37.
5 февраля 2026 г., 16:00
ГЛАВА 37
● ● ●
Звонок разорвал сгустившуюся тишину квартиры, словно молния, ударившая в сухое дерево, — резко, с треском, оставляя после себя запах озона и неотвратимой беды. Сентябрьский воздух, насыщенный медовой меланхолией увядания, сочился сквозь приоткрытые створки высоких окон, принося с собой запах гниющих листьев и той особой, кладбищенской сырости, что появляется лишь осенью. Это был тот самый предательский воздух, которым дышит мир лишь в переломные мгновения года: когда лето агонизирует в последних, лихорадочных конвульсиях тепла, а осень уже обнажает свои острые, хищные клыки в порывах холодного ветра и преждевременных, сизых сумерках, пожирающих день за днем все раньше. Тэхен утонул в глубоком кресле цвета слоновой кости. Он был погребен заживо под лавиной документов, каждый из которых нес на себе жирный, маслянистый отпечаток чужого страдания. Дело о похищениях омег разрасталось метастазами, пожирая не только его время, но и последние, жалкие крохи душевного покоя, оставляя внутри выжженную пустыню. Планшет на коленях светился мертвенно-бледным светом, выхватывая из полумрака призрачные образы улик, на столике остывал чай — забытый, ненужный, покрывшийся тонкой пленкой безразличия. Экран ноутбука мерцал схемами и картами — безмолвными свидетелями человеческой жестокости, превращенной в статистику. Идти по темным лабиринтам расследования было страшно, но еще страшнее было осознавать, что он сам медленно и верно ведет себя на эшафот. В последнее время Тэхен вообще перестал ощущать себя чем-то целым, чем-то значимым в этом мире. Пространство вокруг него сузилось до крошечной точки — вакуума, где был только он, его вина и бесконечное, звенящее одиночество. Комната без окон и дверей. Свет сюда не проникал. Только серость, только пустота, только бесконечное эхо собственных мыслей, выедающих мозг, как личинки. Телефонный звонок не должен был иметь значения. Тэхен даже не собирался отвлекаться — настолько глубоко он погрузился в эту пучину, пытаясь заглушить работой внутренний вой. Рука потянулась к телефону машинально, движение отточенное повторением. Экран вспыхнул в полумраке, и на секунду Тэхен не понял, что видит. Просто буквы. Просто имя. А потом понял. И мир развалился на части. Чонгук. Реальность рассыпалась под ногами омеги, разлетаясь бесчисленными зеркальными осколками, и в каждом отражалась его персональная катастрофа. Сердце забилось в отчаянном, первобытном ритме — не в груди, а где-то глубже, в самой сути его существа, ударяясь о ребра с такой силой, будто хотело проломить грудную клетку и вырваться наружу, к своему хозяину. Тэхен почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота — физическая, едкая, наполняющая рот горечью желчи. Пальцы, державшие телефон, онемели, став чужими, деревянными. Дыхание сбилось, превратившись в судорожные, хриплые всхлипы воздуха. Память восстала из могилы, куда он так старательно, лопата за лопатой, ее хоронил. Властные руки, которые теперь снились ему в кошмарах каждую ночь, пока он не начал бояться засыпать. Темные глаза, в которых плескалась целая вселенная невысказанной боли — боли, которую причинил он. И этот запах… Черт, этот проклятый запах. Темного шоколада с горькими, лекарственными нотками эвкалипта. Аромат, который преследовал его призрачным шлейфом повсюду: в постели, в душе, в машине, в офисе. Он впитался в кожу, въелся в легкие, растворился в крови, напоминая, что некоторые связи невозможно разорвать, даже если выжечь их каленым железом, даже если залить кислотой, даже если отрезать себе нос, лишь бы не чувствовать. — Блядь, — мысленно выдохнул Тэхен, зажмуриваясь так сильно, что перед глазами вспыхнули красные круги. — Блядь, блядь, блядь. Не сейчас. Только не он. Только не его голос. Пальцы предательски дрожали, когда Тэхен тянулся к телефону — словно не он управлял своим телом, а какая-то древняя, хтоническая сила, живущая в его костном мозге, в самой ДНК, там, где записана информация об истинных парах. Он судорожно прочистил горло, отчаянно пытаясь натянуть на себя привычную маску ледяного контроля, ту самую броню следователя, что спасала его столько лет. Но маска треснула еще до того, как он успел разомкнуть губы. Он слышал, как его собственное дыхание срывается на хрип, как сердце колотится где-то в горле, перекрывая доступ кислорода. — Возьми трубку, идиот, — приказал он себе. — Просто возьми и скажи что-нибудь. Два слова. Это не так сложно. Это было невыносимо сложно. — Алло? — голос сорвался, прозвучав острее, чем он намеревался. Звук повис в воздухе, жалкий и надломленный. Тэхен услышал себя со стороны и возненавидел эту слабость, эту жалкую, скулящую интонацию. Где его контроль? Где его сила? Где тот образ, который мог заставить альфу встать на колени одним только взглядом? Растворился в воздухе в тот момент, когда он увидел это имя на дисплее. — Тэхен… — Знакомый голос. Низкий, вибрирующий, глубокий, как подземная река, хлынул в ухо, заполняя собой все пространство черепной коробки, вытесняя мысли, выжигая разум. Омега ощутил, как невидимая рука сжимает его трахею, выдавливая из легких последний кислород, оставляя лишь пустоту и жгучую, кислотную боль. В этом голосе была усталость — такая глубокая, что казалось, будто Чонгук не спал месяцами. И что-то еще. Что-то темное, надломленное. Что-то, от чего внутренности Тэхена скрутились в узел. Пауза затянулась. Тэхен слышал дыхание альфы в трубке — неровное, сбивчивое. Он слышал, как Чонгук сглатывает, будто готовясь к прыжку с обрыва. — Нам нужно поговорить. Четыре слова. Всего четыре гребаных слова, а Тэхену показалось, что его сердце вырвали из груди голыми руками. Тишина разверзлась между ними пропастью, наполненной призраками прошлого. В этом молчании эхом отдавались недели вынужденной разлуки, бессонные ночи, когда имя альфы жгло губы нашептанными молитвами, отчаянные попытки стереть его образ из памяти — безуспешные, жалкие, обреченные — и мучительная, унизительная неспособность отпустить. Тэхен зажмурился до цветных кругов перед глазами, до боли в глазницах, сражаясь с дрожью, которая начиналась где-то в солнечном сплетении и растекалась по венам ядом, парализуя, ломая, превращая в беспомощное существо. В трубке снова раздалось дыхание. Чонгук ждал. И в этом ожидании была мольба и угроза одновременно. — Тэхен, — повторил альфа тише, и в его голосе проскользнула такая боль, что омега физически ощутил ее, как удар под дых. — Пожалуйста. Мне нужно… Нам нужно это закончить. Так или иначе. Закончить. Это слово повисло между ними окончательным приговором. — О чем нам говорить, Чон? — имя сорвалось с губ едва слышным выдохом, как предсмертная молитва, как последнее слово перед казнью. Тэхен услышал, как его собственный голос дрожит, как ломается на гласных. Он боялся, что это имя обожжет язык пламенем невысказанного, что оно вырвет сердце из груди и бросит к ногам того, кто давно уже владел им безраздельно. — Я думал… Я думал, мы договорились держаться подальше друг от друга. — Договорились, — глухо отозвался Чонгук. — Но, похоже, ни у тебя, ни у меня это не получается, верно? Вопрос повис в воздухе колючей проволокой. Тэхен не мог ответить. Потому что это была правда — горькая, унизительная правда. Он не мог забыть. Не мог отпустить. Каждую ночь проваливался в кошмары, где его руки снова и снова ломали альфу, а каждое утро просыпался в слезах, задыхаясь от ужаса перед самим собой. — Чонгук… — Не надо, — оборвал его альфа. — Просто скажи — ты встретишься со мной или нет? — Зачем? — Ты знаешь, — продолжил Чонгук, — Встретимся завтра? У той булочной рядом с твоими апартаментами. В семь вечера. Я… Я буду ждать. Если не придешь — пойму. Но мне нужно попытаться. Хоть раз. Последний раз. Последний раз. Эти слова резанули острее любого ножа. Мир Тэхена раскололся на две половины, ведущие кровопролитную войну друг с другом. Разум вопил протестом, воздвигал баррикады из здравого смысла и инстинкта самосохранения, требовал защитить израненное сердце от новых ударов. Не ходи, не ходи, не ходи — как мантра, как заклинание. Ты уничтожишь его окончательно. Ты уже почти убил его однажды. Ты монстр. Ты опасен. Держись от него подальше, если действительно любишь. Но душа уже сдалась, капитулировала без единого выстрела, выбросив белый флаг и распахнув ворота навстречу боли и надежде — этим вечным сиамским близнецам, идущим рука об руку. Душа вопила другое: Иди. Увидь его. Прикоснись. Проверь, жив ли он, цел ли, дышит ли. Ты умираешь без него. Ты уже мертв. Тэхен сглотнул. Рот пересох так, что язык прилип к небу. Сердце билось так быстро, что, казалось, сейчас просто остановится от перегрузки. — Хорошо, — прошептал он, и это слово далось ему так тяжело, словно он подписывал собственный смертный приговор. Возможно, так оно и было. — Я приду. Выдох в трубке. Облегчение или отчаяние — Тэхен не мог разобрать. — Спасибо, — просто сказал Чонгук. А потом добавил тише, почти неслышно: — Я скучал по твоему голосу. И сбросил. Тэхен остался сидеть, вцепившись в телефон так сильно, что пластик заскрипел. Он чувствовал, как телефон выскальзывает из вспотевшей ладони, как дрожь растекается по всему телу. Он опустил голову на стол и издал звук — что-то среднее между смехом и рыданием. «Я скучал по твоему голосу.» Боже. Боже, как же он болен этим альфой.● ● ●
Осень пришла в Каннам хищницей, обнажившей клыки. Воздух пах увядшими листьями, мокрым асфальтом, той особенной свежестью умирания, что обещает не перемены, а забвение. Клены вдоль улиц переоделись в медно-золотистые саваны. Город готовился хоронить лето. Ветер, игривый и жестокий одновременно, заставлял прохожих кутаться в куртки, пряча носы в шарфы, словно пытаясь защититься от самой сути времени — неумолимого, разрушающего, стирающего в пыль. Тэхен стоял возле булочной, наблюдая, как городская жизнь течет своим чередом. Люди спешили, смеялись, жили. А он застыл. Мертвый среди живых. На нем было длинное пальто цвета темного шоколада — неосознанная попытка впитать в себя запах того, кого он ждал. Холод не ощущался. Нервы оголились, превратив кожу в сплошной рецептор боли, создавая внутри жар ожидания, который больше походил на лихорадку. Телефон в кармане вибрировал третий раз за десять минут. Тэхен проигнорировал. Знал, что это Сокддин. Знал, что сейчас Вороны нуждаются в решении. Груз оружия на складе ждал распределения, контракты требовали подписи, люди ждали приказов. Но Тэхен не мог заставить себя думать о делах группировки, когда каждая клетка кричала от предчувствия. Когда мир сузился до единственного вопроса: придет ли он? И тогда Тэхен увидел его. Когда знакомая фигура появилась в поле зрения, реальность дернулась, как пленка в старом проекторе. Воздух сгустился до консистенции меда. Мир сузился до одной-единственной точки, пульсирующей болью и предвкушением. Чонгук шел медленно, и в этой походке Тэхен узнал след того, что сделал. В этой походке не было прежней хищной грации — той уверенности молодого альфы, который двигался так, словно мир создан для него. Теперь он двигался с осторожностью человека, чье тело помнит боль слишком хорошо. Чье тело носит на себе печать насилия. Под глазами залегли глубокие тени от кошмаров, которые не отпускают. От бессонных ночей, когда память прокручивает на повторе хруст костей и вкус собственной крови. Но даже в простой черной куртке и сером худи, даже с этими тенями под глазами, он излучал ту темную, магнетическую ауру, от которой внутренности Тэхена скручивались в тугой узел, а инстинкты омеги взвывали требованием. Чонгук тоже увидел его. Остановился, словно врезавшись в невидимую стену. На его лице промелькнуло что-то — страх, надежда, отчаяние — все вместе, неразделимо. Потом альфа сделал вдох, глубокий, как перед прыжком с обрыва, и двинулся дальше. — Привет, — Чонгук остановился в паре шагов. Невидимая граница между ними была почти физически ощутимой. Руки спрятаны в карманы. Жест закрытый, защитный. Тэхен видел, как напряглись его плечи, как он избегал смотреть прямо — взгляд скользил мимо, зацепляясь за все что угодно, только не за глаза омеги. Он боялся. Тэхен читал этот страх в каждой линии его тела, и от этого осознания к горлу подкатывала тошнота, едкая и жгучая, как желчь. — Привет, — Тэхен кивнул, не в силах оторвать взгляд от его лица. Он жадно впитывал детали. Смотреть в эти темные глаза было опасно — можно было утонуть, провалиться в них без возврата, исчезнуть. — Пройдемся? Голос дрожал. Черт. Он слышал собственную дрожь, и ненавидел ее. Чонгук дернул подбородком в сторону парка. Кивок резкий, нервный. Они двинулись параллельно друг другу, держа дистанцию. Между ними было метра полтора — расстояние безопасности, которое на самом деле было пропастью. Первые минуты прошли в звенящем молчании. Каждый шаг отдавался гулким эхом в тишине между ними. Тэхен чувствовал присутствие альфы всей кожей, каждым нервным окончанием, каждой клеткой. Ощущал тепло, исходящее от него, как радиацию. Опасную. Смертельную. Невыносимо притягательную. Чонгук шел, глядя прямо перед собой, и каждый вдох давался ему с усилием. Запах омеги окутывал его плотной пеленой — ваниль и жасмин, сладкий до приторности, проникающий в легкие, впитывающийся в кожу. Его волк рвался наружу, скребя когтями по внутренностям, требуя подойти ближе, коснуться, защитить, присвоить. — Но ты не можешь, — шептал внутренний голос, холодный и беспощадный. — Потому что эти руки, которые сейчас так красиво двигаются при ходьбе, ломали тебя. Потому что ты боишься его так же сильно, как хочешь. И это не любовь, идиот. Это травма, смешанная с биологией. Порыв ветра подхватил прядь волос Чонгука, откинув ее со лба. Тэхен проследил за движением, и пальцы в карманах сжались в кулаки настолько сильно, что ногти впились в ладони. Мышечная память вспыхнула ярким воспоминанием: как он запускал руки в эти темные волосы, как тянул, заставляя альфу запрокинуть голову, обнажить горло, подставляя его под губы, под зубы… Тэхен сглотнул, пытаясь избавиться от внезапной сухости во рту. — Осень наступила быстро, — Чонгук выдохнул фразу в пространство между ними. Голос звучал натянуто, как струна перед разрывом. — Да, — Тэхен сглотнул еще раз. — Вчера еще было тепло. А сегодня… Он не закончил. Не было смысла. Слова падали между ними мертвым грузом, разбиваясь о тротуар. Разговор о погоде был жалкой попыткой спрятаться от того, что пульсировало в воздухе — от влечения, которое разрослось на почве насилия, от памяти о той ночи в амбаре, когда инстинкты превратили Тэхена в монстра, крушащего единственное, что имело значение. И тогда это случилось. Их плечи соприкоснулись. Случайно. Тэхен просто чуть свернул, избегая лужи, и расстояние между ними сократилось на долю секунды. Электрический разряд прошел по позвоночнику Тэхена, вырывая дыхание из легких. Искры вспыхнули за веками. Инстинкты взвыли, требуя большего контакта, больше тепла, больше его. Чонгук дернулся в сторону, словно его ударило током. Обжегшись об огонь. Дистанция между ними мгновенно увеличилась еще на полметра, может больше. Альфа задышал чаще, прижимая руку к груди — там, где под курткой, под кожей, под ребрами билось сердце слишком быстро. — Блядь, — мысленно выругался Чонгук, пытаясь унять дрожь. — Блядь, блядь, блядь. Одно прикосновение. Одно гребаное случайное прикосновение, и я разваливаюсь на части. Тэхен видел его реакцию. Видел, как Чонгук отшатнулся, и осознание вонзилось в грудь тупым ножом, медленно проворачиваясь, разрывая плоть. Они дошли до кафе в этом натянутом, болезненном молчании. Чонгук толкнул дверь, впуская Тэхёна первым, и волна запаха накрыла омегу с головой — темный шоколад с эвкалиптом, такой знакомый, что мозг на секунду отключился, оставив только инстинкт. Кафе встретило их ароматами свежего кофе, корицы, сладкой выпечки — запахами нормальной жизни, к которой они больше не принадлежали. Они заняли столик у окна, подальше от других посетителей. Тэхен заказал горячий шоколад. Чонгук — черный американо, без сахара, без молока. — Шоколад? — бровь альфы дрогнула, приподнимаясь в немом вопросе. В его взгляде промелькнуло что-то. Узнавание. Понимание. Почти нежность, которая тут же погасла, спрятавшись за привычной маской безразличия. — Пристрастился недавно, — соврал Тэхен, пряча глаза, изучая меню, которое и так знал наизусть. Румянец коснулся высоких скул, предательски выдавая его ложь. Правда была в том, что он покупал плитки темного шоколада каждый вечер, вдыхал их запах, зажмурившись, вгрызался в них, пытаясь обмануть инстинкты, дать им хоть каплю того, что они требовали воем. Правда была в том, что запах шоколада — это единственное, что позволяло ему заснуть. Ненадолго. На пару часов. До того момента, как кошмары возвращались. Чонгук знал. Конечно, знал. Улыбка, медленно искривившая его губы, была полна такой горечи, что Тэхен физически ощутил ее вкус на собственном языке. Его запах уже пропитал пространство вокруг столика, смешиваясь с ароматом кофе. Тэхен вдыхал его полной грудью, и аромат больше не казался просто приятным. Больше не был невинным. Теперь это был запах бензина и свежей краски — резкий, химический, опасный, воспламеняющийся от одной искры. Настоящая эротика, смешанная с угрозой взрыва. Секс и насилие в одном флаконе. Официантка принесла заказ. Руки Тэхена дрожали, когда он обхватил кружку. Керамика обжигала ладони, но он не отпускал, впиваясь пальцами сильнее, приветствуя боль. Физическую боль. Конкретную. Понятную. Не то что этот клубок в груди, который невозможно распутать. Лишь бы не думать о том, как близко сидит Чонгук. Как их колени почти соприкасаются под столом — сантиметров пять, может меньше. Как легко было бы протянуть ногу, коснуться его икры своей, просто чтобы почувствовать контакт. — Не смей, — приказал он себе. — Не смей делать это. У тебя нет права. Они сидели, как двое выживших после крушения. Чонгук не мог оторвать взгляд от рук омеги, обхвативших кружку. Тонкие пальцы. Изящные, как у пианиста. Смертоносные, как у убийцы. Он помнил эти руки. Как они гладили его кожу с почти болезненной нежностью. Как сжимались в кулаки. Как били. Снова и снова. Хруст костей все еще эхом отдавался в памяти тела. Чонгук сжал кружку так сильно, что костяшки пальцев побелели. Первый раз, когда он почувствовал запах Тэхёна, то подумал, что умер и попал в рай. Теперь это его личный ад. Он смотрит на его руки. Помнит каждый удар. Каждую сломанную кость. И все равно хочет, чтобы они коснулись его. Чтобы они гладили, а не били. Чонгук болен. Безнадежно, неизлечимо болен Тэхёном. Воздух в кафе становился все плотнее, душнее. Их феромоны, эти невидимые предатели, начали сплетаться в опасный коктейль, игнорируя здравый смысл и осторожность хозяев. Посетители за соседними столиками беспокойно заерзали, переглядываясь, чувствуя нарастающее давление. Пара у окна торопливо допила кофе и ушла, бросая косые взгляды. Чонгук поднес кружку к губам. Сделал глоток. И тут же поморщился — кофе был обжигающим. Он отставил кружку, провел языком по нижней губе, пытаясь унять жжение. И Тэхен, не думая, просто следуя импульсу, который сильнее разума, потянулся через стол. Его пальцы коснулись губ альфы. Легко. Невесомо. Кончиками, словно прикосновение пера. Провели по нижней губе, там, где кожа покраснела от ожога. Время остановилось. Мир сжался до этой точки касания. До тепла чужой кожи под подушечками пальцев. До бархатистой текстуры губ. До того, как дыхание Чонгука оборвалось на полувдохе, замерев в легких. До того, как его зрачки расширились, превращая радужки в тонкие ободки вокруг черных провалов. Тэхен почувствовал все. Тепло кожи — горячее, почти лихорадочное. Пульс, который бился под тонкой кожей — учащенный, рваный, как у загнанного зверя. Дрожь, пробежавшую по телу альфы. Секунда. Две. Вечность, заключенная в миг. Чонгук не мог дышать. Не мог двигаться. Не мог думать. Прикосновение выжгло все мысли, оставив только ощущение — мягкие подушечки пальцев на его губах, нежные до невозможности, такие нежные, что хотелось плакать. Но его тело уже предавало, инстинктивно подаваясь вперед, ища больше контакта. — Прости, — Тэхен рывком отдернул руку, словно его ударило током в триста вольт. Рука упала на стол, пальцы задрожали. — Я просто… ты обжегся. Я не подумал. Прости. Слова сыпались хаотично, беспорядочно, как щебень после взрыва. — Все в порядке, — хрипло, надломлено выдохнул Чонгук. Голос звучал так, словно его пропустили через мясорубку. Рука дрожала, когда он поднимал кружку, пытаясь сделать еще один глоток. Кофе расплескался, темной волной выливаясь на блюдце, растекаясь по белой поверхности. Их взгляды встретились. Столкнулись. И в этом столкновении было столько боли, столько желания, столько невозможности, что воздух между ними буквально задрожал. Женщина за соседним столиком поперхнулась кофе, закашлялась. Ее спутник нервно заерзал на стуле. Еще одна пара встала и быстро направилась к выходу. Бариста за стойкой бросила на них настороженный взгляд, сжимая полотенце в руках так сильно, словно готовилась к драке. Их феромоны заполнили все пространство, густые, тяжелые, агрессивные. Инстинкты двух истинных пар, запертые в маленьком кафе, создавали давление, которое могли чувствовать даже обычные беты. — Пойдем, — Тэхен встал резко, слишком резко. Стул со скрежетом отъехал назад, чуть не опрокинувшись. Несколько голов обернулись, взгляды впились в них — любопытные, осуждающие, испуганные. Плевать. Пусть смотрят. — Здесь… Здесь душно. Мне нужно… нам нужно выйти. Он выудил из кармана несколько купюр, швырнул их на стол, даже не проверяя сумму. Слишком много, наверное. Плевать и на это тоже. Чонгук поднялся следом, двигаясь как автомат. Они вышли из кафе почти бегом, врываясь в холод осеннего вечера как из тюрьмы. Воздух снаружи был холодным, резким, пахнущим дождем. Тэхен жадно втянул его в легкие, пытаясь очистить голову, но запах Чонгука все равно оставался в носу, въевшись в обонятельные рецепторы намертво. — Извини, — пробормотал он, не глядя на альфу. — Я не хотел… устроить спектакль. — Ты не устроил, — отозвался Чонгук, засовывая руки в карманы куртки. — Просто… наши феромоны. Они… Он не закончил. Не было нужды. Они оба знали. Истинные пары не могут долго находиться в замкнутом пространстве, не вызывая реакции у окружающих. Их запахи сплетаются слишком идеально, создавая коктейль, который действует на других как наркотик или яд — в зависимости от того, кто чувствует. — Мой дом недалеко, — тихо сказал Тэхен, глядя на носки собственной обуви. — Минут пятнадцать пешком. Если хочешь… мы можем… там поговорить. Нормально поговорить. Без… без посторонних глаз. Приглашение повисло в воздухе. Опасное. Безрассудное. Они оба знали, чем это может закончиться. Знали, что оказаться вдвоем в замкнутом пространстве — это играть с огнем. С гранатой без чеки. Чонгук молчал так долго, что Тэхен уже приготовился услышать отказ. Приготовился проглотить разочарование, кивнуть с пониманием и отпустить его. Навсегда. — Хорошо, — наконец выдохнул альфа. — Пойдем. И они пошли. Пятнадцать минут превратились в вечность. Они шли молча, на расстоянии вытянутой руки друг от друга. Тэхен вел, Чонгук следовал за ним. Улицы Каннама текли мимо — яркие витрины, спешащие люди, огни машин. Вечерний город жил своей жизнью, равнодушный к двум фигурам, идущим как на казнь. На перекрестке Тэхен остановился, ожидая зеленого света. Чонгук встал рядом. Их плечи оказались в опасной близости — сантиметров пять, не больше. Тэхен чувствовал тепло, исходящее от тела альфы. Чувствовал, как его собственные инстинкты подают голос, требуя сократить расстояние. Свет переключился. Они перешли дорогу. Дальше шли по узкой улочке, где деревья склонялись над тротуаром, образуя золотой тоннель из осенних листьев. Порыв ветра сорвал несколько листьев с веток, и они закружились между ними танцем. Один лист упал на плечо Чонгука. Тэхен увидел это периферийным зрением, и рука сама потянулась, чтобы смахнуть его. Но в последний момент он остановился, пальцы замерли в воздухе в паре сантиметров от куртки альфы. Чонгук заметил движение. Повернул голову, встречаясь с ним взглядом. На секунду их глаза встретились, и что-то прошло между ними — искра, разряд, момент абсолютного понимания. Потом Чонгук сам смахнул лист, отворачиваясь. И они пошли дальше. Жилой комплекс, где жил Тэхен, возвышался впереди — современное здание из стекла и бетона. Они вошли в вестибюль. Консьерж за стойкой кивнул Тэхену, бросил любопытный взгляд на Чонгука, но промолчал. Хорошо обученный персонал не задает вопросов. К лифтам было метров двадцать. Они прошли их в тишине. Тэхен нажал кнопку вызова. Светящаяся цифра показывала, что кабина спускается с пятнадцатого этажа. Они ждали, стоя рядом, не глядя друг на друга, и напряжение между ними нарастало с каждой секундой. — Последний шанс уйти, — подумал Чонгук, глядя на закрытые двери лифта. Последний шанс сказать «нет» и развернуться. Вернуться к Чонхо. Вернуться к безопасности. К предсказуемости. К жизни без этой всепожирающей боли. Лифт прибыл с мягким звоном, возвещающим прибытие. Внутри было тесно. Слишком тесно. Кабина, набитая телами после рабочего дня — офисными работниками в строгих костюмах, уставшими матерями с детьми, студентами с рюкзаками. Запахи смешались в удушающий коктейль — дешевая парфюмерия, пот, кофе, разочарование, рутина. Человеческий муравейник, спешащий в свои норы. Тэхен замер на пороге. Каждый инстинкт вопил, требуя отступить. Но отступать было некуда — Чонгук стоял позади, перекрывая путь к бегству. Тепло его тела, его присутствие давило на спину невидимой стеной. — Войдем? — тихо спросил альфа, и в его голосе звучало нечто опасное. Вызов. Или мольба. Тэхен шагнул внутрь. У него не было выбора. На самом деле, выбора не было с того момента, как он услышал голос Чонгука в телефоне. Они протиснулись в кабину последними. Толпа сдвинулась, неохотно освобождая несколько сантиметров пространства. Двери начали закрываться, и в последний момент кто-то втиснулся между створок — мужчина с огромной сумкой, который извинился и врезался плечом прямо в Тэхена. Омега пошатнулся. Толпа качнулась, как волна, выталкивая его назад. И он врезался спиной прямо в грудь Чонгука. Мир остановился. Первые три секунды Тэхен не дышал вообще. Легкие отказались работать, диафрагма сжалась в спазме. Он просто стоял, окаменев, превратившись в статую из мрамора и ужаса, молясь всем богам, в которых не верил, чтобы Чонгук не почувствовал, как его тело предательски откликается на близость альфы. Но Чонгук чувствовал. Все. Тепло тела омеги прожигало даже сквозь три слоя одежды — пальто, кардиган, блузу. Оно просачивалось в кожу, в мышцы, в кости, в самую сердцевину его существа. Чонгук ощутил, как сердце Тэхена бьется прямо о его грудину — быстро, рвано, панически. И его собственное сердце ответило тем же ритмом, синхронизировавшись, как два метронома, настроенные на одну частоту. — Блядь, — мысленно выдохнул альфа, зажмуриваясь. Господи, блядь. Запах. Этот проклятый, божественный запах. В замкнутом пространстве лифта он был невыносим. Ваниль перестала быть сладкой — она стала удушливой, густой, как мед, стекающий прямо в легкие, заполняя их липкой массой. Жасмин превратился в наркотик — резкий, пьянящий, сводящий с ума. И под ними, едва уловимый, но от этого еще более опасный — запах самого Тэхена. Кожи. Пота. Страха. Желания. Инстинкты альфы, которые он держал на цепи железной воли последние месяцы, взвыли. Зверь внутри, раненный и затравленный, поднял голову и зарычал требованием. Присвоить. Защитить. Прикоснуться. Укусить. Пометить. Сделать своим. Ребра помнили. Боже, как они помнили. Фантомная боль вспыхнула острыми всполохами — хруст костей, раскаленные иглы, пронзающие легкие при каждом вдохе, металлический привкус крови во рту. Разум услужливо прокрутил запись той ночи — как он лежал на холодном полу амбара, а над ним стоял Тэхен, с искаженным лицом и пустыми глазами, и бил, бил, бил, не в силах остановиться. Но сущность. Проклятая, упрямая, суицидально преданная сущность альфы тянулась к омеге с силой гравитации. Словно к черной дыре, которая неизбежно разорвет его на части, но он все равно не может сопротивляться притяжению. Тэхен почувствовал, как руки Чонгука дрожат. Альфа держал их вдоль тела, сжатыми в кулаки так сильно, что костяшки побелели. Но они дрожали. Мелкая, почти незаметная дрожь человека, балансирующего на краю пропасти и отчаянно пытающегося не сорваться. И омега почувствовал, как что-то внутри него — та самая тщательно скрываемая, задавленная, презираемая им самим часть его природы — начала просыпаться. Медленно. Опасно. Неотвратимо. — Нет, — Тэхен сжал зубы так сильно, что челюсть заныла. — Нет, нет, нет. Только не это. Только не сейчас. Он был омегой. Проклятым, гребаным омегой, который притворялся альфой годами. Который выстроил вокруг себя стены из контроля и насилия, который научился рычать громче альф, бить сильнее, доминировать беспощаднее. Который возглавил группировку, руководил десятками людей, торговал оружием, выслеживал тех, кто похищал и мучил таких же, как он — омег. Который нес на своих плечах ответственность за сотни жизней. Он не мог быть слабым. Не мог позволить инстинктам взять верх. Не мог сдаться этому ужасному, предательскому желанию — просто прижаться, подчиниться, подставить шею, впустить альфу в себя и позволить ему владеть. Потому что чувства к Чонгуку делали его слабым. Делали его настоящей омегой — мягкой, уязвимой, жаждущей защиты. И он не мог себе этого позволить. Слабость убьет его. Слабость убьет всех, кто зависит от него. Лифт дернулся, трогаясь с места. И в этот момент все пошло к черту. Кабина качнулась на механизме. Тэхен потерял равновесие, пошатнулся. Его спина, которая только касалась груди альфы, теперь полностью прижалась к ней. Ягодицы уперлись в бедра Чонгука. Лопатки легли на жесткие мышцы грудной клетки. Голова откинулась назад, почти касаясь плеча альфы. Контакт. Полный, абсолютный, катастрофический контакт. Чонгук не смог сдержать звук, вырвавшийся из горла. Это был рык — низкий, гортанный, вибрирующий, больше животный, чем человеческий. Звук, который шел не из голосовых связок, а откуда-то глубже. Из самой сути альфы, которая требовала, вопила, взывала. Его руки дернулись инстинктивно, на автопилоте, игнорируя все команды мозга. Они обхватили талию омеги, ладони легли на бедра, пальцы впились в ткань пальто так сильно, что она натянулась, угрожая порваться. Чонгук притянул Тэхена ближе, еще ближе, устраняя даже миллиметры расстояния между их телами. — Чонгук, — имя вырвалось из губ Тэхена стоном. Жалким, надломленным, похожим на мольбу. Или на проклятие. Или на молитву обреченного грешника. Его собственные руки предательски легли поверх рук альфы, и вместо того, чтобы оттолкнуть их, пальцы сплелись с его пальцами, прижимая сильнее, крепче, безвозвратнее. — Не надо. Господи, прошу. Не делай этого. Здесь люди. Нас видят. Я не могу… я не могу… Голос треснул на последнем слове, рассыпавшись осколками стекла. — Что? — прохрипел Чонгук, и его голос звучал так, словно его пропустили через мясорубку. Он уткнулся лбом в затылок омеги, носом зарываясь в темные волосы, вдыхая его запах настолько глубоко, что легкие растянулись до боли. Словно наркоман, получивший дозу после недель ломки, словно утопающий, хватающий глоток воздуха перед тем, как уйти на дно. — Что я не должен делать, Тэхен? Дышать? Чувствовать? Хотеть тебя до потери сознания? Желать тебя настолько сильно, что все остальное перестает иметь смысл? Губы альфы коснулись кожи за ухом омеги — случайно, но от этого касания Тэхена прошиб холодный пот. Электрический разряд пробежал по позвоночнику, взрываясь фейерверками в основании черепа. Колени подогнулись. Если бы не руки Чонгука, он бы осел на пол прямо здесь, в переполненном лифте, на глазах у десятка незнакомцев. — У тебя есть Чонхо, — слова вырвались сквозь сжатые зубы, каждое далось с мучительным усилием. Тэхен попытался выпрямиться, создать хоть миллиметр дистанции, но тело не слушалось. Оно предавало, растворяясь в прикосновениях альфы, подаваясь назад, требуя большего контакта. — У тебя есть омега. Ты не должен… Мы не можем… Господи, Чон, отпусти. Прошу, отпусти меня. Последние слова прозвучали сломленно, почти беззвучно. — К черту Чонхо! — взрыв. Чонгук развернул его так резко, что мир закружился. Спина Тэхена врезалась в стенку лифта, выбивая дыхание из легких. Чонгук навис над ним, руки уперлись в металл по обе стороны от головы омеги, клеткой из плоти и мышц, из которой нет выхода. Их лица оказались в опасной близости — носы почти соприкасались, дыхание смешивалось, взгляды сцепились намертво. — К черту его! Ты хоть раз, блядь, подумал о том, почему я с ним?! Люди в лифте замерли. Воздух сгустился до консистенции патоки. Женщина с ребенком прижала дочь к себе, закрывая ей уши. Мужчина в костюме потянулся к телефону. Парень-студент отступил в угол, широко распахнув глаза. Феромоны. Агрессивные феромоны альфы заполнили замкнутое пространство, густые, как дым, едкие, как слезоточивый газ. Запах темного шоколада с горьким эвкалиптом стал почти физически осязаемым, давил на плечи, выжимал из легких воздух. Люди начали задыхаться. Но Чонгук не замечал никого. Для него существовал только Тэхен — его широко распахнутые глаза, его дрожащие губы, его запах, который сводил с ума. — Потому что это единственный гребаный способ не сойти с ума по тебе! — голос альфы сорвался на рык, почти на вой. — Потому что его запах хоть на несколько секунд заглушает твой! Потому что, когда я с ним, я могу притвориться, что мне не снишься каждую ночь! Что я не просыпаюсь с твоим именем на губах! Что я не хочу тебя настолько, что это физически больно! Но не работает, Тэхен! Ничего не работает! Я могу трахать его сотню раз, и все равно буду думать о тебе! Я могу вдыхать его запах до потери сознания, но мой мозг все равно ищет ваниль и жасмин! Я сломан тобой, ты понимаешь?! Безнадежно, окончательно сломан! Тишина взорвалась после этих слов. Даже механический гул лифта казался оглушающе громким. Тэхен смотрел на него, и по его лицу медленно скатывалась слеза. Одна. Потом вторая. Они стекали по щекам, оставляя мокрые дорожки, капали на воротник пальто. — Ты не имеешь права, — голос был ниже шепота, но в нем звенела такая боль, что несколько человек в лифте вздрогнули, почувствовав ее физически. — Не имеешь права говорить мне это. Не после того, что я с тобой сделал. Не после того, как я сломал тебя. Ты должен ненавидеть меня. Ты должен хотеть, чтобы я сдох. А ты… ты… Он не смог закончить. Горло перехватило спазмом. Рука Чонгука поднялась, медленно, осторожно. Пальцы легли на щеку омеги с такой нежностью, которая контрастировала с его рыком секундой ранее. Большой палец провел под глазом, стирая слезу. Потом еще одну. И еще. — А ты не имеешь права решать за меня, — выдохнул альфа, и его голос стал мягче, — Ты не имеешь права говорить мне, кого ненавидеть, а кого любить. Ты не имеешь права отнимать у меня выбор. Снова. Ты уже сделал это однажды, когда ушел после той ночи. Не делай этого дважды. Звонок. Резкий, пронзительный. Лифт остановился. Двери открылись, и люди буквально высыпали наружу, спотыкаясь, толкаясь, спасаясь бегством от удушающих феромонов и эмоционального напряжения. Женщина с ребенком первой выскочила в коридор, даже не взглянув на панель этажей. Мужчина в костюме бросил на них последний испуганный взгляд и исчез. Студент выпал из лифта, как из горящего здания. Двери начали закрываться. Тэхен и Чонгук остались одни. Тяжело дыша. Уставившись друг на друга с расстояния нескольких сантиметров. Мир сузился до двух пар глаз, до двух рваных дыханий, до феромонов, сплетающихся в смертельный танец. — Мне нужно выйти, — прошептал Тэхен, и его рука дернулась к панели, нажимая кнопку двадцать четвертого этажа. — Мне нужно… я не могу… если я останусь здесь с тобой еще хоть минуту, я… — Что? — Чонгук не отступал, продолжая нависать над ним, запирая его между своим телом и стеной. — Что ты сделаешь? Скажи мне. Я хочу услышать. — Я потеряю контроль, — выдохнул омега, и в его голосе был ужас. Настоящий, первобытный ужас. — Я потеряю контроль, и моя омега возьмет верх, и я стану тем, кем не могу быть. Слабым. Уязвимым. Настоящим. И тогда все рухнет. Вороны. Дело. Все, за что я борюсь. Все, ради чего я притворяюсь альфой годами. Я не могу позволить себе быть слабым, Чонгук. Люди зависят от меня. Омеги, которых я спасаю, зависят от моей силы. А ты… ты делаешь меня слабым. Ты разбираешь меня на части одним только взглядом. Звонок. Двери открылись. Тэхен рывком вырвался из клетки рук альфы и выскочил в коридор. Практически бежал к своей квартире, руки дрожали так сильно, что он не мог набрать код. Один раз. Второй. Третий. Чонгук шел следом неотступно, как тень, как судьба, от которой невозможно убежать. Его шаги эхом отдавались в пустом коридоре, отсчитывая секунды до неизбежного. Наконец замок поддался. Дверь распахнулась. Тэхен практически влетел внутрь. Чонгук вошел следом, и дверь за ними закрылась с мягким щелчком, звучащим как приговор. Квартира встретила их тишиной. Холодной, звенящей тишиной дома, в котором живут призраки. Призраки того, кем Тэхен притворяется. Призраки тех, кого он спас. Призраки тех, кого не смог спасти. Они стояли по углам, в тенях, наблюдая немым укором. Тэхен рванул к балкону, словно тонущий к поверхности. Распахнул дверь так резко, что стекло задрожало в раме. Холодный воздух ворвался внутрь, обжигая разгоряченную кожу, впиваясь в легкие ледяными иглами. Город раскинулся внизу — море огней, равнодушных и далеких, чужих жизней, продолжающих течь своим чередом, не заботясь о двух сломленных душах на пятнадцатом этаже. Тэхен схватил плед, висящий на спинке кресла, закутался в него, словно в броню. Но броня не защищала. Он дрожал — от холода, от адреналина, от близости Чонгука, который стоял в дверном проеме, темным силуэтом на фоне света из комнаты. Молчание растянулось. Секунды. Минуты. Вечность. — Как ты держишься? — наконец спросил Чонгук, и его голос был сухим, выжженным изнутри. — С делами. С Воронами. С… со всем этим. Обыденный вопрос. Светская беседа. Как будто они не стояли только что в лифте, готовые разорвать друг друга или слиться в одно существо. Тэхен горько усмехнулся, глядя на огни города. — Я закрываю все в коробку, — ответил он тихо, и каждое слово давалось с усилием. — Распределяю оружие. Заключаю контракты с теми, кто готов заплатить. Выслеживаю ублюдков, которые ставят эксперименты на омегах — вкалывают им гормоны, ломают их психику, превращают в послушных кукол. Вырываю их из лабораторий, из подвалов, из борделей. Отправляю в безопасные дома. Стираю их следы. Даю им шанс начать заново. Он обернулся к Чонгуку, и альфа увидел в его глазах бездну усталости. — Я стал машиной, Чонгук. Функцией. Роботом, который выполняет задачи. Потому что, если остановлюсь хоть на секунду… если позволю себе почувствовать… я рассыплюсь. Развалюсь на куски. И тогда все пропало. Десятки омег останутся без защиты. Вороны развалятся. Всё, за что я борюсь последние годы, пойдет прахом. Чонгук молчал, изучая его лицо. Потом медленно подошел к перилам, встал рядом, оставляя метр расстояния между ними. Безопасное расстояние. Или иллюзию безопасности. — Ты главарь мафиозной группировки, — произнес он, и в его голосе не было осуждения. Только констатация факта. И усталость, равная той, что звучала в словах Тэхена. — Ты управляешь людьми, которые убивают за деньги. Торгуешь оружием, которое убьет еще больше людей. Ты по локоть в крови, Тэхен. И все это время — все эти месяцы, с той ночи — я пытаюсь убедить себя, что ты не монстр. Он повернулся, встречаясь взглядом с омегой. — Я говорю себе, что тот, кто держал меня в том переулке — помнишь, после нападения альф? — прижимался и целовал так, словно я был воздухом, которым он дышит… Что тот, кто шептал мне на ухо… Что тот человек — это настоящий ты. Что монстр — это маска, которую ты надеваешь. Но я не знаю больше. Кто настоящий, Тэхен? Тот, кто спасает омег? Или тот, кто торгует смертью? Тот, кто целовал меня? Или тот, кто ломал мне ребра? Тэхен сжал перила так сильно, что металл впился в ладони даже сквозь плед. Что-то внутри него треснуло, надломилось и начало разваливаться на части. — Не знаю! — крик разорвал ночь, эхом отразившись от стен соседних зданий, растворившись в шуме города. — Не знаю, блядь! Я не знаю, кто я! Я потерял себя в тот момент, когда почувствовал твой запах впервые! Когда моя омега подняла голову и сказала: «Вот он. Твой альфа». И всё, что я выстроил — вся броня, весь контроль, вся сила — рассыпалось в пыль за одну гребаную секунду! Он развернулся к Чонгуку лицом, и слезы текли по его щекам уже без попыток остановить их. — Ты думаешь, мне нравится быть тем, кем я стал? — голос надломился, сорвался на хрип. — Ты думаешь, мне нравится просыпаться каждое утро и видеть в зеркале чудовище? Я вижу кровь на своих руках, Чонгук. Я вижу лица людей, которых убили моим оружием. Я вижу твое лицо в ту ночь — когда ты лежал подо мной, весь в крови, а я не мог остановиться, потому что инстинкты сожрали меня заживо! — Тогда почему ты не остановишься? — Чонгук шагнул ближе. В его глазах горел огонь — боли, гнева, отчаяния. — Почему не уйдешь из Воронов? Не бросишь все это дерьмо? Не начнешь заново, где-нибудь, где никто не знает твоего имени? Где ты сможешь быть просто собой? — Потому что я не могу! Тэхен схватил кружку с чаем, стоящую на столике у балконной двери — холодный, забытый, оставленный когда-то утром, в другой жизни. Развернулся и швырнул ее через перила балкона. Керамика взорвалась об асфальт где-то далеко внизу. Звук потерялся в гуле города, незамеченный, неважный, как крик тонущего в океане. — Я пообещал! — выкрикнул омега, оборачиваясь к альфе. — Я пообещал себе, когда бежал от людей гапхне! Я пообещал, что буду защищать таких, как я! Что не позволю системе перемолоть нас! Я ответственен за сотни людей, Чонгук! За Воронов, за их семьи, за омег, которых мы прячем! Кто поможет им, если не я? Кто будет вытаскивать их из лабораторий, где их используют как подопытных крыс?! Он подошел к Чонгуку вплотную, ткнул пальцем ему в грудь. — И даже если я захочу уйти — меня не отпустят! Вороны не отпускают своих, понимаешь?! Я знаю слишком много! Лица, имена, схемы, контакты! Я — угроза, если я не с ними! Единственный выход — смерть! Пуля в затылок в каком-нибудь переулке! Вот твой план «начать заново»! Чонгук поймал его руку, сжал пальцы, не давая убрать. Смотрел в глаза омеги долгим взглядом, и что-то в его лице ломалось. Медленно. Болезненно. Понимание. Безнадежность. Принятие неизбежного. — А я не могу оставить Чонхо, — прошептал он, и эти слова прозвучали как приговор. Тэхен дернул руку, вырываясь из хватки. Отшатнулся, прижимаясь спиной к перилам. Молчание разверзлось между ними пропастью. В этой тишине эхом звучали все невысказанные слова, все невозможные желания, вся любовь, для которой нет места в их разорванных жизнях. — Почему? — голос Тэхена был сломленным. — Почему ты не можешь его оставить? Ты же только что сказал, что он не значит для тебя ничего! Что ты используешь его, чтобы забыть меня! — Потому что я идиот, который не подумал о последствиях. — Тогда какого хрена мы здесь делаем? — Тэхен развернулся лицом к альфе, и слезы текли по его лицу ручьями, смешиваясь с дождем, начавшим моросить. — Зачем ты пришел? Зачем ты трогаешь меня? Зачем ты смотришь так, будто я — единственное, что тебе нужно, когда мы оба знаем, что это невозможно? Что между нами — пропасть, которую не преодолеть? Зачем ты терзаешь меня этим?! — Потому что я больше не могу, — выдохнул Чонгук, и его голос надломился, рассыпался на куски. — Потому что я задыхаюсь без тебя. Потому что каждую ночь я ложусь рядом с Чонхо, обнимаю его, вдыхаю его запах — и представляю, что это ты. Что это твои волосы щекочут мое лицо. Что это твоя кожа под моими ладонями. И это делает меня таким же ублюдком, как и тебя. Нет, хуже. Потому что я использую живого человека как замену. Как наркотик, чтобы притупить боль по тебе. Он шагнул ближе. Еще один шаг. Расстояние между ними сократилось до нескольких сантиметров. Их дыхание смешалось — рваное, частое, отчаянное. Феромоны сплелись в удушающий коктейль — ваниль, жасмин, шоколад, эвкалипт — создавая запах, которого не существует в природе. Запах истинных пар, которым не суждено быть вместе. Запах рая, который стал адом. Начавшийся дождь усилился, холодные капли били по лицам, сочась в открыте створки балконного окна, но они не чувствовали их. Существовали только глаза друг друга, только это невыносимое притяжение, только секунды, оставшиеся до того, как они сорвутся с обрыва. — Ты помнишь, — прошептал Тэхен, глядя на губы альфы, и в его голосе звучала боль, смешанная с чем-то темным, похожим на желание, — как я сломал тебе три ребра? Как ты кашлял кровью, а я стоял над тобой и смотрел? Как ты лежал в амбаре, и я не мог остановиться, даже когда понял, что делаю? Помнишь, как хрустели твои кости под моими руками? Рука Чонгука поднялась, медленно, неумолимо. Ладонь легла на лицо омеги, обхватив щеку. Большой палец провел по скуле, спустился к губам, провел по нижней, надавил слегка, заставляя ее приоткрыться. — Помню, — выдохнул альфа, и в его глазах плясали демоны. — Каждый день. Каждую гребаную секунду. Я просыпаюсь и первое, что чувствую — фантомную боль в ребрах. Я вдыхаю — и помню вкус крови во рту. Я закрываю глаза — и вижу твое лицо, искаженное яростью и ужасом одновременно. Это выжжено в моей памяти каленым железом. Его лицо приблизилось еще на сантиметр. — И знаешь, что самое страшное? Самое больное? — голос упал до хрипа. — Я до сих пор хочу тебя. Даже помня это. Даже зная, что ты можешь снова потерять контроль. Даже понимая, что в следующий раз ты можешь убить меня. Я все равно хочу твоих прикосновений. Твоих поцелуев. Тебя. — Тогда какого хрена ты здесь?! — голос Тэхена сорвался на рык, почти на вой раненого зверя. Руки вцепились в куртку альфы, сминая ткань. — Почему ты не уходишь?! Почему не бежишь от меня как можно дальше?! Я же опасен для тебя! Я — угроза! Я могу снова… — Потому что я выбираю тебя, — Чонгук притянул его ближе, их лбы соприкоснулись, носы уткнулись друг в друга. — Даже если это убьет меня. Даже если ты снова потеряешь контроль, и я проснусь в больнице. Или не проснусь вообще. Даже если это неправильно со всех возможных сторон. Даже если весь мир говорит, что мы не должны быть вместе. Я выбираю тебя, блядь. Снова и снова. Каждый день. Каждую секунду. Это мой выбор. И ты не имеешь права его отнимать. И Тэхен сломался. Всё, что он держал под контролем — вся сила, вся броня, вся маска альфы — рухнуло в одно мгновение. Омега внутри него взвыла торжеством и подняла голову. Он рванул вперед, впиваясь губами в губы Чонгука с отчаянием утопающего, хватающегося за последнюю соломинку. Поцелуй был жестоким. Яростным. Больше похожим на укус, чем на ласку. Зубы столкнулись с зубами с глухим стуком. Губы треснули под напором. Металлический привкус крови взорвался во рту — чья, непонятно. Может, обоих сразу. Чонгук ответил с той же яростью, вжимая омегу в перила балкона, придавливая всем телом, не оставляя даже миллиметра пространства между ними. Руки обхватили талию Тэхена, сжались настолько сильно, что пальцы впились в кожу даже сквозь ткань. Будут синяки. Обязательно будут. Темные, фиолетовые отметины в форме ладоней. Доказательство того, что это было реально. Тэхен кусал губы альфы, царапал спину, впивался ногтями в плечи сквозь куртку. Руки метались — в волосы, на шею, на грудь — хватая, сжимая, требуя. Он тянул темные пряди так сильно, что Чонгук зарычал от боли. Но не оттолкнул. Только притянул ближе, крепче, безвозвратнее. Чонгук рычал в поцелуй — низко, гортанно, вибрацией, которая отдавалась в костях. Звук доминирования. Звук альфы, который заявляет права на свое. Его зубы впились в нижнюю губу омеги, прокусывая кожу. Теплая кровь хлынула на язык. Он слизал ее, смакуя вкус, целуя Тэхена через кровь, смешивая ее на их языках в кощунственном причастии. И тогда Тэхен почувствовал это — волну подчинения, накатывающую изнутри. Омега в нем, освобожденная его слабостью, склонила голову. Шея изогнулась сама собой, инстинктивно, подставляя горло под зубы альфы. Покорность. Абсолютная, полная покорность доминанту. Но тело не слушалось. Тело предавало, изгибаясь в позе подчинения, прижимаясь к альфе всей длиной, требуя защиты, близости, обладания. Чонгук почувствовал это. Его глаза вспыхнули золотом — чистым золотом доминирующей альфы, видящей покорность омеги. Рык стал громче, превращаясь в рычание обладания. Его губы скользнули с губ Тэхена на челюсть, на шею, на то самое уязвимое место, где пульс бьется под тонкой кожей. Зубы коснулись яремной вены. Надавили. Чуть сильнее. Еще. На грани прокуса. На границе между угрозой и обещанием. Между поцелуем и метиной. И в этот момент остаток разума Тэхена вспыхнул паникой. Он оттолкнул Чонгука. Резко. Со всей силы. Альфа не ожидал, потерял равновесие, отлетел на пару шагов назад. Споткнулся о край ковра, чудом удержался на ногах. Они стояли, тяжело дыша, глядя друг на друга. Губы распухшие, окровавленные. Одежда помята. Волосы всклокочены. На шее Тэхена краснели следы зубов — почти метка, но не совсем. Еще несколько секунд, и она стала бы необратимой. — Уходи, — голос Тэхена был сломленным, прохрипел он, и в нем была такая боль, что Чонгук физически ощутил ее, как удар ножом под ребра. — Уходи сейчас же. Прямо сейчас. Не оборачивайся. Не смотри на меня. Просто иди. — Тэхен… — Уходи! — крик сорвался с губ. — Потому что, если ты останешься еще хотя бы на минуту, я не смогу остановиться! Я потеряю остатки контроля! Я дам тебе себя пометить, и тогда все пойдет к чертям! Вороны не потерпят лидера, который подчиняется альфе! Омеги, которых я защищаю, не будут слушать того, кто сам нуждается в защите! Всё рухнет! Понимаешь?! Всё, за что я боролся годами! Голос надломился окончательно. — И потом мы оба будем ненавидеть себя еще сильнее. И друг друга тоже. А я не хочу ненавидеть тебя, Чонгук. Я не могу. Это единственное, чего я не смогу вынести. Чонгук смотрел на него долгим, бесконечным взглядом. В его глазах плескалась боль. Желание. Ярость. Все вместе, неразделимо, смешиваясь в коктейль, от которого сводило с ума. Потом его лицо закрылось. Маска. Холодная, непроницаемая маска человека, который только что получил смертельную рану, но не даст себе упасть. — Ты трус, — произнес он тихо, но каждое слово било точнее пули. — Ты всегда прячешься за своими стенами. За своими Воронами. За своей ответственностью. За своим контролем. Ты придумываешь себе оправдания, почему не можешь быть счастливым. Почему не имеешь права на любовь. На близость. На слабость. Но знаешь что? Я тоже. Я прячусь за своим долгом. За своими шрамами. Мы оба трусы, Тэхен. Просто у каждого свои оправдания. Он развернулся к выходу. Каждый шаг давался с видимым усилием, словно он шел не по квартире, а вброд по реке с сильным течением. На пороге замер. Рука легла на дверную ручку. — Я не жалею, что встретил тебя, — слова упали в тишину тяжелыми камнями. — Даже зная, чем все обернется. Даже помня ту ночь. Даже понимая, что мы не можем быть вместе. Но я жалею, что мы слишком сломаны. Слишком изранены. Слишком боимся. Слишком… слабы, чтобы сделать шаг навстречу. Дверь открылась. Чонгук шагнул в коридор. Обернулся последний раз. Их взгляды встретились. В этом взгляде было прощание. Окончательное. Бесповоротное. — Прощай, Тэхен. Дверь закрылась. Мягкий щелчок замка прозвучал как выстрел. Или как падение крышки гроба. Тэхен стоял на балконе под дождем, не в силах пошевелиться. Секунду. Две. Пять. Десять. Дождь смывал кровь с губ, растворял слезы, проникал сквозь одежду, леденя кожу. Но он не чувствовал холода. Он не чувствовал вообще ничего. Только пустоту. Огромную, всепоглощающую пустоту там, где секунду назад было всё. А потом ноги подломились. Тэхен рухнул на пол балкона, колени ударились о холодную плитку. Боль не ощущалась. Спина скользнула по стеклянной двери. Он сжался в комок, обхватив голову руками, уткнувшись лицом в колени. И тогда это началось. Звук. Нечеловеческий звук, вырвавшийся из груди. Что-то среднее между воем, рыданием и рычанием. Крик раненного зверя, загнанного в угол. Плач ребенка, потерявшего всё. Вой омеги, который только что отверг свою истинную пару. Тело начало трястись. Крупная, конвульсивная дрожь, которую невозможно контролировать. Зубы стучали так сильно, что он прикусил язык. Новая кровь хлынула в рот. Он сплюнул, не открывая глаз, не поднимая головы. — Блядь, — выдохнул он в собственные колени. — Блядь, блядь, блядь… Слово превратилось в мантру, повторяемую снова и снова, теряя смысл, становясь просто звуком. Руки поднялись к голове, пальцы вцепились в волосы, дергая, почти вырывая пряди. Боль. Ему нужна была физическая боль, чтобы заглушить ту, что разрывала грудь изнутри. Чтобы отвлечься хоть на секунду от ощущения, будто кто-то вырезал его сердце тупым ножом, не давая анестезии, заставляя чувствовать каждый миллиметр разрываемых тканей. Слезы лились потоком, смешиваясь с дождем, растворяясь в лужах на полу балкона. Тэхен рыдал, не сдерживаясь больше, не контролируя, позволяя боли вырваться наружу после месяцев, проведенных в железной клетке самоконтроля. — Почему? — прохрипел он в пустоту. — Почему так? Почему мы не можем?.. Почему я должен выбирать между ним и всеми остальными?.. Почему любовь должна причинять так больно?.. Вопросы без ответов. Молитва к богам, которые не слушают. Крик в бездну, которая не отвечает эхом. Он вспомнил ощущение зубов Чонгука на своей шее. То сладкое, ужасное мгновение, когда казалось, что вот-вот — еще секунда, и он будет помечен навсегда. Связан метиной, которую невозможно разорвать. И часть его — та самая омега, которую он так тщательно скрывал — хотела этого. Молила об этом. Рыдала, требуя завершения. Но он оттолкнул. Снова. Как всегда. Как делал всю свою жизнь. Голос надломился окончательно. — Это убивает меня. Он опустился на бок, свернувшись клубком на холодном полу балкона. Дождь заливал его, одежда промокла насквозь, холод пробирал до костей. Но он не уходил. Просто лежал, позволяя природе делать с ним что угодно, не заботясь о последствиях. В груди зияла дыра. Огромная, рваная рана, из которой сочилась не кровь, а сама жизненная сила. Тэхен чувствовал, как она вытекает, медленно, капля за каплей, оставляя после себя пустоту. Дыра размером с человека. С альфой по имени Чонгук. Который только что ушел. Которого он сам прогнал. Которого он никогда больше не обнимет. Не поцелует. Не услышит его смех. Не почувствует его запах, просыпаясь рядом. Не увидит, как свет играет в его темных глазах.● ● ●
В лифте, падающем вниз с головокружительной скоростью — или это падал он сам, проваливаясь в бездну? — Чонгук прислонился лбом к холодному металлу. Температура стали обжигала кожу ледяным огнем, но он прижимался сильнее, словно пытался заморозить мозг, остановить поток мыслей, заглушить вой, разрывающий черепную коробку изнутри. Руки тряслись. Господи, как же они тряслись. Мелкая, конвульсивная дрожь, которую невозможно контролировать — та самая, что приходит после шока, после адреналиновой перегрузки, после того, как ты только что потерял единственное, что имело значение. Чонгук попытался сжать их в кулаки, приказывая пальцам подчиниться, но они не слушались. Просто тряслись, тряслись, тряслись, как у наркомана на ломке, как у смертника перед казнью. — Соберись, блядь, — прошипел он себе мысленно. — Ты же альфа. Ты должен контролировать себя. Но его мир остановился. Замер. Развалился на осколки, каждый из которых резал изнутри. Воспоминания атаковали с садистской настойчивостью, яркие, как вспышки ножа в темноте. Кровавые буквы на кафеле в ванной комнате — «УМРИ». Он сам, сидящий на полу, весь в крови, с пустыми глазами, в которых читался ужас перед самим собой. Запах сгнившей еды, смешанный с медным запахом крови, создающий коктейль, от которого выворачивает желудок. Чонгук зажмурился, но образы не исчезли. Они вспыхивали на внутренней стороне век с тошнотворной яркостью — как слайд-шоу в аду. В груди распускался черный, ядовитый цветок отчаяния, пуская корни в сердце, обвиваясь вокруг легких, сжимая, душа, не давая вдохнуть полной грудью. Звонок лифта прозвучал похоронным колоколом. Двери разъехались, открывая выход на первый этаж. Чонгук оттолкнулся от стены, пошатываясь. Ноги были ватными, не слушались команд мозга. Он прошел через вестибюль, мимо удивленного охранника, который открыл рот, собираясь что-то спросить, но замолчал, увидев лицо альфы. Должно быть, на нем было написано все. Весь ужас. Вся боль. Вся безнадежность. Лицо человека, который только что потерял смысл жизни. Двери открылись в ночную прохладу. Осенний ветер, пахнущий дождем и гниением опавших листьев, ударил в лицо с силой пощечины. Холодный, влажный, беспощадный. Он выбил из глаз слезы, которые Чонгук так старательно сдерживал последние двадцать минут. Они потекли по щекам, смешиваясь с дождевыми каплями, растворяясь в мокроте ночи. Чонгук шагнул в темноту, растворяясь в ней. Призрак среди призраков. Тень среди теней. Человек, которого больше не существовало — потому что часть его осталась там, наверху, на двадцать четвертом этаже, в квартире с омегой, которого он больше никогда не обнимет. Он шел по пустынной улице, шаги эхом отдавались от мокрого асфальта. Город спал вокруг него равнодушным сном, не заботясь о его боли. Окна домов светились теплым желтым светом — там, за стеклом, жили люди. Обычные люди, которые не понимали, что такое истинные пары. Которые не понимали, как может быть больно, когда твоя вторая половина отталкивает тебя, потому что боится самого себя. Потому что любовь для них стала не благословением, а проклятием. Он уходил прочь от дома, где осталась часть его души. Кровоточащий кусок, вырванный с мясом, оставленный на холодном полу балкона в луже дождя и слез. Уходил от того места, где они могли бы быть счастливы — в другой жизни, в другой реальности, где не существовало бы Воронов, феромонов и зависимостей, травм и мести. Если бы мир был устроен иначе. Если бы их история не была написана кровью и насилием с первой строки. Если бы любовь действительно обладала той всепобеждающей, целительной силой, о которой лгут поэты в своих сладких, лживых книгах. Но вселенная оставалась безжалостной и глухой к их мольбам. История не переписала свои страницы ради двух сломленных душ. А любовь — эта хрупкая, прекрасная и проклятая любовь — оказалась слишком слабой, чтобы выдержать тяжесть их прошлого. Байк стоял там, где он его оставил — в переулке за углом от кафе, под навесом, частично защищенным от дождя. Черный, мокрый, блестящий в свете редких фонарей. Чонгук провел рукой по холодному металлу бака, находя в этом прикосновении странное утешение. Машина не предавала. Не уходила. Не причиняла боли. Он полез в карман куртки, нащупывая пачку сигарет. Пальцы, все еще дрожащие, наконец нашли знакомую форму. Чонгук вытащил пачку, открыл — промокшая. Конечно же. Дождь проник даже сюда, пропитал картон, превратив табак в мокрую кашу. Он попытался достать одну сигарету. Она развалилась в пальцах. Вторая тоже. Третья. — Блядь! — рык вырвался из горла, эхом отразившись от стен переулка. Чонгук смял пачку в кулаке, сжал так сильно, что картон треснул, табак высыпался на мокрый асфальт. Швырнул ее в сторону. Она шлепнулась в лужу жалким комком мусора. Ему хотелось курить. Отчаянно, до дрожи в пальцах, до першения в горле. Хотелось заполнить легкие едким дымом, обжечь их изнутри, заглушить этим жжением ту боль, что терзала грудную клетку. Но даже это простое, жалкое утешение вселенная отняла у него. Руки снова начали трястись — сильнее, чем раньше. Он вцепился в руль байка, пытаясь унять дрожь, но она только усиливалась. По телу пошла крупная судорога. — Хватит, — прошипел он сквозь зубы. — Соберись, блядь. Соберись. Ты не можешь развалиться здесь. Не сейчас. Не на улице, как слабый ссыкун. Но тело не слушалось. Оно предавало, сгибаясь под тяжестью эмоций, которые он больше не мог сдерживать. Колени подогнулись. Чонгук схватился за сиденье байка, удерживая себя на ногах чистым упрямством. Он залез на байк, руки автоматически нашли рычаги. Повернул ключ. Мотор взревел, разрезая тишину ночи гортанным рыком механического зверя. Звук успокаивал. Вибрация под ним, знакомая и надежная, возвращала какое-то подобие контроля. Чонгук дал газ, выруливая из переулка на пустынную улицу. Дождь хлестал по лицу, заливал глаза, проникал за воротник, но ему было все равно. Он мчался сквозь ночь, сквозь ливень, как одержимый, выкручивая скорость до предела. Альфа уже знал ответ. Тело знало раньше, чем разум осознал. Руки сами выворачивали руль в нужном направлении. К Чонхо. К единственному способу забыться. К единственному якорю, который еще держал его на этой стороне безумия. Омега, который не задавал вопросов. Который подчинялся. Который позволял использовать себя как замену, как наркотик, как способ заглушить боль. — Я ублюдок, — подумал Чонгук, пролетая на красный свет. — Я чертов ублюдок, который использует живого человека, чтобы забыть другого. Но мне плевать. Господи, прости меня, но мне плевать. Я схожу с ума. Если не заглушу это сейчас, я просто не доживу до утра. Город мчался мимо размытым пятном огней. Каннам спал, укутанный в дождевую пелену. Чонгук рассекал ночь, как нож, оставляя за собой след брызг и выхлопных газов. Ему понадобилось двадцать минут, чтобы добраться до квартиры Чонхо. Обычно он ехал аккуратнее, соблюдая скоростной режим. Но сейчас ему было все равно. Пусть остановят. Пусть оштрафуют. Пусть посадят, в конце концов. Что может быть хуже той боли, что он уже испытывает? Он припарковал байк у подъезда кое-как, даже не позаботившись о том, чтобы поставить его ровно. Просто бросил, заглушил мотор и рванул к двери. Поднимался по лестнице — лифт казался слишком медленным. Шаги гулким эхом отдавались в пустом подъезде. Сердце билось где-то в горле, перекрывая дыхание. Руки тряслись, когда он доставал ключи. Дважды промахнулся мимо замка, прежде чем попал. Дверь открылась. Квартира встретила его теплом и запахом корицы — Чонхо, должно быть, пек что-то вечером. Свет в гостиной был приглушенным. Из спальни доносилась тихая музыка. — Чонгук? — голос омеги. Мягкий, сонный, удивленный. — Ты вернулся? Я думал, ты сказал, что будешь поздно… Чонхо вышел из спальни — босиком, в одной длинной футболке, рыжие волосы растрепаны, глаза заспанные. Он улыбался, но улыбка погасла, когда он увидел лицо альфы. — Господи, что случилось? — Чонхо шагнул ближе, протягивая руку, чтобы коснуться щеки Чонгука. — Ты весь мокрый, ты в порядке? Тебя кто-то… Чонгук поймал его запястье. Сжал. Не больно, но крепко, не давая отступить. — Спальня, — выдавил он сквозь зубы. — Сейчас. Чонхо моргнул, не понимая. Потом в его глазах отразилось осознание. И что-то еще — страх, смешанный с возбуждением. Омега в нем откликался на приказной тон альфы, на агрессивные феромоны, заполнившие квартиру. — Чонгук, может, сначала поговорим? Что-то случилось, я вижу… — Спальня. — Рык. Низкий, вибрирующий, не терпящий возражений. — Я не буду повторять в третий раз, Чонхо. Омега вздрогнул. Прикусил губу. Медленно кивнул. — Хорошо. Они прошли в спальню. Чонгук даже не удосужился закрыть входную дверь — только позже он услышит, как она хлопнула от сквозняка. Он толкнул Чонхо к кровати. Не грубо, но настойчиво. Омега опустился на край матраса, глядя на него снизу вверх, в его глазах плескалась смесь беспокойства и готовности подчиниться. Чонгук стянул с себя мокрую куртку. Бросил на пол. Толстовка прилипла к телу, он сдернул и ее, не заботясь о том, куда она упала. Джинсы. Все. Рывками, торопливо, как человек, которому не хватает воздуха и который ищет способ вдохнуть. Чонхо потянулся к нему, пытаясь коснуться, погладить, утешить. Но Чонгук перехватил его руки, прижал к кровати над головой, одной ладонью удерживая оба запястья. — Не двигайся, — приказал он, и в его голосе не было ничего нежного. Только жесткость. Отчаяние. Потребность забыться хоть на время. Он не был ласков. Не шептал нежностей. Не целовал медленно, растягивая предвкушение. Он брал — грубо, властно, почти яростно, как альфа, потерявший контроль. Стаскивал с Чонхо футболку, впиваясь зубами в его плечо, оставляя следы. Не метку — просто укусы, которые завтра станут синяками. Чонхо вскрикивал, извиваясь под ним, цепляясь ногтями за простыни. Его тело откликалось инстинктивно, изгибаясь в нужных местах, подаваясь навстречу, позволяя альфе делать все, что тот хочет. Феромоны омеги заполняли комнату — корица, кислая, податливая, покорная. Но Чонгук почти не чувствовал. Его ноздри искали другой запах — ваниль и жасмин, тот самый, что въелся в его легкие и отказывался выветриваться. Его руки сжимали чужое тело, но мозг рисовал другое — более хрупкое, с другими изгибами, с другой кожей. Он закрыл глаза, пытаясь обмануть себя. Представить. Забыться в иллюзии. И когда он вошел в Чонхо — резко, не давая времени привыкнуть, заставляя омегу ахнуть от смеси боли и удовольствия — с его губ сорвалось имя. — Тэхен… Стон. Протяжный, надломленный. Имя того, кто не здесь. Кто прогнал его. Кто остался один в холодной квартире, проклиная себя за слабость. Чонхо застыл под ним. На секунду. Две. Потом его тело напряглось. — Чонгук… — голос дрогнул. — Ты только что… — Заткнись, — прохрипел альфа, ускоряя темп, толкаясь глубже, жестче, отчаяннее. — Просто… заткнись. Чонхо замолчал. Он понял. Конечно же, он понял — омега всегда чувствует, когда альфа не здесь, не с ним, когда его мысли где-то далеко, с кем-то другим. И Чонхо позволил. Не вырвался. Не оттолкнул. Просто лежал, подставляясь под жестокие толчки, стискивая зубы. Чонгук двигался в нем, но каждая клетка его существа вопила по другому человеку. Каждый толчок был попыткой изгнать Тэхена из своей крови. Каждый стон — попыткой заглушить эхо его голоса. Каждое касание — попыткой забыть прикосновения, которые обжигали сильнее огня. И снова. Снова это имя срывалось с губ, как молитва, как проклятие, как признание в любви и ненависти одновременно. — Тэхен… блядь… Тэхен… Он кончил, вгрызаясь зубами в плечо Чонхо, тот вскрикнул от боли. Волна оргазма накрыла его, но даже в ней не было облегчения. Только пустота. Огромная, выжженная пустота, которую невозможно заполнить. Чонгук обмяк на Чонхо, тяжело дыша, чувствуя, как пот остывает на коже. Под ним омега тоже дышал рвано, и его плечи вздрагивали — то ли от послеоргазмических судорог, то ли от сдерживаемых рыданий. Несколько секунд они лежали так. Потом Чонгук откатился в сторону, выходя из тела омеги, падая на спину рядом. Уставился в потолок пустым взглядом. — Прости, — выдавил он хриплым голосом. — Я не хотел… Прости. — Не надо, — прошептал Чонхо, и в его голосе не было злости. — Просто… не надо. Не притворяйся сейчас, что тебе не все равно. Пожалуйста. Рука Чонгука зависла в воздухе. Потом медленно опустилась на простыню. Он откинулся на подушку, закрыл глаза. В груди снова зияла дыра. Та самая, размером с человека по имени Тэхен. И никакой секс, никакое забвение, никакие попытки заместить его другим не могли ее заполнить. —Иногда даже самые яркие звезды гаснут, захлебнувшись тьмой. Чонгук лежал в чужой постели, рядом с человеком, которому только что причинил боль. Иногда самая большая любовь требует самой страшной жертвы — способности убить надежду своими руками. Отпустить. Разжать пальцы. Даже если это разрывает тебя изнутри. Но он не смог отпустить. Вместо этого он цеплялся за иллюзию, за жалкую замену, за чужое тело, пытаясь заполнить пустоту. И причинял боль всем вокруг — и Чонхо, и себе, и тому, кто остался в другой квартире, в другом районе, один на холодном балконе под дождем. Он трус, который прячется за оправданиями, за долгом, за чужой зависимостью. Который не может ни отпустить, ни удержать. Который застрял между двумя мирами, причиняя страдания в обоих. Где-то за окном город продолжал жить. Машины ехали по мокрым дорогам. Люди спали в своих квартирах. Дождь стучал по стеклу монотонной дробью. Мир не остановился из-за боли двух сломленных душ. А Чонгук лежал в темноте, слушая тихое дыхание Чонхо, и понимал — что он разрушил уже две жизни сегодня. Свою. И еще одну. А та, третья, которую он так отчаянно хотел спасти, осталась недоступной, закрытой за стенами, которые они выстроили сами.
