно, Хосок не понимал всех потребностей, не мог знать, каково это — чувствовать на уровне инстинкта, в конце концов, он был бетой, и вопросы альф и омег были ему непонятны, но он всё равно мог сопереживать. Дымка в сознании Чимина начала рассеиваться, оставляя после себя жгучую, пульсирующую боль в груди. Он приподнялся, не обращая внимания на боль в конечностях и кружащуюся голову. Руки Хосока тут же оказались под его локтями, поддерживая его. — Спокойно, Чимини, — пробормотал Хосок. — Не торопись. — Мне нужен воздух, — прохрипел Чимин, мягко отстраняясь. Он, спотыкаясь, подошёл к окну и распахнул его. В лицо ему ударил прохладный утренний воздух, резкий и чистый, резко контрастирующий с приторным запахом тревоги и его собственного затяжного отчаяния в комнате. Он прислонился к раме, жадно вдыхая кислород, пытаясь отогнать воспоминания о том, что только что произошло. Запах. Это было первое, что он почувствовал. Насыщенный, подавляющий, несомненно, доминирующего альфы. Запах Чонгука, усиленный, собственнический, требующий. И вплетённый в него сладкий, знакомый запах Тэхена, обычно лёгкий и игривый, теперь стал глубже, устойчивее, необратимо привязанным. Он любил Тэхёна. Не просто как друга, родственную душу, с которой можно разделить мечты и трудности, а с глубокой, щемящей нежностью, которая медленно, незаметно расцветала в нём на протяжении многих лет. Ему нравилась его кривая улыбка, то, как морщились его глаза, когда он был по-настоящему счастлив, удивительная глубина, скрывающаяся за его игривым внешним видом. Он представлял себе будущее, туманное и полное надежд, в котором, может быть, только может быть, их связь могла бы быть чем-то большим, чем просто дружба. Он не был доминирующим альфой, как Чонгук, но все еще был альфой. — Чимин-а, — мягко произнёс Хосок рядом с ним. — Они не хотели… — Они не сделали ничего плохого, — перебил Чимин грубым голосом. — Это худшая часть. Это… Истинность. Верно? — он отвернулся от окна, встретившись взглядом с Хосоком. — Альфа и Омега. Так и должно быть. Это просто… больно. Хосок поёрзал, прочищая горло. — Истинность — это ещё не всё, Чим. Ты это знаешь. Чимин нервно рассмеялся. — Скажи это моей груди. Такое ощущение, что кто-то вырезал сердце тупым ножом, — Чимин пытался до крови тереть кожу на плече, но ощущение связи, этой невидимой, непроницаемой стены между ним и Тэхёном, оставалось. Слова на вкус были как пепел. Он тяжело оперся на Хосока. И бета не пытался предложить решение или преуменьшить его боль. Он просто был рядом. Слушал, не осуждая, сидел с ним в тишине, когда слова были слишком тяжелы, и отвлекал его глупыми историями, когда грусть грозила поглотить его. — Это истинность, которая меня убивает, Хоби, — признался Чимин, безучастно глядя на кружку чая, когда они вернулись к креслам, — Дело не только в том, что я хотел его, а теперь не могу заполучить. Дело глубже. Как будто мой волк кричит, что что-то фундаментальное не так, что я в чём-то потерпел неудачу. Хосок потянулся и накрыл руку Чимина своей. — Твой волк не потерпел неудачу. Тэхён просто нашёл своего альфу. А твоему волку просто больно, потому что он глубоко любил, и эта любовь отвергнута чем-то, что он не может контролировать. Это не провал, Чим. Это быть человеком. Быть альфой. — Но это так… как будто… неудачная пара, которая вот-вот распадётся. — Это всё из-за Альфа/бета/омега, — твёрдо сказал Хосок. — И иногда это полная чушь. Твои чувства? Твоя связь с Тэ до этого? Это было по-настоящему. Это был ты. Не просто инстинкт. То, что ты чувствуешь сейчас, тоже по-настоящему. Боль реальна. Но реальна и твоя сила. И твоя способность исцелять. Исцеление казалось невозможным.

☾

ДВЕ НЕДЕЛИ СПУСТЯ

Это был сезон дождей. Воздух, наконец-то избавившись от удушающей жары, пропитался легкой, влажной свежестью земли и мокрых листьев. Капли барабанили по подоконникам, стекали по стеклам, превращая город в размытую акварель. Для большинства сезон дождей означал уют дома, горячий чай и плед. Для Мин Юнги это была лишь смена декораций за окном его душного офиса, где пахло бумагами, кофе и едва уловимым ароматом пороха. Уже месяц это не имело значения. Утром, днём и даже глубокой ночью, когда дела банды требовали от него предельной концентрации, в голове неотступно маячило одно и то же лицо. Парень из магазина, которого он встретил две недели назад. Обычная, мимолетная встреча, но почему-то его глубокие карие глаза, полные скрытой боли, излучали тяжёлую грусть, даже когда он широко улыбался милой девушке за кассой, оживлённо болтая о какой-то мелочи. Одна эта мимолетная встреча полностью изменила Мин Юнги. Он был альфой. Монархом. Человеком, чьё имя в определённых кругах произносили с уважением, страхом или и тем, и другим. Он привык контролировать себя, свои эмоции, каждое движение. Но это чувство… Оно было неправильным по всем законам его мира, по всем негласным правилам, которые управляли их существованием. И как бы он ни пытался избавиться от него, выбросить из головы образ блондина, переполненного печалью, он не мог. Он часами вглядывался в пустоту, вспоминая черты лица, цвет волос, изгиб губ и, главное, глаза — бездонные, выражающие такую печаль, которая могла быть только у того, кто несёт на своих плечах непосильную ношу. После особенно тяжёлого дня, когда переговоры висели на волоске, а угроза маячила на горизонте, Юнги почувствовал себя задыхающимся. Ему нужно было проветрить голову, заглушить бесконечный гул рутины бандитских дел. Он вышел из офиса, не сказав охране, куда направляется, сел в машину и поехал к небольшому парку недалеко от своего дома. Это было его тайное убежище, место, где он мог на несколько минут позволить себе быть кем-то другим, не Монархом, а просто человеком, который приходил покормить бездомных котят, прятавшихся в кустах у старой беседки. Он всегда был готов к любому исходу событий в своей опасной жизни — к засаде, предательству, нападению. Но никто и ничто не могло подготовить его к тому, что он увидит во время этой вечерней прогулки под дождём. Он шёл по мокрым дорожкам, шурша листьями под ногами, когда заметил его. Блондин сидел под большим раскидистым деревом, чьи ветви хоть как-то защищали от мелкого моросящего дождя. Он был в самом укромном уголке парка, прислонившись спиной к могучему стволу, а головой — к рукам, закрывающим лицо. Таинственный незнакомец был чем-то поглощён, чем-то настолько опечален, что весь его облик кричал о боли и одиночестве. Юнги замер. Сердце неприятно ёкнуло в груди. Это был он. Тот самый парень из магазина. Он подошёл ближе, чувствуя, как тяжесть дня отступает, сменяясь странной смесью беспокойства и… предвкушения? — Простите, — голос Юнги был мягким, непривычно мягким для Монарха. Он сразу узнал мужчину из магазина, даже со спины. — У вас всё в порядке? Фигура под деревом вздрогнула. Медленно, неохотно парень опустил руки. Лицо было скрыто в тени, но напряжение в плечах было очевидным. — Оставьте меня одного, пожалуйста, — осипший голос дрогнул, выдавая невысказанную боль. — У меня всё хорошо. Юнги сделал еще один шаг, обошел дерево, чтобы лучше видеть собеседника. — Вы плачете? — альфа осмотрел его со спины, затем сбоку, пытаясь поймать взгляд. Щеки блестели от влаги, и не только от дождя. — Это совершенно не мое дело, и если вы не хотите говорить, я пойму. Но я могу вас выслушать, если это необходимо. Блондин медленно обернулся. Его глаза, те самые карие глаза, которые преследовали Юнги целых две недели, были налиты влагой. Он несколько раз моргнул, словно пытаясь сфокусироваться. — О, это Вы. Голос предательски дрогнул снова, заставив его с силой вздёрнуть подбородок и откашляться, чтобы окончательно не ударить в грязь лицом перед этим незнакомцем, чьё присутствие несло в себе невероятную тяжесть… и странное утешение. — Вы помните меня? Мы с вами виделись в магазинчике у станции две недели назад, — Юнги сделал шаг навстречу, слегка наклонив голову набок, демонстрируя своё любопытство и… узнавание. — А, — парень слегка подвинулся, освобождая место. — Может быть, — он уперся руками позади себя, поднимая слегка покрасневшие глаза к линии горизонта, где городские огни начинали пробиваться сквозь влажный смог. Он вздохнул. — Я Пак. Пак Чимин из Воронов. Юнги показалось? Нет. Ему определенно не могло показаться. «Пак Чимин из Воронов.» Как удар под дых. Вот почему ему показался знакомым голос юноши, оживленно болтавшего о покупке с продавщицей. Это с ним он постоянно назначал встречи по телефону. Секретарь Ким Тэхена. Но разве не с ним он постоянно встречался, чтобы обсудить планы, союзы, территориальные вопросы? Всё это время на встречу приходил совершенно другой человек, высокий, молчаливый бета с непроницаемым лицом? Да, наверное, так и было. Чего ещё ожидать от Воронов, скрывающих слишком много информации? Они были союзниками, да, но в этом мире союзники могли стать врагами в одно мгновение. И Вороны всегда были окутаны флером тайны. — Секретарь Ким Тэхена? — говорит Юнги, принимая предложение сесть рядом. — Секретарь, — Чимин повторяет слово как эхо, горько усмехаясь. Улыбка не достигает его глаз. — Прости, я что-то не то сказал? — Да нет, — Чимин прикусывает губу, словно набираясь сил или сдерживаясь. Аура Монарха давила. Не агрессивно, но ощутимо, как плотное покрывало. Юнги действительно был пугающим. — У вас что-то случилось? — Юнги подаётся вперёд, чтобы заглянуть в лицо собеседника, который теперь сидит совсем близко. Дождь усилился, и он почувствовал холод, исходящий от мокрой одежды Чимина. Какой же он красивый. Дьявольски красивый. Даже заплаканный, с опухшими веками и растрёпанными волосами, он производил впечатление хрупкой, невероятной красоты, которая, казалось, должна была разбиться о жестокость их мира, но почему-то всё ещё держалась. — Если можно так сказать, — Чимин отводит взгляд, снова упираясь им в серую пелену дождя. Будет ли хорошей идеей рассказать союзнику по битве всё то, что давно терзает измученную душу? Этому пугающему, но на удивление внимательному альфе? Мин молчит. Не торопит. Почему-то совсем не хочется давить. Даёт время, чтобы Пак настроился, разложил мысли по полочкам. И если тот вообще откажется рассказывать — поймёт. Они же, по сути, никто друг другу. Чужие люди, связанные лишь сложными, опасными играми своих банд. И одна мимолетная встреча. — На самом деле ничего серьёзного, — Чимин делает глубокий вдох, словно пытаясь унять дрожь. Он промолчит. Тэхен должен сам всё рассказать. Если сможет. — Просто я запутался в своих мыслях и не могу найти верное решение, — он улыбается в пустоту, жмурясь от капель, попадающих в глаза. — Больше ничего не могу сказать — это не мой секрет, я дал обещание дорогому для меня человеку. Наступает тишина, нарушаемая лишь шумом дождя и далеким гулом города. Юнги кивает, принимая его слова без вопросов. Он чувствует разочарование, глубокое и острое, но уважает границы, которые установил Чимин. — Понимаю, — говорит он наконец. — Секреты — тяжёлое бремя. Особенно в нашем мире. Чимин смотрит на него, улавливая в его голосе оттенки понимания, которых он не ожидал. Монарх глава одной из самых влиятельных банд, выглядит не так, как на официальных встречах. Здесь, в полумраке под деревом, он кажется… просто человеком. С глазами, полными странного интереса и какой-то тихой печали, которая резонирует с его собственной. — Да, — тихо соглашается Чимин. Он вытирает слезы рукавом. — Прости. Я не хотел… так выглядеть. — Это нормально, — спокойно отвечает Юнги. — Иногда нужно позволять себе чувствовать. Даже нам. «Даже нам». Это словосочетание звучит как признание, как будто Юнги включает его в какой-то свой мир, свой круг. От этого на душе становится чуть теплее. Сидеть под деревом в мокрой одежде — не самое приятное занятие, но Чимину не хочется уходить. Присутствие Юнги, его спокойная сила, ощущение понимания со стороны человека, который всего был просто незнакомцем из магазина, а потом оказался главой конкурирующей (хоть и союзной) банды, действуют успокаивающе. Юнги, кажется, тоже никуда не спешит. Он смотрит на дождь, на деревья, на дорожки парка, совсем не похожий на грозного Монарха, каким его знают. — У вас… тяжёлая работа, — неловко произносит Чимин, вспоминая, что Юнги — глава клана. — Очень тяжёлая, — соглашается Юнги. — А у секретаря Ким Тэхена? Наверное, тоже много дел? Чимин снова улыбается этой горькой, пустой улыбкой. — Больше, чем хотелось бы. Юнги улавливает этот нюанс. Альфа мгновенно понял, к чему клонит Пак, почему он колеблется, не желая делиться своей тайной. Юнги самому стало больно, он почувствовал странное, острое покалывание в груди, как будто теперь он был обременён этой «цыпочкой» событий. Его не просили о совете, о помощи, но он бы их оказал. Потому что он хотел этого. Незнакомое, непреодолимое желание. Юнги тяжело выдохнул, его глаза, как у лисы, на мгновение сузились, когда он закрыл их на секунду, прежде чем снова открыть. — Если ты оглянешься, — медленно и размеренно произнёс он, — то, возможно, неожиданно обнаружишь что-то хорошее, не так ли? Сердце Чимина совершило странный кульбит в груди, и ему показалось, что земля уходит у него из-под ног. — Простите? — он не был готов услышать это. И уж точно не от такого человека, как Мин Юнги, который был холоднее всех айсбергов, дрейфующих в океане. Стоический Монарх, дающий мягкий, загадочный совет? Это казалось нереальным. — Я говорю, что тебе не стоит зацикливаться на этом, — пояснил альфа, слегка потирая затылок, что было редким проявлением неловкости. Он наконец полностью повернулся лицом к Чимину, его поза была расслабленной, но взгляд острым и внимательным. — Однажды ты встретишь того, кто полюбит тебя таким, какой ты есть. — Ты… ты понял, да? — прошептал Чимин, опустив голову, и первые слёзы покатились по его щекам. — Да, — промычал Юнги, поджав губы. — Ты ничего мне не сказал, хранил свой секрет. Но я понял тебя без слов. Их руки покоились на траве, разделенные едва ли десятью миллиметрами, и сердце Юнги замирало с каждой секундой такой близости. По какой-то причине потерянный взгляд удрученного Пака, который явно сбежал из собственной квартиры в расстроенных чувствах, заставил спящего внутри него волка нетерпеливо царапать пространство между ними. Что-то теплое разлилось в его груди, но ему было не по себе. Мин мог бы поклясться, что ещё несколько минут — и его лёгкие разорвутся от солёного вкуса океана — возможно, океана невысказанных эмоций. Перед Юнги сидел сломленный и потерянный Чимин, такой хрупкий и уязвимый, что он неосознанно протянул руку и накрыл прохладную чужую ладонь своей. Рука Чимина оказалась намного мягче, чем он мог себе представить в самых смелых мечтах. На ладони, у основания пальцев, он почувствовал мозолистую кожу, шероховатость которой намекала на контакт с оружием, но это только сделало прикосновение более приятным. Руки Пака были сильными и красивыми, а пальцы — маленькими и пухлыми, и Юнги хотелось сжать их ещё крепче. Он хотел поцеловать каждую мозоль. Поцеловать эти румяные щёки. И вытереть каждую слезу, катящуюся из этих глубоких, прекрасных карих глаз. Юнги бы поцеловал Чимина. Юнги хотел бы поцеловать Чимина в его пухлые, слегка приоткрытые губы, из которых вырывались тихие всхлипы. Но он не смог. Он не мог, потому что сердце Чимина было разбито. Поцеловать его сейчас означало бы забрать что-то ценное, то, что он не был готов отдать, то, что он даже не смог бы почувствовать из-за пелены боли. Сейчас было не время для желания, сейчас было время для утешения. Вместо того чтобы наклониться, Юнги слегка сжал руку Чимина. Это было молчаливое обещание, якорь в буре эмоций Чимина. — Ты в безопасности здесь, Пак Чимин, — сказал он низким и ровным голосом. — Что бы это ни было, тебе больше не нужно нести это в одиночку. Воздух в Сеуле вечером был густым и сладким, словно влажное одеяло, сотканное из аромата цветущих астр и неустанного жужжания цикад. Небо окрасилось в персиковый цвет и погрузилось в сумерки, словно полотно нежной красоты, резко контрастирующее с бурей, назревавшей под одиноким древним розовым деревом в самом сердце парка. Юнги был известен своим самообладанием, почти пугающим спокойствием перед лицом хаоса. Он был опорой, стратегом, тем самым альфой, к которому другие естественным образом прислушивались, не потому, что он этого требовал, а потому, что его спокойная сила ощущалась абсолютной. Он не спешил утешать, уж точно не словами и не нежными прикосновениями. Его защита обычно подразумевалась, это был грозный щит, воздвигнутый действиями, стратегией, просто тем, что он был Юнги. Но когда он посмотрел на Чимина, увидел всю глубину его отчаяния, то, как он, казалось, был на грани того, чтобы разбиться вдребезги прямо здесь, на траве, что-то изменилось. Выдержанная дистанция, которую всегда соблюдал Юнги, исчезла. Он наклонился ближе, его голос был низким и ровным, перекрывая пение цикад. — Чимин, — сказал он необычно мягким, но в то же время твёрдым голосом. Чимин поднял взгляд. Его наполненные слезами глаза, опухшие и покрасневшие, расширились от удивления и полного неверия, что пронзило Юнги глубже, чем любой вызов. Эти глаза, обычно сверкающие озорным светом или мягким пониманием, сейчас были полны боли, и простое, безоговорочное заявление Юнги о защите, казалось, было последним, что он ожидал услышать. В этот момент произошло что-то едва заметное, но глубокое. Казалось, что сокрушительный груз, который нёс Чимин, на мгновение, пусть и совсем немного, полегчал под натиском неожиданного простого признания Юнги. Он ахнул, издав сдавленный, прерывистый звук, который говорил о том, что многолетняя подавленная боль наконец-то нашла отчаянное, срочное выходное отверстие. Он не мог вымолвить ни слова, только судорожно хватал ртом воздух. Юнги наблюдал, и его сердце тяжело и неровно билось о рёбра. Он видел, как прорвало плотину, как годы невысказанной боли, уязвимость, которую Чимин обычно так яростно скрывал, вырвались наружу потоком эмоций. — Я очень люблю Тэхёна, Юнги! — выкрикнул Пак, и эти слова вырвались из его груди с такой грубой, гортанной силой, что Юнги внутренне содрогнулся. — Я так сильно люблю Тэхёна, Юнги! Признание было криком агонии, отчаянным заявлением, брошенным в равнодушный воздух. Когда эти слова разорвали тишину вечера, разорвалось и что-то ещё. Глубоко внутри Чимина, возможно, видимое только тем, кто достаточно чувствителен, чтобы ощущать потоки связи в их мире, красная нить порвалась. Жгучая, острая боль пронзила запястье Чимина, отражая глубокую боль в его груди. Он захныкал, согнувшись пополам и хватая ртом воздух, его лицо покраснело от прилива крови к венам. Он сжал запястье, его дыхание стало прерывистым и неровным — физическое проявление любви, достигшей предела. Юнги на долю секунды застыл, его железный самоконтроль дал трещину. Все инстинкты кричали ему: «Протяни руку. Успокой его. Забери боль. Окутай его своим запахом. Поцелуй эти солёные, искусанные губы». Его волк рычал, требуя действий, требуя успокоить этого прекрасного, сломленного альфу, сидящего рядом с ним. Он больше всего на свете хотел прижать Чимина к себе, впитать его боль, снова сделать его целым. Но он не смог. Он не мог, потому что Юнги был альфой, и Чимин тоже был альфой. Негласное, фундаментальное правило, которое диктовало их мир, обрушилось на Юнги с силой физического удара. Альфы не встречались с альфами. Альфы не влюблялись безвозвратно и отчаянно в других альф. Так не поступали. Это было табу, биологическая невозможность, социальный абсурд. Персиковые губы Чимина, блестящие от слёз и слегка припухшие от душевной боли, были похожи на океан соли, из которого Юнги внезапно отчаянно захотелось напиться. Испить. Обладать. Чистая, неподдельная уязвимость, сияющая в глазах Чимина, пробудила в Юнги что-то первобытное и запретное. Он хотел заявить права, оставить метку, сделать Чимина своим. Но альфа не мог любить альфу. Это правило было не предложением, а границей, впечатанной в саму суть их существования. И Юнги ничего не мог поделать с притяжением, с разрушительным осознанием, расцветающим в его груди. Он мог лишь наблюдать за болью Чимина, пока его собственное сердце разрывалось на части. В лисьих глазах Юнги заблестели жемчужные слёзы, горячие и неожиданные, — свидетельство абсолютной тщетности и абсурдности ситуации. Как он мог быть таким слепым? Как он мог вляпаться в эту невозможную историю? Мин не из тех, кто теряет самообладание, даже сейчас. Он, сокращая небольшое расстояние между ними, не говоря ни слова, протянул руку и нежно, но уверенно взял Чимина за светлую голову, притянув его к своей груди. Юнги обнял дрожащие плечи, прижимая Пака к себе, пока тот не уткнулся лицом ему в грудь. Обнимая его, Юнги запрокинул голову и посмотрел на угасающее персиковое небо. Сегодня небо было невероятно красивым. И Чимин, растрепанный, сломленный и совершенно опустошённый, тоже был прекрасен, даже с опухшими от слёз глазами, покрасневшим лицом и всхлипываниями, которые всё ещё вырывались из его горла. Юнги сел на траву, по-прежнему обнимая Чимина, и его тело безмолвно обещало защиту. Он ничего не говорил. Для этого не было слов. Чимин прижался к нему, ещё глубже зарываясь в плечо Юнги, задыхаясь от своих чувств, сильно дрожа. Казалось, он потерялся в глубине собственной боли, желая, возможно, раствориться в ярком закате, превратиться в птицу и улететь далеко от сокрушительной реальности его разбитого сердца. Его израненное сердце хотело кричать, бесноваться, выплеснуть поток боли, но он сдерживал каждый звук, каждый сдавленный вздох, содрогаясь в объятиях Юнги. Он сильно дрожал в сильных, надёжных руках, которые так бережно его обнимали, а одна рука медленно, успокаивающе гладила его по спине. Сейчас ему не нужны были слова. Слова стали причиной этого разрыва. Ему нужна была тишина, присутствие, безопасное место, чтобы развалиться на части. Юнги просто обнимал его, впитывая дрожь, сдавленные рыдания, невыносимый запах отчаяния, исходящий от альфы, прижимающегося к нему. Он вдыхал его — аромат цветов с дерева над головой, солёный привкус слёз, уникальный, болезненный запах собственного отчаяния Чимина, наслоённый на его естественный мятный запах. Это было одновременно опьяняющим и мучительным. Он почувствовал фантомную боль от разрыва красной нити между Тэхёном и Чимином, сочувственное эхо в собственной душе, свидетельство глубокой связи, которую он уже ощущал с этим запретным человеком. Сегодня небо окрасилось в прекрасный, жестокий персиковый цвет заката. Сегодня одно хрупкое сердце было безвозвратно разбито безответной любовью. Сегодня красная нить, невидимая связь судьбы, оборвалась на запястье, причинив жгучую, неоспоримую боль. И сегодня, под ритмичный хор цикад, под раскидистым розовым деревом, усыпанным ароматными цветами, Мин Юнги наконец-то полностью влюбился. Он влюбился в альфу, который отчаянно и безвозвратно был влюблён в другого. Над городом дул лёгкий ветерок, принося с собой запах лета и, возможно, обещая мягко унести с собой разбитые чувства Чимина к Тэхёну, слишком сильной любви, чтобы её можно было сдержать, слишком несчастной, чтобы её можно было вернуть так, как нужно было Чимину. В Сеуле было тёплое лето. Они были в центральном парке, под розовым небом. Этот вечер должен был быть спокойным, прекрасным, незабываемым. Вместо этого в тот вечер началась одна неправильная история — рассказ о запретной любви, расцветающей на пепелище разбитого сердца, под молчаливым свидетельством невозможной связи. Юнги крепче прижал к себе дрожащего альфу, зная, что предстоящий путь будет полон тоски и боли, что эта история любви написана вопреки всем правилам и не обещает счастливого конца. Его собственное сердце болело вместе с сердцем Чимина, их связывала невидимая нить, только что сотканная, уже отягощённая грузом невозможности.

☾

ДВЕ НЕДЕЛИ СПУСТЯ

КОНЕЦ АВГУСТА, 2021

В воздухе города постоянно ощущался металлический привкус, который Чонгук привык ассоциировать с бесшумной работой «Воронов». Теперь он двигался по городу не как чужак, боящийся его тени, а как нарушитель, проникший в его глубины. Его якобы причиной пребывания здесь, на периферии печально известной орбиты Ким Тэхена, было желание понять внутреннюю работу их организации. Его истинные, запутанные мотивы были гораздо сложнее: распутать клубок противоречивых чувств, которые необъяснимым образом начали связывать его с тем самым человеком, которого он подозревал в чудовищных преступлениях, и наконец, наконец-то получить ответы. Почему, чёрт возьми, такой человек, как Ким, думал, что может безнаказанно похищать омег? Доказательства оставались неуловимыми, как призрак, ускользающий сквозь пальцы. Каждая встреча, каждый совместный кофе, каждая колкая реплика ощущались как ещё один шаг в лабиринте, построенном из зеркал и лжи. Решающее, спасительное решение — возможность, замаскированная под ловушку, — пришло поздно вечером в виде звонка, который дал ему повод, шаткий, но достаточный, чтобы провести значительное, контролируемое время на территории «Воронов». Он по-прежнему общался с Сокджином, который был символом той простой и чистой жизни, которую он оставил позади. Поддерживать видимость отношений с Сокджином было самым тяжёлым бременем. Чонгук сожалел о резких словах, которые он наговорил в тот злополучный вечер, когда они поссорились, но Сокджин, всегда великодушный, не держал на него зла. И всё же лёгкое тепло между ними исчезло, сменившись осторожным, сдержанным беспокойством, которое ощущалось как постоянная боль в груди Чонгука. Несмотря на то, что они уладили их конкретное недопонимание, в альфе продолжал расти комок необузданной ярости. Как они могли — Тэхён и его ближайшее окружение — сидеть там, мило улыбаясь и обсуждая тщательно продуманные планы по созданию якобы безопасной зоны для омег, когда Чонгук всё больше убеждался, что именно они были виновниками их еженедельных исчезновений? Была ли эта тщательно продуманная система «Mayday» всего лишь еще одним слоем дезориентации, хитроумной уловкой для отвода подозрений? Иногда у него потели ладони, и он был на грани того, чтобы вскочить с криком: «Я знаю! Я знаю, что вы похитители! Я видел это! Я видел!». Но он заставил себя проглотить эти слова, нацепив на лицо маску крайнего интереса и кивая, пока Тэхён тщательно объяснял предлагаемые протоколы для системы оповещения «Mayday». Дни сливались в недели с головокружительной скоростью, и с каждым днём внутри Чонгука становилось всё больше пустоты. Он терялся в этом диссонансе своей реальности. Он действительно проводил слишком много времени с Ким Тэхёном. Не было двух одинаковых дней. Они спорили, их голоса повышались в резких репликах по пустяковым поводам, но через несколько мгновений они уже спокойно обсуждали деловые операции, передвижение патруля или логистику нового протокола безопасности. Между ними возникла детская, почти отчаянная проверка границ дозволенного. Однажды днём Чонгук, охваченный чистым, злобным раздражением, щедро сыпанул соли в недопитую Тэхёном газировку, а затем показал ему язык и поспешно удалился. На следующий день он пришёл в офис Тэхёна и обнаружил, что его потрёпанный рюкзак, украшенный слегка выцветшей вышитой нашивкой в виде кролика, аккуратно приклеен к полированному полу прямо у двери. Он потратил десять мучительных минут на то, чтобы аккуратно поддеть его. Они постоянно подталкивали, проверяли, испытывали друг друга, как будто, испытывая взаимное раздражение, они могли чего-то добиться, чего угодно, кроме неоспоримой, накаляющей враждебности, искрящейся между ними. В такие моменты Тэхёна часто посещала странная, тяжёлая мысль. Ему казалось, что этот конкретный альфа, этот доводящий до бешенства своей честностью и пристальным вниманием Чон Чонгук появился в его жизни именно для того, чтобы Тэхён наконец-то начал расплачиваться за свои проступки. Он всё ещё был преступником, который мучил тела и проклятые души способами, которые он не мог объяснить даже самому себе. Присутствие Чонгука было постоянным живым напоминанием о том, что нужно свести баланс. В некоторые дни их встреч воздух в личном кабинете Тигра казался по-настоящему ядовитым, густым и непригодным для дыхания. Чонгук считал минуты до того, как сможет сбежать, его лёгкие горели, а чувства обострились. Он тысячу раз пытался сбежать, мысленно и физически, но это никогда не имело значения. Дышать было невозможно даже тогда, когда он возвращался после очередного задания своего босса по сопровождению груза к порту и слушал бессонными ночами звуки отравленного дождя. Чонгук был совершенно потерян, не понимая, где он находится и что осталось от того человека, которым он был раньше. Он продолжал идти по пути, вымощенному грехами, и каждый шаг был тяжелее предыдущего. Он жаждал раскрыть правду, хотя эта перспектива казалась ему обжигающим пламенем в его душе, которое, как он подозревал, в конце концов поглотит его целиком и утянет на дно. Теперь он сидел напротив Тэхёна, и полированное тёмное дерево стола между ними казалось не столько преградой, сколько сценой для их сложной, опасной игры. Тэхён потягивал что-то из тяжёлого хрустального бокала, и его взгляд, обычно острый и оценивающий, на мгновение стал отстранённым. Чонгук наблюдал за ним, отмечая сдержанные движения, едва заметные признаки усталости вокруг этих выразительных глаз. Это был тот самый человек, который, по их словам, организовывал похищения. Это был тот самый человек, чьё присутствие заставляло тщательно возведённые стены Чонгука дрожать. — Последние отчёты из Сектора 4… тревожны, — сказал Тэхён спокойным голосом, нарушив тишину. — Прошлой ночью исчезли ещё три омеги. Бесследно. Чонгук сжал руки под столом. Бесследно. «Конечно, они исчезали бесследно, когда ты контролировал каждую тень и каждую крупицу информации,» — он слышал шёпот, видел отголоски активности возле скрытых доков, чувствовал, что всё это неправильно. — Местные власти что-нибудь выяснили? — спросил Чонгук, стараясь, чтобы его голос звучал ровно и профессионально. Тэхён слегка, почти незаметно пожал плечами. — Как всегда, безрезультатно. Они гоняются за призраками. У нас есть ресурсы. Вот почему проект «MayDay» так важен. Мы обязаны защищать их, обеспечивать им спасательный круг. Чонгуку пришлось подавить горький смешок. Наша ответственность. От этого откровенного, дерзкого лицемерия захватывало дух. Оно разжигало огонь внутри него, обостряло его подозрения, но было произнесено с таким убедительным видом искренней заботы, что на долю секунды в его уверенность закралось крошечное сомнение. Возможно ли, что он ошибался? Что «Вороны» или, по крайней мере, Тэхён действительно пытались помочь, несмотря на неопровержимые доказательства, которые он видел? Нет. Чувство страха, холодная уверенность, которые он испытал, наблюдая за тем, как эти закутанные в плащи фигуры погружают на лодку под покровом темноты, были слишком сильны. — Предложенная система оповещения кажется надёжной, — признал Чонгук, слегка отклонившись назад и наблюдая. — Но безопасность сильна настолько, насколько сильно её самое слабое звено. Как мы можем гарантировать, что сигнал не будет перехвачен, а безопасные зоны не будут скомпрометированы изнутри? Глаза Тэхёна встретились с его глазами, и на мгновение тщательно продуманные маски дрогнули. В этом взгляде было что-то напряжённое, что-то тяжёлое и понимающее. Возможно, он не знал истинного предназначения Чонгука, но знал, какая внутренняя борьба бушует под его спокойным внешним видом. Или, возможно, это было просто отражение собственных внутренних терзаний самого Тэхёна. — В этом-то и проблема, — признал Тэхён, и в его взгляде промелькнуло что-то нечитаемое. — Абсолютная безопасность — это иллюзия в таком мире, как наш. Мы можем только строить более надёжные замки, надеясь, что они продержатся достаточно долго. — Он сделал паузу, а затем добавил более низким тоном, словно обращаясь только к Чонгуку: — Некоторые замки предназначены для того, чтобы не пускать внутрь. Другие… чтобы удерживать внутри. Неопределённость висела в воздухе, наполняя его невысказанными смыслами. Говорил ли он о безопасных зонах? Или о чём-то совершенно другом? О своей организации? О себе? Об омегах? Воздух в комнате стал тяжелее, почти удушающе реальным. Чонгук почувствовал, как у него сжалось сердце, — знакомое предвестие отчаянного желания сбежать. Ему хотелось выбежать из комнаты, из здания, из города, от сокрушительного груза своего обмана и замешательства. — Нам нужны конкретные дальнейшие шаги для реализации, — настаивал Чонгук, возвращая разговор на более безопасную, хотя и всё ещё напряжённую почву. Последующее обсуждение было профессиональным, подробным и совершенно сводящим с ума. Чонгук идеально сыграл свою роль, предлагая логичные варианты, указывая на потенциальные недостатки системы, ведя себя как преданный консультант по безопасности, искренне заинтересованный в защите уязвимых омег. И всё это время внутренний голос выкрикивал обвинения, подпитываемые постоянным, тревожащим присутствием Тэхёна — его плавными речами, острым умом, неоспоримой харизмой, которые превращали подозрения Чонгука в болезненный внутренний конфликт. Позже, выходя из офиса Тэхёна в сгущающихся сумерках, Чонгук почувствовал, как усталость проникает в его кости. Дорога до его стерильной квартиры казалась бесконечной. Небо плакало отравленным дождём, и каждая капля была крошечным, звонким отголоском его собственных страданий. Он был человеком без цели, его личность разрушалась под натиском обстоятельств. Он жил во лжи, окружённый ложью, стремясь к истине, которая казалась ему всё более недостижимой и потенциально разрушительной. Он подумал о спокойном беспокойстве Сокджина, которое напоминало ему о честности, которой он ежедневно жертвовал. Он подумал о пропавших омегах, чьи лица были ему неизвестны, а судьбы тяжким грузом лежали на его совести. И он подумал о Тэхёне — о раздражающих спорах, о необъяснимом влечении, которое он испытывал к нему, о пугающей возможности того, что человек, который так сильно его интриговал, был тем самым монстром, которого он искал. Смятение было сродни физической боли. Чонгук стоял у окна, наблюдая, как дождь превращает огни города в размытые цветные полосы. Если рассказывать о том, как Чонгука вокруг всё бесило, то не хватит никаких прилагательных, ни матерных слов, ни силы — эти движения, мимика, взмахи ресниц. Он говорил себе, что не будет терпеть, не будет, но проглатывал это мясо, как стая голодных псов. Бесило, как Тэхён дышит, морща аккуратный нос. Бесило, как улыбался квадратным разрезом губ и лучистым светом, из которого были сотканы его кожа и кости. Чонгук хотел его придушить, только никак не мог. От бессилия он терзал зажигалку, пока в стекло шлема не стучал Чонхо; колонки в квартире играли всю ночь ненавязчивый рок, заглушая чужие стоны. А потом Чон лежал на кровати, словно на поле боя, крутя в ладони спасительный пистолет. Этот пьяный дурочек — каштановый переливистый волос, родинка в пушистых ресницах и на кончике носа, бесконечные ссоры, подколы, битье чашек и их мелодичные голоса, сплетающиеся при разговорах. Всё это бесило, и Чонгук, правда, хотел рассказать. Рассказать про эти бесконечные потоки неприязни и грязных слов, про замученный образ жизни, про боль, ненависть и отчаяние, рвущиеся из груди. Чонгук убил бы Тэхёна, но во всем этом хаосе его что-то крепко продолжало держать. Злато-карие глаза ли, родинка на щеке или его все ещё сонный голос, ломающийся на баритоне после недолгого сна в кабинете под звуки тиканья настенных часов. Когда Тэхён исчез, оставив после себя шлейф одеколона и ещё чего-то приторно-сладкого и горького одновременно, Чон почувствовал себя сумасшедшим, а сумасшедшие не принадлежат сами себе. Они действуют импульсивно, отчаянно, глупо. Он сидел в своей квартире, воздух был пропитан этим призрачным ароматом ванили с жасминами — напоминанием о чём-то неуловимом, прекрасном и разрушительном. Чонгук провел рукой по лицу, резким движением стирая остатки сна или, скорее, кошмара, в котором Тэхён был слишком близко, слишком реален. Это было несколько недель назад. Несколько проклятых недель с тех пор, как Ким Тэхён, которого Чонгук, которого преследовал, которого ненавидел с такой яростной страстью, граничащей с одержимостью, — просто растворился. Он оставил после себя только этот чертов запах, который пробивался сквозь стальные квартиры и пронизывал его собственный шоколадный. И ещё он оставил знание. Знание, которое перевернуло мир Чонгука. Тэхён был омегой. Не альфа. Не просто цель. Не просто кто-то, кто вызывал в нем свирепое желание поймать, сломать, подчинить. Он был омегой. Его омегой, как подло шептал внутренний зверь Чонгука. Нет. Никогда. После того как Чонгук узнал, что Тэхён — омега, он пытался забыться. Мир внезапно пошатнулся. Эта информация — о том, что объект его ненависти, его одержимости мог быть… его — была слишком разрушительной. Она требовала переосмысления всего. А Чонгук этого не хотел. Не мог. Он взял себе в напарники в АйСи нового человека — рыжего Чонхо. Омегу. Красивого, с мягкими чертами лица и тихим голосом. Идеальный выбор, казалось бы. Он мог бы отвлечь. Мог бы помочь забыть. Вот только альфа не чувствовал его запаха. Нутром. Не было того животного, инстинктивного отклика, который должен быть. Была лишь вежливая, нейтральная парфюмерная отдушка и слабый, неопределённый собственный аромат Чонхо, который для Чонгука был так же пуст, как и комната после ухода Тэхёна. Это была пытка, медленная и изощренная. Он вдавливал его в простыни, чувствуя его податливое тело под собой, ощущая тепло, слыша тихие стоны, но в голове был только один образ. Тэхён. Неуловимый тигр в человеческом обличье. Тэхён, каким он был в их редкие опасные столкновения, — дерзкий, дикий, с глазами, горящими одновременно вызовом и чем-то неуловимо глубоким. Тэхён, каким он был в тот единственный проклятый раз, когда их пути пересеклись слишком тесно, слишком интимно, прежде чем Чонгук успел осознать, кто перед ним. Он срывался на Чонхо, чтобы забыться. Впивался пальцами в его кожу, двигался жестко, на грани боли, на грани ярости, потому что под ним должен был быть Тэхён. Только так он мог почувствовать хоть что-то, кроме этой всепоглощающей, сладкой и горькой пустоты, оставленной Кимом. Он представлял под собой Тэхёна, того, кого он так люто ненавидел, и, как ни парадоксально, именно в эти моменты ему было сладко. Сладостно от власти, от возможности сломить того, кто так долго ускользал. Сладостно от воспоминаний о той ночи, когда он чувствовал себя потерянным в омуте глаз цвета янтарного мёда и в запахе, который уже тогда вызывал у зверя Чонгука дикую, собственническую дрожь. Чонгук ненавидел Ким Тэхёна всем своим существом. Или думал так по ошибке. Каждая клеточка его тела кричала о другом, о тяге, о потребности, о признании. Но разум, закалённый годами тренировок и самоконтроля, отказывался сдаваться на милость инстинктов. Он знал, что от него наверняка пахнет другим омегой, когда приходил на следующее утро после ночи с Чонхо. Он видел это в глазах Тэхёна. Укол понимания, укол боли, мгновенно спрятанный за маской безразличия. Волк внутри Чонгука скулил и шёл против своего человека, чувствуя, как человек ломает что-то важное, фундаментальное, отрицая связь, которая была выгравирована на самой их сущности. Но Чонгук наотрез отказывался признавать свою связь с Кимом. Связь означала уязвимость. Связь означала принадлежность. А безумцы, как он уже понял, нисколько себе не принадлежат. Мысли о Тэхёне приходили Чонгуку в голову чаще, чем он мог вынести. Это было не воспоминание, это было вторжение. Образ омеги — с растрёпанными волосами, с лёгкой ухмылкой, с глазами, которые видели слишком много и не позволяли никому приблизиться, — всплывал в самый неподходящий момент. Во время брифинга. За рулём. В тишине его пустой квартиры. И каждый раз, когда этот образ всплывал в голове Чонгука, альфа брал Чонхо жадно, словно вымещая на нём всю свою злость. Это не был секс в привычном понимании. Это было насилие. Насилие над собой, над зверем внутри, который выл от неправильности происходящего. День закончился. Голова гудела от напряжения и фантомного запаха. Он поднялся, его движения были резкими, словно он пытался сбросить с себя невидимые оковы. Взгляд упал на ключи от мотоцикла, лежащие на столе. Тэхён. Мысль, как вспышка боли. Образ его лица, освещённого лунным светом той ночью. Его губы, слегка приоткрытые, и звук его голоса, низкого и хриплого. И этот чёртов запах, который Чонгук теперь знал — сладкий, как нектар, и горький, как отчаяние. Запах омеги в течке, его омеги. Зверь внутри зарычал, требуя выхода. Требуя утолить голод, который мог быть утолен только Тэхёном. Но Тэхёна не было. Был только Чонхо. И сейчас он просто сел на байк. Не позвонил. Не предупредил. Не спросил «можно?». Он просто сел и направился к дому рыжего. Чтобы выпустить своего зверя. Чтобы заглушить вой волка. Чтобы на мгновение, на секунду забыть о Ким Тэхёне и его дьявольски притягательном существовании. Мотор байка взревел, заглушая мысли. Ветер ударил в лицо, пытаясь выбить из головы образ омеги, но это было бесполезно. Образ сидел там, в каждой извилине мозга, в каждом ударе сердца. Дорога перед ним была размытой лентой в свете фар, но он знал путь. Знал путь к этому временному, неэффективному забвению. Добравшись до многоквартирного дома, где жил Чонхо, Чонгук едва успел дождаться лифта, пока тот поднимался. Его терпение иссякло. Каждая секунда промедления давала Тэхёну шанс вернуться — не физически, но в мыслях, в ощущениях, в этом душистом, сводящем с ума запахе. Он поднялся по лестнице на два пролета, игнорируя лифт, его ботинки гулко стучали по ступенькам. Адреналин бурлил в крови, смешиваясь с какой-то отвратительной смесью желания и отвращения к самому себе. Он остановился перед дверью. Не стал стучать. Нажал на кнопку звонка резким, требовательным движением. Секунды ожидания показались вечностью. За дверью послышались шаги, потом щелкнул замок. Чонхо стоял в проёме, одетый в домашние брюки и футболку, его рыжие волосы были слегка растрёпаны. В его глазах читалось удивление, сменившееся чем-то похожим на понимание и, возможно, небольшой настороженностью. Он, должно быть, чувствовал исходящее от Чонгука напряжение, эту дикую, необузданную энергию альфы на грани срыва. — Чонгук? — тихо спросил Чонхо. Чонгук не ответил. Он просто шагнул вперед, прикрывая за собой дверь. В квартире было тепло и пахло чем-то нейтральным — может быть, свежим бельем, может быть, чаем. Но не омегой. Не так, как должно пахнуть для альфы, ищущего утешения в объятиях своего партнера. Это несоответствие только усилило его ярость. — Чонгук, что слу… — начал Чонхо, но Чонгук уже прижал его к стене. Омега едва успел вздохнуть. Чонгук не был нежен. Его поцелуй был требовательным, почти болезненным, его руки впивались в талию Чонхо. Это не было проявлением привязанности или желания. Это было отчаяния. Он пытался заставить себя почувствовать что-то сильное, что-то реальное, чтобы вытеснить образ Тэхёна из головы. — Чонгук, ты… так нетерпелив, — прошептал Чонхо, когда Чонгук немного отстранился, чтобы вдохнуть. Чонгук почти ничего не слышал. Его взгляд был прикован к лицу Чонхо, но видел он не его. Он видел яркие глаза Тэхёна, горящие в ответ на его натиск. Видел его ухмылку, его вызов. От этой мысли внутри всё скрутило. Ненависть и желание боролись с такой силой, что ему казалось, будто он вот-вот взорвётся. — Просто… молчи, — прорычал Чонгук. Он снова впился в губы омеги, его руки уже расстегивали пояс его брюк. Они добрались до спальни. Комната была уютной, заставленной книгами и какими-то безделушками. На тумбочке стояла фотография в рамке — Чонхо с кем-то, улыбающийся. Чонгук этого не видел. Он видел только кровать. Место, где он мог попытаться избавиться от своих мыслей. Он толкнул омегу на кровать, резко, без предисловий. Чонхо вскрикнул от неожиданности, но не сопротивлялся. Он поддавался, как всегда. С какой-то непонятной покорностью, которая только ещё больше раздражала Чонгука. Почему он не боролся? Почему не сопротивлялся? Тэхён бы сопротивлялся. Тэхён бы царапался и кусался. Тэхён бы горел под ним, дикий и необузданный. — Сними это, — приказал Чонгук, кивая на футболку. Его куртку уже лежал на полу, рубашка расстегнута. Омега послушно стянул футболку. Его тело было стройным, кожа бледной в полумраке комнаты. Красивое тело. Но для Чонгука оно было всего лишь сосудом. Сосудом, в который он пытался втиснуть образ Тэхёна. Он навалился на Чонхо, прижимая его к матрасу. Тепло его тела было реальным, но не тем теплом, которое он искал. Он начал целовать его шею, двигаясь вниз, движения были резкими и нетерпеливыми. Чонгук не искал удовольствия для них обоих. Он искал забвения для себя. Наказания. Способа выпустить пар, прежде чем он разрушит всё на своем пути. В голове снова всплыл образ Тэхёна. Его смех. Его дерзкий взгляд. Его руки, касающиеся… нет, эта мысль была слишком опасной. Он с силой вжал Чонхо в простыни, стараясь стереть этот образ, заменить его реальностью текущего момента. Но реальность была пуста. Пуста без запаха. Пуста без ответного огня, который он чувствовал только с Тэхёном. Волк внутри выл. Он выл не от наслаждения, а от агонии. Он кричал на Чонгука, который насиловал его инстинкты, который отрицал самую суть их природы. «Неправильно! — казалось, выл зверь. — Неправильно! Это не он!» Но Чонгук заглушал его. Заглушал диким, отчаянным ритмом своих движений. Он сосредоточился на физических ощущениях — на тепле кожи Чонхо, на звуке его дыхания, на напряжении собственных мышц. Он пытался утопить себя в этом, как в омуте. И в самые острые моменты, когда разум почти отключался от реальности, он представлял под собой его. Тэхёна. Дикого, упрямого, прекрасного. И в эти короткие мгновения, когда он был на грани, боль и ненависть странным образом переплетались с той единственной, сладкой и горькой ночью. Он чувствовал власть. Чувствовал, как будто наконец-то сломал его, поймал его, заставил его принадлежать. И это было извращенно сладко. Он срывался, его стон был больше похож на рычание. Тело Чонхо под ним обмякло. Чонгук лежал, тяжело дыша, на его груди, его сердце бешено колотилось. Тишина вернулась в комнату, прерываемая только их неровным дыханием. Физическая потребность была временно удовлетворена. Зверь был временно утихомирен актом насилия над самим собой. Но это было временное решение. Чонгук отстранился от Чонхо, перекатившись на спину. Он лежал и смотрел в потолок, ощущая лишь пустоту. Физическая усталость не принесла покоя. Разум, освободившись от необходимости сосредоточиваться на акте, немедленно вернулся к своей одержимости. Сладкий и горький запах. Он всё ещё витал где-то на периферии его сознания, въевшийся в стены его разума. Запах Тэхёна. Он не забыл. Ничего не забыл. Он лишь на мгновение отсрочил неизбежное возвращение мыслей. Волк внутри тихо скулил, раненый и непонятый. Чонгук чувствовал его боль, его тоску. Он использовал Чонхо. Снова. Жестоко. Не потому, что хотел его, а потому, что он был там, доступен, и мог на короткое время заглушить этот невыносимый вой Тэхёна в его душе. Чонгук знал, что от него снова пахнет другим омегой. Знал, что если бы Тэхён был здесь, он бы почувствовал это. И ему было всё равно. Или он делал вид, что всё равно. Он ненавидел Тэхёна за то, что тот сделал его таким. Сумасшедшим.