Легенда о семи псах востока

jk & kt [spin-off]

● ● ●

Чонгук почти не слушает старших, лениво блуждая взглядом по роскошному интерьеру кабинета — массивные дубовые панели, потемневшие от времени, лепнина с позолотой, что когда-то сияла ярко, а теперь лишь мерцала приглушенным золотом старины. Он изучал каждую трещину на потолке, каждый изгиб резьбы на каминной полке, лишь бы не встречаться глазами с Кимом. Не смотреть туда, где сидел он, обернув шею дорогим шелковым шарфиком цвета слоновой кости — нелепым, неуместным в летнюю жару аксессуаром, который кричал о том, что прячет. Ему, по правде говоря, было совершенно безразличны их грандиозные замыслы насчет альянса и стратегические политические ходы. Голоса старших — Юнги с его ровным баритоном, Сокджина с мягкими интонациями дипломата — сливались в неразборчивый гул, похожий на жужжание пчел в летнем саду. Где-то на краю сознания Чонгук регистрировал отдельные фразы: «взаимовыгодное сотрудничество», «общие интересы», «новая эра». Пустые слова, ничего не значащие для него в этот момент. Тэхен заливисто, но с некоторой надрывной ноткой истерии, смеялся над очередной шуткой Джина — что-то про старых котов и молодых воронят. И знали бы все здесь присутствующие, как жалобно, до хрипоты скулил внутри Чонгука волк, с какой бешеной, пугающей скоростью завязывались морские узлы где-то под ребрами, в солнечном сплетении, перехватывая дыхание. Черт бы побрал их всех с их показным весельем, с этими натянутыми улыбками дипломатической игры. Лишь от одних фантомных воспоминаний о былой близости — когда пальцы впивались в чужую кожу, оставляя полумесяцы следов, когда их запахи сплетались в единый пульсирующий узор, когда он оставил на тонкой шее временную метку, что теперь пряталась под шелком, — по венам горячей, вязкой рекой разливалось предательское тепло. Оно обжигало изнутри, растекалось по телу расплавленным свинцом, концентрировалось где-то внизу живота, заставляя сжимать кулаки до боли в суставах. — Представляете, какие там будут закаты! — восторженно тараторил Хосок, размахивая руками так энергично, что чуть не опрокинул свой бокал с вином. Его рыжие волосы, словно отполированная медь, отражали блики света от массивной люстры. — Я уже все изучил! Там озеро с кристально чистой водой, конюшни, тир, охотничьи угодья! Мы так круто проведем время, ребят! Как в старые добрые времена! — В старые добрые времена мы не знали значения слова «политика», — сухо заметил Юнги, но в уголках его губ играла едва заметная улыбка. — Эх, жаль Чимина с нами не будет, — Хосок на секунду погрустнел, но тут же воспрянул духом. — Хотя он прислал фото из Америки — за ним ухаживает милая медсестра. Сволочь счастливая! А мы тут политические игры разыгрываем. Чонгук краем глаза заметил, как Намджун, теперь с пепельными волосами, собранными в небрежный хвост, в который раз за вечер перевел взгляд на Сокджина. Смотрел он так, словно смотрел не на человека, а на произведение искусства в Лувре — с благоговением, с теплотой, с такой нежностью, что становилось почти неловко быть свидетелем этой интимности. Его глаза, темные и глубокие, буквально светились. Сокджин, будто чувствуя этот взгляд кожей, обернулся и одарил своего истинного улыбкой — не дежурной, светской, а настоящей, той, что предназначалась только для Намджуна. Улыбкой, от которой в уголках его глаз собирались лучики морщинок, а сам он словно молодел на десять лет. — Может, хватит пожирать друг друга глазами? — ехидно протянул Хосок, не удержавшись. — А то у меня уже изжога от вашей приторности. Джун-а, у тебя слюни вытри. — Заткнись, — буркнул Намджун, но покраснел, что выдало его с головой. — «Заткнись», — передразнил Хосок, изображая влюбленного щенка, сложив лапки и томно закатывая глаза. — Джин-хён, вы слышали, как романтично? Он для меня готов на все — даже заткнуть меня! — Хосок, если не прекратишь, я тебя действительно заткну, — но Намджун улыбался, поглядывая на тихо посмеивающегося Джина. Тот протянул руку и легко, невесомо коснулся запястья своего альфы — прикосновение, которое они считали незаметным, но которое резануло Чонгука по глазам. Вот оно — счастье истинных пар. Легкое, естественное, не требующее слов. Сокджин и Намджун были завершенными половинками одного целого, и даже воздух между ними, казалось, вибрировал от невидимой связи. А Чонгук... Чонгук сидел здесь, сжимая в кулаке тяжелый хрустальный бокал с виски, и пытался не смотреть на Тэхена. На того, чью метку он оставил в порыве страсти и безумия. На того, кого оттолкнул следом, испугавшись. На того, кто теперь сидел на противоположном конце массивного стола, бледный, с нездоровым румянцем на скулах, и нервно теребил край шелкового шарфика. Сокджин знал. Конечно, знал — он был для Тэхена всем: другом, врачом, старшим братом, отцом. Чонгук поймал его взгляд один раз, холодный, оценивающий, полный немого укора. «Ты ранил его. Ты оставил метку и сбежал, трус», — говорили эти глаза. И Чонгук не мог возразить, потому что это была правда. — Какая, к дьяволу, загородная резиденция? — внезапно для самого себя Чонгук вскочил на ноги, словно его ужалили, его голос громом разорвал уютную атмосферу кабинета, заставив всех вздрогнуть и обернуться. — Никуда я с ним не поеду! Нога моей не будет в логове Воронов! Повисла тяжелая тишина. Хосок открыл рот, но так ничего и не сказал. Намджун нахмурился. Сокджин поджал губы. А Тэхен... Тэхен даже не поднял глаз. Он просто сидел, неподвижный, как статуя, и единственное, что выдавало его эмоции — побелевшие костяшки пальцев, сжимающих край стола. Нет, дело было вовсе не в самом Киме — вернее, не только в нем, не в личной неприязни, не в старых обидах. Дело было в том первобытном, животном страхе перед неизбежным притяжением. В понимании того, что стоит ему оказаться рядом с Тэхеном на несколько дней — и он сломается. Сорвется. Не выдержит. Сближаться с ним не хотелось вовсе, напротив — хотелось возвести крепостные стены в три человеческих роста, вырыть глубокие рвы с водой, выставить часовых и максимально избегать хоть каких-то взаимодействий. Он слишком хорошо помнил, каким опасным, каким разрушительным, каким всепоглощающим бывает сближение с этим бесконечным потоком неугомонной, хаотичной энергии, что был Ким Тэхен. Костяшки пальцев до сих пор ныли, напоминая о той ночи — о разбитом зеркале в ванной, о крови на кафеле, о том, как он смотрел на свое отражение в осколках и не узнавал себя. О несбывшихся надеждах на то, что сможет держать дистанцию. О провале. Новость о том, что кланы Котов и Воронов достигли исторического соглашения и образовали альянс, грянула громом среди ясного неба всего неделю назад. Они вдруг протянули друг другу руки, скрепив мир подписями на пожелтевшем пергаменте. Но еще большим, оглушительным шоком для присутствующих стало то, что Чонгук — одиночка, чужак в этом политическом уравнении, человек, не принадлежащий ни к одному клану — был приглашен лично Мин Юнги. Главой Уличных котов. Человеком, чье слово весило больше, чем золото. — Вопрос закрыт, Чонгук, — низкий, бархатный бас Юнги прозвучал за спиной, тяжелый и неотвратимый, как приговор судьи, как удар молота по наковальне. Чонгук даже не слышал, как тот подошел. — Мы едем в поместье Воронов для закрепления союза и совместного отдыха. И клал я с высокой колокольни на твое детское «не хочу». Ты мой гость, и ты мой брат по духу, Чонгук-а. Ты нужен мне там. Отказы не принимаются. В последних словах не было просьбы. Это был приказ, завернутый в бархат дружеских интонаций. — Но... — Чонгук обернулся, попытался возразить, хватаясь за последнюю соломинку. — Юнги, хён, послушай... — Никаких «но», я сказал, — Мин был непреклонен, его обычно невозмутимое лицо приняло жесткое выражение, а взгляд метал молнии. Рука легла на плечо Чонгука — дружески, но с ощутимым нажимом. — Запихаю в багажник, свяжу, заткну рот кляпом, и поедешь как миленький. Выбор за тобой — добровольно или принудительно. — Хён, ты же знаешь... — голос сел, застряв в горле. Знаешь, что я не могу. Знаешь, что между мной и им... — Именно потому, что знаю, — мягко, но твердо произнес Юнги, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. — Именно поэтому ты должен поехать. Хватит бежать, волчонок. Чонгук был готов рвать и метать. Готов перевернуть этот стол с его хрусталем и серебром, разбить окна, выть на луну. Он напрягся всем телом, каждая мышца превратилась в звенящую до звона струну, натянутую до предела, готовую лопнуть. Он пытался удержать под контролем чувства, что рвались наружу острыми, раскаленными копьями, пытались вырваться из-под кожи. Он не знал, как вывернуть свою шкуру наизнанку, как выпустить волка, который выл внутри, как сделать так, чтобы хоть немного стало легче дышать. В комнате вдруг стало слишком мало воздуха, слишком душно, слишком тесно. Запах Тэхена — даже искаженный, приглушенный шелком шарфика — добирался до его ноздрей, проникал в легкие, отравлял. Находиться рядом с Тэхеном, когда между ними зияла пустота разорванной связи — связи, которую он сам оборвал, сам растоптал, сам предал, — было изощренной, медленной пыткой. Словно кто-то методично, не спеша, снимал с него кожу полосками. — Ну давайте без драм, — вмешался Хосок, пытаясь разрядить обстановку своим фирменным оптимизмом. — Чонгук-а, там будет весело! Обещаю! Мы покатаемся на лошадях, устроим пикник, пожарим мясо, напьемся... Ну, в смысле, культурно отдохнем! — Да, культурно напьемся, — сухо уточнил Юнги, и даже Чонгук не смог сдержать кривой усмешки. — Вот видишь, уже улыбаешься! — Хосок просиял. — Все будет отлично! Правда, Тэхен-а? Тэхен наконец поднял глаза. Золотые, когда-то сияющие, теперь потухшие, затуманенные чем-то химическим и чужим. Он посмотрел на Чонгука — один долгий взгляд, полный такой боли, что альфа почувствовал, как что-то внутри него сжимается и рвется. — Да, — тихо, безжизненно произнес омега. — Все будет... отлично. Ложь. Они оба знали, что это ложь. Планы коварны, особенно если это планы ваших так называемых «друзей», возомнивших себя вершителями чужих судеб, купидонами с невидимыми стрелами. Эти двое — Юнги и Сокджин — явно что-то замышляли. Чонгук видел их перешептывания, многозначительные взгляды. И вот теперь, двадцать четыре часа спустя, в роскошном салоне лимузина, что мчался по шоссе в сторону поместья Воронов, Чонгук понял, насколько глубоко продуман был их план. Они рассадили всех так, что он оказался буквально припечатан к Тэхену — плечом к плечу, бедром к бедру, без возможности хоть на миллиметр отстраниться. Хосок, конечно же, занял место у окна и развлекал всех историями. Намджун и Сокджин сидели напротив, держась за руки так естественно, что казалось, они так срослись. А Чонгук с Тэхеном... они сидели как два полюса магнита, которые и притягиваются, и отталкиваются одновременно. Чонгук чувствовал себя мухой, увязшей в янтаре рядом с другим насекомым, обреченным на вечное соседство в этой золотой, прозрачной тюрьме. Каждый вдох приносил запах Тэхена. Каждое случайное прикосновение — когда машина тряслась на ухабе, и их плечи соприкасались — отдавалось электрическим разрядом. Рядом с Кимом было одновременно упоительно хорошо и невыносимо плохо. Его то бросало в жар — тело вспыхивало огнем, кожа горела, пот выступал на лбу, — то сковывал липкий, могильный холод, отчего зубы начинали непроизвольно скрежетать, а по спине бежали ледяные мурашки. Альфа ощущал себя так, словно его душу медленно, методично выдирали когтями, слой за слоем, обдирая до кровавого мяса. А потом, когда он уже готов был завыть от боли, он улавливал запах — едва заметный, искаженный медикаментами аромат Тэхена, — и его воскрешали вновь. Только затем, чтобы продолжить пытку. Чонгук сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Он смотрел в окно, на мелькающий пейзаж, и пытался думать о чем угодно, кроме того, что находилось в нескольких сантиметрах от него. Загородная резиденция Воронов встретила их величественной, почти гнетущей тишиной векового леса и волшебной прохладой тенистых аллей, где воздух был напоен запахами сосновой смолы, влажной земли и чего-то древнего, нетронутого цивилизацией. Массивные кованые ворота, настоящее произведение кузнечного искусства, высотой с дом, были украшены воронами — птицы были выкованы с такой потрясающей, пугающей точностью, что казалось, стоит только ветру подуть чуть сильнее, и они сорвутся с мест, взмахнув литыми крыльями, и унесутся в сумеречное небо. Ворота распахнулись бесшумно, словно их смазывали каждый день, впуская процессию автомобилей на территорию. Гравийная подъездная дорога, усыпанная мелким белым камнем, который похрустывал под колесами, змеилась петляющей лентой между вековыми дубами-исполинами и стройными соснами. Их могучие стволы, покрытые мхом и лишайником, уходили ввысь, а кроны смыкались где-то над головой, создавая живой, дышащий зеленый туннель. Солнечный свет пробивался сквозь листву редкими золотыми копьями, оставляя на дороге причудливый узор света и теней, которые плясали при каждом дуновении ветра. — Вау, ребят, это же как в фильмах про вампиров! — Хосок высунулся из окна лимузина, его рыжие волосы растрепал ветер, а на лице сияла мальчишеская улыбка. — Только вампира не хватает! Джун-хён, ты не кусаешься случайно? — Заткнись, Хосок, — беззлобно бурчит Намджун, но тут же не может удержаться от улыбки. Его взгляд снова, как по накатанной дорожке, скользит к Сокджину, который сидит рядом с ним, их пальцы переплетены так естественно, словно так было всегда. — О, опять началось, — Хосок театрально закатывает глаза. — Юнги-хён, глянь, он опять пожирает его взглядом. Я думал, что за несколько часов в дороге он наестся, но нет! Юнги, развалившийся на заднем сиденье, лениво открывает один глаз и усмехается: — А ты, Хосочек, завидуешь? Хочешь, чтобы кто-то так же на тебя смотрел? Могу научить, как правильно томные взгляды бросать. — Я не завидую! — возмущается Хосок, но смеется. — Просто мне приторно от этой вашей сладости. У меня уже диабет начинается. Сокджин тихо посмеивается, поглаживая большим пальцем тыльную сторону ладони Намджуна — жест такой интимный, такой нежный, что Чонгук, наблюдающий за этим краем глаза, чувствует, как что-то болезненно сжимается в груди. Вот оно, истинное счастье. Простое, легкое, не требующее доказательств. Тэхен отвернулся к окну. Его профиль, освещенный пятнами зеленоватого света, проникающего сквозь листву, казался высеченным из мрамора — холодным, неживым. Только кадык дрогнул, когда он сглотнул, и пальцы судорожно сжали край шелкового шарфика. Само поместье было скорее средневековым замком — трехэтажное здание из серого камня, который местами почернел от времени и влаги. По углам высились башенки с остроконечными крышами, покрытыми темно-зеленой черепицей. Витражные окна, в которых играло закатное солнце, превращая стекла в калейдоскоп рубинов, сапфиров и изумрудов, смотрели на гостей пустыми глазницами. Плющ густым ковром оплетал стены, карабкаясь до самой крыши, придавая всему этому мрачному величию странный оттенок увядающей, но все еще прекрасной романтики. — Ничего себе, — присвистнул Хосок, выбираясь из машины и вытягивая шею, чтобы разглядеть башни. — Это же настоящая крепость! Намджун-хён, признавайся, сколько девушек ты здесь заточил в башне? — Только одну, — не моргнув глазом отвечает Намджун, и все смотрят на него с удивлением, а он, выдержав паузу, добавляет: — Мое сердце. И заточил его Джин. Повисает секунда тишины, а потом Хосок хватается за живот от хохота: — О боже, это было так плохо, что даже хорошо! Хён, ты серьезно? Где ты таких жутких шуток нахватался? — От тебя, наверное, — сухо парирует Юнги, закуривая сигарету и выдыхая дым в вечернее небо. — Заразительная тупость. — Эй! — Хосок делает вид, что обижен, но через секунду уже скачет вокруг машин, помогая выгружать вещи и комментируя каждую деталь поместья с энтузиазмом щенка, который первый раз вышел на улицу. К моменту прибытия Чонгук почти не спал последние двое суток. Глаза горели, словно в них насыпали песка, веки налились таким свинцом, что хотелось просто закрыть их и провалиться в забытье, но сон не приходил. Каждый раз, когда он закрывал глаза, перед ним всплывали образы: золотистые глаза Тэхена, полные боли; шелковый шарфик, скрывающий его метку; тонкие пальцы, прячущие таблетки. Он держался ближе к Юнги, старался занять себя разговорами о безопасности, о том, что нужно проверить периметр, установить дополнительные камеры, обсудить маршруты эвакуации на случай... На случай чего? Нападения? Все это было лишь отговорками, способом занять голову чем-то, кроме него. Лишь изредка, украдкой, словно вор, крадущий запретное из королевской сокровищницы, он позволял себе скользнуть взглядом в сторону Тэхена. Омега выглядел бледной, выцветшей тенью самого себя, призраком того яркого, безбашенного Тигра, каким Чонгук его запомнил. Осунувшийся, с впавшими, заострившимися скулами, с синюшными тенями под глазами, он казался восковой куклой. Только лихорадочный, нездоровый блеск в глазах выдавал, что это живой человек. Он то и дело нервно, навязчиво теребил край шелкового шарфика на шее. Сокджин не отходил от Тэхена ни на шаг, словно приклеенный. Он говорил что-то тихо, его голос журчал успокаивающим ручейком, придерживал омегу за локоть, когда тот пошатывался, поправлял сползающий шарфик. И в его глазах, когда он поднимал их и встречался взглядом с Чонгуком, горела такая ледяная, обжигающая ярость, такой немой, но оглушительный укор, что альфе хотелось провалиться сквозь землю, раствориться в воздухе, исчезнуть, лишь бы не видеть этого взгляда. «Это ты. Ты довел его до этого. Ты оставил метку и сбежал, как последняя сволочь», — кричал этот взгляд беззвучно, и Чонгук не мог, не имел права возразить, потому что это была чистая, неприкрашенная правда. Расселение по комнатам превратилось в какой-то сюрреалистический фарс. Дальше по сценарию, банальному и жестокому, как дешевая пьеса, Чонгука поселили в восточном крыле, смежном с покоями Тэхена. Их комнаты находились по соседству, через тонкую — как оказалось позже, слишком тонкую — стенку. Даже не через коридор, нет. Дверь в дверь. Словно сама Вселенная насмехалась над его попытками дистанцироваться. Он вправе рассчитывал, твердо верил, что сможет остановиться с Мином — в безопасности, в нейтральной демилитаризованной зоне — тем самым окончательно дав понять всем и, что важнее, себе самому, что кроме холодной вежливости, кроме вынужденного дипломатического нейтралитета, он к своему бывшему соседу по жизненным обстоятельствам ничего не чувствует. Совершенно ничего. Пустота. Вакуум. Но судьба, как известно, любит злые, изощренные шутки. Особенно над теми жалкими глупцами, кто пытается обмануть самого себя, кто строит карточные домики лжи и надеется, что они выстоят под ураганом правды. — Юнги-хён, — Чонгук попытался было возразить, — Может, можно как-то... — Что-то не так с комнатой? — Юнги поднял одну бровь, его лицо было невозмутимым, но в глазах плясали бесята. — Вид не нравится? Мебель? Или сосед? Но извини, комнаты распределялись заранее. Хозяева поместья настояли на такой расстановке. Политика, брат. Ты же у нас почетный гость. «Враньё. Чистое, неприкрытое вранье, и ты прекрасно это знаешь», — думал Чонгук, но вслух не произнес ни слова. Просто кивнул, стиснув зубы так, что заломило челюсти, взял свою сумку и зашел в отведенные ему апартаменты. Комната была роскошной — высокие потолки с лепниной, массивная кровать с балдахином из тяжелого бордового бархата, камин из черного мрамора, в котором уже весело потрескивали поленья, хотя на улице было тепло. Огонь отбрасывал причудливые тени на стены, обтянутые темно-зелеными обоями с золотым тиснением. Высокие окна выходили в сад, где в сумерках зажигались фонари, превращая дорожки в светящиеся артерии. Но все это великолепие меркло перед одним простым фактом: за этой стеной, в нескольких метрах от него, находился Тэхен. В первую же ночь, когда Чонгук лежал в роскошной постели, которая была слишком мягкой, слишком большой, слишком пустой, он услышал звук. Приглушенный, едва различимый сквозь толстую стену, но для его обостренного слуха — оглушительный. То ли всхлип, то ли сдавленный стон, то ли придушенное рыдание. Он лежал, смотрел в расписной потолок, где херувимы и серафимы играли на облаках, и каждая клетка его тела кричала, каждый нерв вопил, каждая молекула требовала: «Встань. Иди к нему. Проверь. Обними. Утешь. Защити». Но он не пошел. Вместо этого он укрылся с головой тяжелым одеялом, зажал уши ладонями, как ребенок, прячущийся от ночных монстров под кроватью, и пролежал так до рассвета, пока не услышал, как за стеной все стихло. Трус. Жалкий, ничтожный трус. Следующие дни текли странно, словно в каком-то искаженном, растянутом времени. Утром все собирались в большой столовой на завтрак — массивный стол из темного дерева, белоснежные скатерти, серебряная посуда, горы еды. Хосок, неугомонный и вечно веселый, был душой компании. — Ребят, а давайте сегодня устроим соревнование по стрельбе из лука? — предложил он, уплетая третью порцию омлета. — Или верховую прогулку? Или квест по поместью? Или... — Или дай нам доесть в тишине, — проворчал Юнги, но без злобы, прикрывая глаза и потягивая кофе. Он выглядел так, словно мог заснуть прямо за столом. — Хён, ты же в отпуске! Веселись! — Хосок толкнул его в плечо. — Посмотри на Намджуна с Джином — они веселятся. — Они флиртуют, это не то же самое, — заметил Юнги, открывая один глаз и кося на пару напротив. Намджун действительно не сводил глаз с Сокджина. Он смотрел на него так, словно видел восьмое чудо света, как будто Джин не просто ел тост с джемом, а творил магию. А Сокджин, прекрасно осознавая этот взгляд, медленно, нарочито провел языком по губам, слизывая каплю клубничного варенья, и Намджун чуть не подавился своим кофе. — Вот! Видишь! — Хосок ткнул пальцем в сторону Намджуна. — Он опять! Хён, ты хоть раз на свою еду смотрел или только на Джин-хёна? — Заткнись, Хосок, — буркнул Намджун, краснея по самые уши. — «Заткнись, Хосок», — тут же передразнил тот, состроив влюбленное лицо и прижав руки к сердцу. — Ой, Джин-хён такой красивый, я не могу отвести глаз, у меня слюни текут... — Хосок-а, — вкрадчиво произнес Юнги, — если не заткнешься, я попрошу Намджуна продемонстрировать на тебе свои навыки рукопашного боя. У него, кстати, черный пояс. — Но ведь правда же смешно! — не унимался Хосок, хотя и немного притих. Чонгук наблюдал за этой сценой отстраненно, как будто смотрел кино. Тэхен сидел в противоположном конце стола, почти не притрагиваясь к еде. Он просто перекладывал вилкой кусочки еды из стороны в сторону, и единственное, что он действительно потреблял — это кофе, который ненавидел. Литрами. Черный, крепкий, обжигающий. После завтрака все расходились по своим делам. Намджун с Сокджином исчезали в библиотеке или гуляли по саду, держась за руки. Хосок пропадал в спортзале или на конюшне. Юнги обычно брал книгу и устраивался в гамаке под огромным дубом, покуривая и наслаждаясь покоем. А Тэхен... Тэхен пропадал. Больше всего альфу злил, бесил до белого каления, доводил до того состояния, когда хотелось рычать и круши всё вокруг, тот факт, что омега постоянно куда-то исчезал. Сначала он выглядел загнанным, затравленным зверьком, который трясется от малейшего шороха листвы, шарахается от резких движений, от падающих теней. Его глаза были расширены, зрачки огромные, почти поглощали радужку, ладони влажные от холодного пота. А потом — через час, максимум два — он возвращался совершенно другим человеком. С неестественно, пугающе расширенными зрачками, с заторможенной, растянутой, как резиновая лента, речью, с этим мерзким характерным химическим шлейфом, который перебивал его природный аромат, делал его чужим, неправильным, ненастоящим. Чонгук видел это. Чувствовал каждой клеткой. И с каждым разом ярость в нем росла, разбухала, как опухоль, темная и вязкая, как нефть, заполняя все пространство в груди, не оставляя места для воздуха. — Можешь не сбегать, — процедил он однажды вечером сквозь стиснутые зубы, застав Кима в библиотеке поместья, среди пыльных фолиантов и кожаных переплетов. Тэхен вздрогнул, как будто его ударили, резко обернулся. Он явно не ожидал, что кто-то войдет. В руках у него был какой-то блистер, и он поспешно, виноватым движением, пытался запихнуть его в карман своих светлых брюк. — Я все равно буду ночевать в другом месте. В гостевом крыле, — солгал Чонгук. — Так что прекрати бегать по ночам и хоть немного отдыхай. Ты выглядишь как живой труп. Как покойник. Тэхен посмотрел на него — долго, изучающе, словно видел впервые или видел насквозь. И в его золотистых глазах было столько всего намешано: боль, глубокая, физическая боль, которая буквально сочилась; обида, старая и свежая одновременно; тоска, такая безысходная; и какая-то страшная обреченность, принятие неизбежного конца. — Тебя это не касается, — тихо, но твердо, как удар ножа, ответил он. — Касается, — против воли, против всякой логики вырвалось у Чонгука. Слово сорвалось с губ раньше, чем он успел его поймать. — Ты же... Он осекся, прикусил язык. «Ты же мой. Ты несешь мою метку, даже если она угасает. Ты же разрушаешь себя, идиот, а я не могу на это смотреть». — Я же что? — Тэхен сделал шаг вперед, и в нем вдруг появилась злость, яркая, живая эмоция, прорвавшаяся сквозь химическую пелену таблеток. — Я же твой? Я же должен тебе отчитываться? Так вот, послушай хорошенько, Чон Чонгук: нет. Я ничей. Я не твой, не был и не буду. Ты сам от меня отказался, или ты уже забыл? Оставил метку и сбежал, как крыса с тонущего корабля! Последние слова он почти выкрикнул, и в тишине библиотеки они прозвучали как выстрел. Потом он развернулся на каблуках и вышел, хлопнув тяжелой дубовой дверью так, что задрожали стекла в книжных шкафах. А Чонгук остался стоять один среди пыльных книг, скрипучих половиц и мертвой тишины, сжимая кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони до крови, и ненавидя себя. Ненавидя всем существом, каждой клеткой. Вообще, если быть предельно честным с самим собой — а он старался не быть, потому что честность больно резала, — Чонгук сам не понимал, почему его так беспокоило, так разъедало изнутри, как кислота, то, что Тэхен медленно, но верно уничтожает себя этими проклятыми препаратами. Почему он не может отвести глаз, следит за ним постоянно, подмечает каждое малейшее изменение в поведении, каждый новый синяк под глазами, каждый грамм потерянного веса. Он списывал это на нежелание портить отдых Юнги — старший ведь столько сил, времени и нервов вложил в организацию этой поездки, в налаживание хрупкого альянса между кланами. Было бы неприлично, просто дурным тоном, если бы один из гостей сорвался, если бы случилась трагедия. Да, вот именно, просто вопрос приличий и политики. Но на самом деле — и он знал это, в самой глубине души, там, куда боялся заглядывать, откуда сбегал со всех ног — сердце физически, осязаемо сжималось от боли при виде того, как угасает этот яркий, безумный, прекрасный, невыносимый огонь. Как вянет редкий цветок, который он сам сорвал своими руками, подержал мгновение, восхитился его красотой — и бросил умирать. Но об этом он никому не признается. Никогда. Даже себе. Особенно себе. Он выше этого. Он — кремень, холодный камень. Он — расчетливый хищник, убийца без эмоций. Он — лжец. Жалкий, ничтожный, трусливый лжец. Ночь, когда всё изменилось, была душной. Одна из тех осенних ночей, когда воздух висит тяжелым, влажным одеялом, липнет к коже, забивает легкие. Чонгук лежал в постели, раскинувшись поверх покрывала, в одних трусах, и пытался заснуть. Тщетно. В голове крутились мысли — нескончаемый, изматывающий поток. Завтра Хосок организовал какую-то вылазку на озеро. Надо будет встать рано. Надо будет сделать вид, что всё нормально. Надо будет... Звук. Сначала он подумал, что ему показалось. Но нет. Сквозь стену, приглушенно, но явственно доносился... стон? Нет, не стон боли. Это был другой звук. Низкий, протяжный, с придыханием. Чонгук замер, напрягся всем телом. Каждый мускул налился сталью. Он прислушался, и то, что он услышал дальше, заставило его сердце бешено заколотиться, а кровь отхлынуть от лица и прилить совсем в другое место. Тихое, почти неслышное дыхание. Шорох ткани. И снова этот звук — протяжный, сдавленный стон, который Тэхен явно пытался подавить, но не мог. Тело не слушалось. Оно уже двигалось само собой, словно на автопилоте. Чонгук встал, бесшумно подошел к двери, вышел в коридор. Темнота была почти абсолютной, только лунный свет из высокого окна в конце коридора бросал серебристую дорожку на пол. Дверь в комнату Тэхена была приоткрыта. Совсем чуть-чуть, сантиметров на десять, но этого было достаточно, чтобы увидеть... Чонгук замер на пороге, как громом пораженный, не в силах ни войти, ни отвернуться. Тэхен лежал на кровати, в одной только рубашке. Офисной, белоснежной, мужской рубашке с длинными рукавами, явно с чужого плеча — слишком большой для его хрупкого тела. Она была расстегнута почти полностью, открывая точеные ключицы, впадинку между ними, где блестела капля пота, гладкую грудь. Рубашка задралась, обнажая плоский живот, резкие линии бедер. Одна рука Тэхена была запущена в собственные растрепанные волосы, другая... другая скользила вниз, под ткань рубашки, ниже, туда, где... — Чонгук, — прошептал Тэхен, и это имя прозвучало как молитва, как проклятие, как мольба. — Чонгук, пожалуйста... Его бедра двигались, поднимались навстречу собственной руке. Голова откинута назад, обнажая длинную линию шеи, где под тонкой кожей бился пульс, где когда-то цвела метка. Глаза закрыты, ресницы бросают тени на скулы. Губы приоткрыты, из них вырываются тихие, придушенные звуки. — Чонгук... мне так плохо без тебя... больно... — бормотал он, и каждое слово было как нож в сердце альфы. — Прошу... вернись... мне нужно... Чонгук стоял, вцепившись пальцами в дверной косяк, и не мог дышать. Кровь гудела в ушах. Возбуждение поднималось волной, накрывая с головой. Он видел, как пальцы Тэхена двигаются быстрее, как его тело напрягается, как спина выгибается дугой. И, господи, крупные капли слюны скатывается с красной обноженной головки члена омеги. — Чонгук! — почти всхлипнул омега, кусая губу до крови, пытаясь заглушить крик. И Чонгук не выдержал. Не выдержал не потому, что возбудился — хотя возбуждение было, острое, почти болезненное, пульсирующее, требующее облегчения. Не выдержал, потому что в этом жалобном зове, в этих стонах, в этом отчаянном поиске облегчения через собственные прикосновения было столько боли, столько тоски, что сердце просто разрывалось на части. Пальцы Тэхена двигались все быстрее, все отчаянней. Чонгук видел, как дрожат его бедра, как напрягается каждая мышца его тела, как рубашка скользит с одного плеча, обнажая больше кожи — золотистой, влажной от пота, покрытой мурашками. Он видел, как омега закусывает губу до крови, пытаясь заглушить крик, который все равно прорывается наружу — надрывный, сломанный, прекрасный. — Чонгук... пожалуйста... я не могу больше... так... ах! — голос Тэхена ломался на каждом слове, превращался в хриплый стон, который эхом отдавался в самой глубине Чонгука, где-то в солнечном сплетении, где завязывались тугие узлы. Альфа чувствовал, как собственное тело предает его. Член болезненно твердел, напрягался против ткани трусов, требуя внимания, требуя прикосновения. По спине струился пот, кожа горела, а в паху разливалось тяжелое, пульсирующее тепло. Инстинкт — первобытный, звериный инстинкт — кричал ему: «Войди. Возьми. Успокой. Дай ему то, что ему нужно. Дай ему себя». Но вместо этого Чонгук, сжав зубы до хруста, напрягая каждый мускул, чтобы не поддаться зову инстинкта, бесшумно отступил от двери. Шаг назад. Еще один. Его рука дрожала, когда он тянулся к ручке своей двери. Сердце колотилось так громко, что, казалось, сейчас вырвется из груди. Он закрыл за собой дверь — медленно, осторожно, чтобы не издать ни звука. И только тогда, когда дерево встало между ним и той комнатой, когда хоть какая-то преграда отделила его от искушения, Чонгук позволил себе выдохнуть. Но дыхание вырвалось прерывистым, надломленным. Руки тряслись. Все тело горело, каждая клетка вибрировала от напряжения, от нереализованного желания, от той силы воли, которую пришлось применить, чтобы не ворваться к Тэхену, не прижать его к кровати, не дать ему то, что он так отчаянно просил. Чонгук добрел до постели — ноги подкашивались, мир плыл перед глазами — и рухнул на покрывало лицом вниз. Но образ Тэхена не исчезал. Он был выжжен на сетчатке, впечатан в память каждой деталью. Раскрасневшееся лицо. Приоткрытые, влажные губы. Золотистая кожа, покрытая испариной. Рука, скользящая по собственному телу. И эти звуки — господи, эти звуки. Сквозь стену продолжали доноситься стоны. Приглушенные, но все еще слышные. Тэхен не останавливался. Его голос становился все выше, все отчаянней. Каждый всхлип, каждое придыхание отдавалось в теле Чонгука, как удар, как электрический разряд. — Чонгук... ах... пожалуйста... — шептал омега за стеной, и альфа зажмурился, вцепившись пальцами в простыни. Нет. Он не может. Он не имеет права. Он отверг Тэхена. Он оставил метку и сбежал. Он не заслуживает даже думать о нем так, не говоря уже о том, чтобы... Но тело не слушало логику. Оно жило своей жизнью, отвечало на зов, который звучал за стеной. Член напрягался до боли, пульсировал в такт сердцебиению, требовал облегчения. Чонгук чувствовал, как влажное пятно расползается на ткани трусов. — Твою мать, — прошипел Чонгук сквозь стиснутые зубы и перевернулся на спину. Потолок смотрел на него херувимами и серафимами, невинными и безмятежными. А он лежал здесь, истекая желанием, сходя с ума от запаха — да, даже сквозь стену, даже сквозь дерево и камень он чувствовал его, этот сладковатый аромат возбужденного омеги, который просачивался, как дым, заполняя легкие, пропитывая кожу. Рука скользнула вниз сама собой. Чонгук даже не принимал сознательного решения — тело действовало на автопилоте, повинуясь инстинкту, повинуясь зову, который доносился из соседней комнаты. Пальцы нащупали резинку трусов, соскользнули под нее. Первое прикосновение к члену вырвало из него придушенный стон. Острый, почти болезненный разряд удовольствия пронзил тело от паха до макушки. Член пульсировал в его ладони — горячий, твердый, влажный на кончике. — Господи... — выдохнул Чонгук, откидывая голову назад, зарываясь затылком в подушку. Он обхватил себя полностью, сжал — не нежно, а грубо, сильно, как ему нравилось. Провел ладонью от основания до головки, размазывая выступившую влагу, делая скольжение легче. И снова вниз. И снова вверх. Медленно. Мучительно медленно. За стеной Тэхен застонал громче, и Чонгук ускорился невольно, подстраиваясь под ритм тех звуков. Его рука двигалась быстрее, крепче. Бедра непроизвольно подавались вверх, насаживаясь на собственный кулак. Вторую руку он зажал в рот, прикусывая костяшки пальцев, чтобы не издать ни звука, чтобы не выдать себя. — Чонгук... да... так хорошо... — донеслось сквозь стену, и альфа почти кончил от одних этих слов. Он представлял. Как же ярко, как детально он представлял — как Тэхен лежит на той кровати, раскинувшись, с разметавшимися волосами, с приоткрытыми губами. Как его рука скользит по собственному члену, как большой палец проводит по щели на головке, собирая влагу. Как его спина выгибается дугой, когда удовольствие накатывает волной. Как он шепчет это имя — Чонгук, Чонгук, Чонгук — снова и снова, как молитву, как заклинание. Рука Чонгука двигалась все быстрее, все жестче. Он сжимал сильнее, почти до боли, потому что ему нужно было это — нужна была боль, чтобы смешать ее с удовольствием, чтобы наказать себя за то, что он делает, за то, что не может остановиться, за то, что подслушивает, за то, что возбуждается от чужих стонов, от чужого отчаяния. — Чонгук, я... я не могу... я сейчас... — голос Тэхена за стеной становился все более отчаянным, все более надломленным, и Чонгук чувствовал, что тоже на грани. Напряжение нарастало в нижней части живота, сворачивалось тугой пружиной, готовой вот-вот распрямиться. Яйца налились тяжестью, подтянулись к основанию члена. Дыхание сбилось, превратилось в прерывистое хрипение. Пот струился по вискам, по шее, по груди. Все тело горело, каждая мышца напряглась до предела. — Чонгук! — выкрикнул Тэхен за стеной, и в этом крике было столько всего — боль, наслаждение, тоска, мольба, отчаяние, облегчение. И Чонгук сорвался. Оргазм накрыл его лавиной, смыл все мысли, все запреты, всю боль. Он кончил — долго, мощно, заглушая собственные стоны, кусая подушку, чтобы не завыть в голос. Семя пульсирующими толчками изливалось на живот, на грудь, пачкало пальцы, растекалось горячими струями по коже. Тело содрогалось в конвульсиях удовольствия. Волны шли одна за другой, каждая слабее предыдущей, но все еще острые, все еще сладкие. Он продолжал двигать рукой, вытягивая из себя каждую последнюю каплю, каждую последнюю секунду этого запретного блаженства. А потом все стихло. Мир вернулся медленно — звуки, запахи, ощущение липкой влаги на коже. Чонгук лежал, раскинувшись на кровати, и тяжело дышал, глядя в расписной потолок. Сердце постепенно замедляло бешеный ритм. Тело расслаблялось, мышцы разжимались. За стеной тоже было тихо. Только очень тихое, едва слышное всхлипывание. Потом шорох — Тэхен, должно быть, натягивал на себя одеяло. Потом тишина. Абсолютная, звенящая тишина, которая была громче любого крика. Чонгук закрыл глаза, но сон не приходил. Он лежал в собственной сперме, чувствуя, как она остывает на коже, и ненавидел себя. Ненавидел за слабость. За то, что не смог устоять. За то, что использовал стоны Тэхена — стоны его боли, его тоски, его отчаяния — для собственного удовольствия. «Жалкий трус», — прошептал внутренний голос, и Чонгук не мог с ним не согласиться. Он встал, машинально, словно во сне, добрался до ванной. Смыл с себя следы греха под ледяной водой, которая обжигала разгоряченную кожу, заставляла зубы стучать. Но даже вода не могла смыть чувство вины, не могла охладить пожар, который полыхал где-то глубоко внутри. Когда он вернулся в постель — в чистых трусах, с еще влажными волосами, — сквозь стену донесся тихий звук. Всхлип. Потом еще один. Тэхен плакал. Тихо, безутешно, как плачут те, кто знает, что никто не придет утешить. Чонгук лег, накрылся одеялом с головой, зажал уши ладонями, как ребенок, пытающийся спрятаться от ночных кошмаров. Но звуки все равно просачивались. Тихие всхлипы. Приглушенные рыдания. Каждый звук был ножом в сердце, напоминанием о том, что он сделал, о том, чего он не сделал. Он не мог к нему войти. Не мог, потому что если бы вошел — то не смог бы уйти. Никогда. Потому что если бы прикоснулся к Тэхену сейчас, в этом состоянии — уязвимом, сломленном, отчаянном, — то уже никогда не смог бы отпустить. А он не имел права держать. Не после того, что сделал. Не после того, как сбежал. Образ Тэхена — раскрасневшегося, дрожащего, шепчущего его имя — был выжжен в памяти раскаленным клеймом. И этой ночью Чонгук не спал вовсе. Он лежал в темноте, слушая, как за стеной постепенно стихают всхлипы, как наступает тяжелая, гнетущая тишина. И только когда за окном начало светать, когда первые птицы запели свои утренние песни, он наконец забылся беспокойным, тревожным сном, полным образов золотистых глаз и шепота его собственного имени. Утром он сидел за завтраком с красными глазами и обведенными фиолетовыми кругами. Тэхен не пришел вообще. Сокджин сказал, что у него мигрень. Чонгук знал, что это ложь. И знал, что больше не может так продолжаться. Что-то должно было сломаться. И очень скоро.

● ● ●

Послеполуденное солнце, пробиваясь сквозь густые кроны вековых сосен, окружавших резиденцию Воронов плотным зеленым кольцом, ложилось на идеально подстриженный газон причудливой мозаикой света и тени. Золотые пятна дрожали и переливались на изумрудной траве, словно рассыпанные по бархату монеты, когда легкий ветерок шевелил ветви над головой. Воздух здесь, у большого подогреваемого бассейна с мраморной отделкой, был напоен целым букетом ароматов — терпкой хвойной смолой, что стекала по коре сосен под палящими лучами, сладковатым запахом скошенной травы, который еще не выветрился с утра, и едва уловимыми нотками дорогого французского вина, что кто-то из компании оставил в бокале на столике. Чонгук развалился в плетеном шезлонге в тени массивного дуба, чей ствол был настолько широк, что его не могли обхватить трое взрослых мужчин. Альфа наслаждался редким моментом покоя, когда можно было просто лежать, прикрыв глаза темными солнцезащитными очками, слушать далекий смех друзей и чувствовать, как солнечные лучи, пробиваясь сквозь листву, согревают обнаженную кожу. На нем были только плавки темно-синего цвета, и он ощущал каждое дуновение ветерка на своем разогретом теле. Сокджин вынырнул из бассейна с характерным всплеском, отфыркиваясь и откидывая назад мокрые волосы. Капли воды разлетелись во все стороны веером, и часть из них долетела до Чонгука, осев холодными брызгами на его груди, на животе, на плечах. От внезапного контраста температур — раскаленная солнцем кожа и вода — по телу альфы пробежала волна мурашек, заставив непроизвольно вздрогнуть. — С каким, интересно, успехом я утоплю тебя, м? — лениво протянул Чонгук, приподняв одну бровь и сдвигая очки на переносицу, чтобы посмотреть на друга. — Даже не знаю… — Сокджин театрально строит глазки, сводя брови домиком и прижимая ладонь к сердцу. — Может, процентов на тридцать? Я же омега, слабый и беззащитный. — Ага, конечно, слабый, — фыркнул Чонгук. — Ты Намджуна за нос водишь, а он на голову выше тебя и в два раза шире в плечах. — Это называется дипломатия, малыш, — улыбается Джин, отжимая волосы. — Тебе стоит поучиться. Пока старший омега смотрел куда-то в небо, наслаждаясь теплом, альфа резко подорвался с шезлонга. В три быстрых шага он преодолел расстояние между ними, схватил Сокджина за талию и, подхватив на руки, с грохотом обрушился вместе с ним в прохладную бирюзовую воду бассейна. Они погрузились в пузырящуюся толщу, вода сомкнулась над головами, заглушив все звуки внешнего мира. Пару секунд царил только приглушенный подводный шум, а затем оба вынырнули, отфыркиваясь и смеясь. — Ты — невыносимый ребенок! Джин смеялся, пытаясь выбраться на бортик, но Чонгук тянул его обратно, и началась возня — та самая беззаботная, дурашливая борьба, которая была возможна только между старыми друзьями, знающими друг друга много лет. Они барахтались в воде, толкались, брызгались, забывая на мгновение обо всем — о политике, о кланах, о том тяжелом грузе, что каждый из них тащил на плечах. — Эй, без меня не начинайте! — донесся радостный вопль Хосока. Он словно вихрь, влетел на территорию бассейна, размахивая ярко-зелеными водяными пистолетами в обеих руках, как ковбой из вестерна. За ним, более степенно, но с улыбкой на губах, шел Намджун с синим водным автоматом наперевес. — Объявляю водную войну! — прокричал Хосок и тут же открыл огонь по Чонгуку и Сокджину. Струи холодной воды полетели через бассейн, попадая точно в цель. — Хосок, ты мертв! — расхохотался Чонгук, нырнув под воду и быстро доплыв до противоположного края бассейна, откуда схватил припрятанный кем-то красный водяной пистолет. — Намджун-а, прикрой меня! — крикнул Хосок, продолжая обстрел. Завязалась настоящая баталия. Намджун азартно носился вокруг бассейна, поливая из своего водяного автомата всех подряд. Сокджин, выбравшись на бортик, завладел желтым пистолетом и с изяществом снайпера целился в Хосока. Чонгук и Хосок устроили дуэль посреди бассейна, брызгая друг в друга и хохоча как дети. Это было именно то, что было нужно. Эта простая, глупая игра, эти крики и смех, эта вода, что смывала пот и напряжение. Чонгук почувствовал, как тяжесть, что давила на грудь последние дни, немного отступила. Он улыбался — настоящей, широкой улыбкой, а не той натянутой маской, что носил обычно. — Перемирие! Перемирие! — взмолился Хосок минут через десять, задыхаясь от смеха. — Я сдаюсь! У меня кончились боеприпасы! — Слабак, — подколол Намджун, но тоже опустил свое оружие. Все постепенно начали выбираться из воды, растягиваясь на шезлонгах, укутываясь в мягкие полотенца. Кто-то принес холодные напитки, кто-то достал фрукты. Атмосфера была расслабленной, почти идиллической. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в нежные оттенки персикового и розового. Чонгук, вытираясь полотенцем, вдруг замер. Его обостренные чувства уловили что-то — запах, знакомый и одновременно чужой. Он резко обернулся и краем глаза заметил скользнувшую в тень паркового лабиринта фигуру. Высокая, худощавая, в светлой рубашке. Тэхен. Сердце в груди Чонгука пропустило удар. Потом заколотилось быстрее, громче, сильнее. Адреналин выплеснулся в кровь мгновенно, заставляя мышцы напрячься, готовясь к действию. Тело среагировало раньше, чем мозг успел обработать информацию. Инстинкт. Первобытный, животный инстинкт хищника, увидевшего добычу. Или — и эта мысль промелькнула быстро, как молния — истинного, узнавшего свою пару. — Мне нужно отойти на минуту, — бросил Чонгук, не глядя ни на кого, наскоро накидывая на мокрое тело льняную рубашку, которая тут же прилипла к влажной коже. — Куда ты? — начал было Хосок, но альфа уже шел быстрым шагом в сторону паркового лабиринта. Юнги проводил его задумчивым взглядом, но ничего не сказал. Сокджин встретился с ним глазами, и в этом коротком взгляде было понимание, предупреждение и мольба одновременно: «Не навреди ему. Прошу». Чонгук двигался бесшумно, словно тень. Все это время работы охотником, шпионом — они научили его двигаться так, чтобы даже листья под ногами не шуршали. Он огибал аккуратно подстриженные изгороди лабиринта, следуя за запахом, за едва уловимым звуком шагов впереди. Парковый лабиринт резиденции Воронов был старинным — живые изгороди из самшита высотой почти в два метра, подстриженные с математической точностью, образовывали сложный узор дорожек. В центре лабиринта находился старый фонтан, давно не работающий — мраморная чаша, покрытая зеленоватым налетом времени, с потрескавшейся статуей ангела посередине. Место было уединенное, скрытое от любопытных глаз. Именно здесь Чонгук и нашел Тэхена. Омега стоял спиной к нему, у самого края фонтана, и его плечи были напряжены. В руке он что-то сжимал — Чонгук разглядел знакомый блистер с таблетками, алюминиевая фольга блестела в лучах заходящего солнца, пробивающихся сквозь листву. Пальцы Тэхена дрожали — мелко, часто, как при ознобе — когда он выдавливал очередную белую капсулу на ладонь. Что-то внутри Чонгука взорвалось. Медленно, как поднимается лава в жерле вулкана перед извержением. Ярость — черная, вязкая, всепоглощающая — поднялась из самых глубин, заливая разум, затапливая все мысли, все доводы рассудка. Он видел красным. Буквально. Мир окрасился в багровые оттенки гнева. Два широких шага — и он был за спиной Тэхена. Омега даже не успел обернуться, когда Чонгук схватил его за запястье — крепко, до боли, пальцы сомкнулись железным кольцом, не давая вырваться — и выхватил блистер из дрожащих пальцев. — Ты совсем ёбнутый, Ким? — голос альфы вырвался низким, утробным рыком, который эхом отразился от каменных стен лабиринта, разлетелся по дорожкам, заставляя птиц в ближайших кустах испуганно сорваться с места. — Тебе мало проблем? Решил окончательно угробить себя этой дрянью, придурок?! Тэхен вздрогнул всем телом, словно от удара хлыста. Он резко обернулся, и Чонгук впервые за день увидел его лицо вблизи. Господи, как же он изменился за эти дни. Кожа была бледной, почти восковой, словно всю кровь из него выкачали. Под глазами залегли глубокие фиолетовые тени, которые не могла скрыть никакая косметика. Скулы заострились, выпирали резкими углами. Губы были обкусаны до крови, покрыты засохшими корочками. Но глаза... глаза были худшими. Золотистая радужка, когда-то сияющая, теперь была мутной, затуманенной, зрачки расширены неестественно, почти полностью поглощая цвет. — Это не дрянь! — голос Тэхена сорвался на высокую ноту, почти на крик. В нем была истерика, которую он еле сдерживал. — Это просто... это помогает мне не чувствовать! Ты не понимаешь, как это! Ты не знаешь, каково это! — Не чувствовать что? — Чонгук придвинулся ближе, нависая над омегой всем своим ростом, своей массой, заставляя того пятиться назад, пока спина Тэхена не уперлась в холодный шершавый камень фонтана. — Боль? Так пусть болит! Это значит, что ты жив! А не это... — он потряс блистером перед лицом омеги, — это не жизнь! Это медленное самоубийство! Поэтому ты глотаешь их горстями? — Чонгук был безжалостен, его голос хлестал, как кнут. — Слабак! Жалкий, ничтожный слабак, который не может принять реальность! — Отдай! — Тэхен попытался вырвать блистер обратно, потянулся свободной рукой, но альфа легко перехватил и это запястье. Теперь он держал обе руки омеги, прижимая их к камню над его головой. — Какое тебе дело?! Ты сам от меня отказался! Сам сбежал! Ты... ты... Голос сломался, и Тэхен закусил губу до крови, чтобы не зарыдать прямо здесь, сейчас, перед ним. Чонгук смотрел на него — на это бледное, измученное лицо, на дрожащие губы, на глаза, полные боли и отчаяния — и чувствовал, как что-то внутри него ломается, трещит и рушится, как карточный домик под порывом ветра. Ярость была все еще там, пульсировала горячей волной, но к ней примешалось что-то еще. Что-то, от чего горло сдавило, а в груди стало тяжело и тесно. Он разжал пальцы, выбросил блистер на землю, в пыль дорожки. Белые таблетки рассыпались по гравию, некоторые выкатились из лопнувших ячеек. И тогда, не отпуская запястий Тэхена, альфа поднял ногу и с остервенением, с какой-то животной яростью стал втаптывать таблетки в землю тяжелой подошвой своего ботинка. Раз, два, три — каждый удар был как приговор, как попытка уничтожить не просто лекарство, а саму проблему, саму зависимость, саму боль. — Отвратительно, — процедил он сквозь стиснутые зубы, глядя на белую пыль, смешавшуюся с грязью. — Видеть, как ты травишь себя, чтобы забыть обо мне — отвратительно. — Что ты творишь, ненормальный! — Тэхен дернулся, пытаясь вырваться, его голос становился все более отчаянным. — Мне больно! Ты не понимаешь... сука, как же больно... внутри больно... физически больно, Чонгук! Словно меня изнутри разрывают! Последние слова прозвучали как признание, как мольба, как обвинение. Тэхен больше не сдерживался, он кричал ему в лицо, и в этом крике была вся его боль, все его отчаяние, весь ужас от того, что он переживал последние недели. Чонгук знал, что омеге больно. Он прекрасно, до мельчайших деталей знал, что происходит, когда связь рвется, когда метка начинает угасать. Он читал об этом, слышал истории. Это была настоящая, физическая агония — словно кто-то вырывает из груди кусок плоти, оставляя зияющую, кровоточащую рану, которая не заживает. Фантомная боль, которая не давала спать, не давала есть, не давала дышать. Но он не мог остановиться. Не мог. Потому что если остановится — если проявит слабость, если поддастся этим золотистым глазам, полным слез — то все рухнет. Все, что он так старательно выстраивал: стены, барьеры, защита. Все рухнет, и он снова будет беззащитен перед этим чувством, которое пугало его больше, чем любая пуля, любой враг. Он перехватил обе руки Тэхена одной своей — легко, альфа был намного сильнее, его ладонь сжала оба тонких запястья омеги, удерживая их над головой, прижимая к шершавому холодному камню фонтана. А второй рукой — медленно, почти нежно, в жутком контрасте с яростью, что кипела в его глазах — скользнул вниз, обхватил подбородок Тэхена. Пальцы легли на острую линию челюсти, большой палец лег на нижнюю губу — опухшую, разгрызенную до крови. — Что тебе от меня надо? — прошептал Тэхен, но в этом шепоте не было силы. Только усталость. — Отвали... просто оставь меня в покое... — Не могу, — вырвалось у Чонгука, и это была правда. Горькая, страшная правда, которую он не хотел признавать. — Не могу видеть, как ты себя губишь. Их лица были всего в нескольких сантиметрах. Чонгук чувствовал дыхание Тэхена — прерывистое, горячее — на своих губах. Видел каждую ресничку, каждую крохотную трещинку на обветренных губах, каждую золотую искру в этих помутневших глазах. И вдруг в памяти всплыло — с такой яркостью, что сердце пропустило удар — воспоминание той ночи. Тэхен на кровати, в одной рубашке, с раскрасневшимся лицом, с приоткрытыми губами. Его рука между ног, движения отчаянные, прерывистые. И этот голос — надломленный, умоляющий: «Чонгук... пожалуйста... мне нужен ты... только ты...» Возбуждение ударило волной — мгновенно, яростно, неконтролируемо. Низ живота сжался тугой, болезненной спиралью. Член дернулся, начал наливаться тяжестью, напрягаясь против ткани плавок, которые все еще были влажными после бассейна. Кровь прилила к паху горячей, пульсирующей волной. По спине пробежала дрожь, которую Чонгук даже не пытался скрыть. Тэхен почувствовал. Конечно, почувствовал — они стояли слишком близко, почти прижавшись друг к другу. Его глаза расширились, зрачки стали еще больше, почти поглощая радужку. Губы приоткрылись в немом вздохе. И запах... господи, его запах изменился. Химический шлейф от таблеток все еще был там, но под ним — сладковатый, дурманящий аромат возбужденного омеги, который начал проступать, пробиваться сквозь искусственную завесу. — Чонгук... — прошептал Тэхен, и в этом шепоте было столько всего: страх, желание, надежда, отчаяние. Альфа смотрел на него — на эти губы, на эту шею, где когда-то цвела его метка, на этот взгляд, полный немой мольбы — и принял решение. Быстрое, импульсивное, безумное решение. Если Тэхен хочет играть в игры, хочет его провоцировать, хочет доводить до безумия — то пусть получит. Пусть почувствует на собственной шкуре, каково это — хотеть и не получать. Желать и быть отвергнутым. «Хочешь войны, тигренок? Получишь». — Такой красивый, — прошептал Чонгук, и его голос стал низким, бархатным, опасным. Он провел большим пальцем по нижней губе Тэхена — медленно, с нажимом, чувствуя горячую влажность, вкус крови от укушенной кожи. — Даже вот так — измученный, на пределе, сломанный — ты все равно самый красивый, что я видел. Это не была ложь. Это была чистая, неприкрашенная правда, которая вырвалась наружу, минуя фильтры разума. — Но такой глупый, — продолжал он, наклоняясь ближе, так, что его губы почти касались уха Тэхена, и омега непроизвольно дернулся, но податься назад было некуда — сзади был камень. — Думаешь, химия сможет заменить меня? Думаешь, эти таблетки дадут тебе то, что может дать только истинный? Тэхен сглотнул — Чонгук видел, как дрогнул кадык, как пробежала волна по бледной коже шеи. Руки омеги, все еще прижатые над головой, дернулись, пытаясь освободиться, но альфа только сильнее сжал пальцы. — Чонгук, что... что ты делаешь... — голос Тэхена дрожал, ломался на каждом слове. — То, что должен был сделать давно, — ответ был жестким, беспощадным. — Показываю тебе, что глотать таблетки — не выход. Что бежать в химическое забытье — это трусость. Чонгук отпустил подбородок Тэхена и скользнул рукой ниже — по горлу, чувствуя бешеный пульс под кожей, по ключицам, по груди через тонкую ткань рубашки. Тэхен весь напрягся, его дыхание участилось до хрипа. — Монстры из прошлого жгут тебя изнутри? — шепчет Чонгук прямо в ухо, и его губы задевают мочку. — Это тебе нужно? Забыться? Тогда забудься со мной. Пусть я буду твоим наркотиком, Ким Тэхен. И он накрыл губы омеги своими. Поцелуй был грубым, властным, жестоким. Без намека на нежность, без прелюдии. Чонгук буквально впечатал Тэхена в каменную стену фонтана, придавил своим весом, не давая дышать, не давая думать. Он целовал так, словно хотел поглотить, растворить в себе, стереть все границы между ними. Зубы столкнулись болезненно, губы сминались, языки сплелись в жесткой, почти агрессивной схватке. Тэхен на секунду замер — от шока, от неожиданности — а потом сломался. Он застонал в поцелуй — низко, протяжно, безысходно — и ответил. Его тело, предавая разум, подалось вперед, прижалось к альфе, ища тепла, ища близости. Руки, которые Чонгук все еще держал над головой, перестали сопротивляться. Вкус был горьким — кровь от разгрызенных губ, горечь медикаментов, но под этим — что-то сладкое, чисто тэхеновское, что сводило с ума. Чонгук вторгся языком в горячую влажность чужого рта, исследовал, требовал, брал. Его свободная рука скользнула под рубашку омеги, нашла горячую кожу, прошлась по ребрам — господи, они выпирали слишком сильно, кожа натянулась, он похудел, — по впадине живота, по бокам. — Ч-Чонгук... — выдохнул Тэхен, когда альфа оторвался на секунду, давая им обоим глотнуть воздуха. Его глаза были затуманены, губы распухли и покраснели, на щеках проступил нездоровый румянец. — Тихо, — приказал Чонгук и снова поцеловал — короче, но не менее жестко. Зубами прихватил нижнюю губу, потянул, заставляя Тэхена тихо вскрикнуть. Его рука продолжала блуждать по телу омеги, запоминая каждый изгиб, каждую линию. Пальцы скользнули к соску через ткань, сжали — не больно, но ощутимо — и Тэхен выгнулся, задохнулся от внезапной волны ощущений. — Хочешь продолжения? — прохрипел Чонгук, отстраняясь на миллиметр, глядя прямо в золотистые, затуманенные от желания глаза. Его пальцы опасно, многообещающе скользнули к поясу брюк Тэхена, провелись по резинке. — Тогда будь хорошим мальчиком. Завязывай с этой дрянью. Все. Полностью. Или... Он надавил бедром между ног омеги — там, где сквозь ткань чувствовалась твердость, свидетельство того, как тело Тэхена реагирует на прикосновения, — и омега всхлипнул, запрокидывая голову. — Или я завяжу тебя сам, — закончил альфа. — Привяжу к кровати, если надо. Буду охранять каждую твою секунду. Выбирай. Тэхен смотрел на него широко распахнутыми глазами, тяжело дышал, и в этом взгляде были страх, желание и что-то еще — проблеск надежды, такой слабой, такой хрупкой, что Чонгук почувствовал укол вины. — Я... — начал омега, но голос сел, застрял в горле. И вдруг Чонгук резко отпустил его. Разжал пальцы, отступил на шаг, потом еще на один. Прохладный вечерний воздух ворвался в пространство между ними, и Тэхен, лишившийся опоры, едва не сполз по стенке фонтана, но в последний момент поймал равновесие, схватившись за холодный камень. — Что... — только и смог выдавить он, глядя на альфу с непониманием, с обидой, с болью. — Подумай над моими словами, — Чонгук развернулся, готовясь уйти, но перед этим бросил через плечо, и его голос был холодным, отстраненным, словно ничего только что не произошло: — И выброси все, что у тебя осталось. Сам. Или я выброшу за тебя. Со всеми вытекающими. Он шел прочь быстрым шагом, не оборачиваясь, хотя каждая клетка его тела кричала, требовала вернуться. Сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони до крови. Стиснул зубы до зубовного скрежета. Но продолжал идти. Оставил Тэхена там — одного, сбитого с толку, возбужденного и брошенного. Оставил его сползать по каменной стене, хватая ртом воздух, с пылающим лицом, с дрожащими руками, с разбитым сердцем. Чонгук вышел из лабиринта, миновал территорию бассейна — Хосок что-то кричал ему вслед, но он не слышал, не воспринимал — и поднялся в свою комнату. Закрылся там, оперся лбом о холодную дверь и позволил себе выдохнуть. Руки тряслись. Член все еще был напряжен, болезненно упирался в ткань плавок, требуя облегчения. Сердце колотилось так, что, казалось, вырвется. Во рту остался вкус Тэхена — кровь, горечь таблеток, сладость. «Что я творю?» — пронеслась мысль. «Я играю с ним, мучаю его, дразню как садист. Я — чудовище». Но отступать было поздно. Война началась. И он понятия не имел, кто выйдет из нее победителем, а кто — разбитым вдребезги.

● ● ●

Ночь накануне была бурной. Та самая ночь, когда алкоголь лился рекой, когда смех гремел под сводами гостиной резиденции Воронов, отражаясь от дубовых панелей и хрустальных люстр, когда все табу и границы размывались в приятном хмельном тумане. Сокджин достал бутылку двадцатилетнего шотландского виски — подарок от главы клана русской мафии, — и этот янтарный напиток обжигал горло, согревал изнутри, развязывал языки. Хосок, как всегда, был душой компании. Он придумывал одну дурацкую игру за другой — сначала это были «правда или действие» с совершенно неприличными вопросами, от которых даже невозмутимый Намджун краснел, потом «пой или пей», где каждый должен был либо исполнить песню, либо принять штрафную. Чонгук пел редко — голос у него был неплохой, низкий бархатный баритон, но он предпочитал пить. Каждая рюмка помогала забыть. Хотя бы на время. Тэхен сидел в дальнем углу большого кожаного дивана, обнимая подушку, и казался отстраненным. На щеках у него играл нездоровый румянец — не от алкоголя, нет, омега почти не пил, — а от таблеток. Чонгук видел. Всегда видел. Расширенные зрачки, замедленные реакции, этот отсутствующий взгляд, который скользил мимо людей, словно они были призраками. — Следующая игра! — объявил Хосок, подпрыгивая на месте от избытка энергии. Его рыжие волосы были растрепаны, рубашка расстегнута на три пуговицы, на носу красовались чьи-то солнцезащитные очки. — «Бутылочка желаний»! Крутим бутылку, на кого указывает — тот должен выполнить желание того, кто крутил! — Это же детсадовская игра, — протянул Юнги, но в его глазах плясали озорные огоньки. — Детсадовская, — согласился Хосок, — но с алкоголем и взрослыми желаниями! Они играли. Смеялись. Юнги заставил Намджуна станцевать стриптиз до пояса, и тот, краснея как школьник, стянул рубашку под вопли и свист друзей. Хосок потребовал от Сокджина поцеловать его в щеку с характерным чмоком, и омега, закатив глаза, выполнил, но добавил легкий шлепок по затылку рыжеволосого. Когда бутылка указала на Чонгука, а крутил её Тэхен, в комнате повисла тишина — напряженная, тягучая, полная невысказанного. — Выпей за меня, — тихо сказал Тэхен, и в его голосе была такая тоска, что у Чонгука сжалось сердце. — Раз я не могу. Чонгук взял рюмку, наполнил её до краев и выпил залпом, не отводя взгляда от золотистых глаз омеги. Виски обжег пищевод, разлился горячей волной по телу, но не принес облегчения. Ближе к полуночи Намджун и Сокджин тихо выскользнули из гостиной. Чонгук заметил, как старший омега взял альфу за руку, как они переглянулись — один из тех взглядов, что не нуждаются в словах, — и направились к выходу на террасу. Минут через десять любопытство взяло верх, и вся оставшаяся компания, как шайка озорных школьников, подкралась к большому панорамному окну. Намджун и Сокджин стояли в саду, залитом лунным светом. Они целовались — медленно, лениво, с той нежностью, что приходит только к парам, прожившим вместе годы. Руки Намджуна обнимали талию Джина, притягивая ближе. Головы склонялись под идеальным углом. Это было красиво. Интимно. Правильно. — Бл-е-е-е-ехх, — Хосок издал звук, имитирующий рвоту, прижав руку ко рту. — Меня сейчас вырвет от этой сахарной ваты! — Заткнись, — прошипел Юнги, пытаясь сдержать смех. — Ты же сам хотел посмотреть. — Я хотел посмотреть, — согласился Хосок, — но не ожидал такого уровня приторности! У меня зубы сводит! — Просто ты завидуешь, — подколол Чонгук, прислонившись плечом к холодному стеклу. Алкоголь уже ударил в голову, мир качался приятно и мягко. — Да пошел ты! — рыжий толкнул его локтем в бок. — Я свободный художник! Мне не нужны эти ваши отношения и обязательства! — Ага, конечно, — протянул Юнги. — В прошлый раз ты рыдал Намджуну в жилетку после расставания с тем барменом. Три часа. Три, Хосок! — Это было... это другое, — буркнул тот, но уши покраснели. В этот момент на террасе Намджун провел рукой под рубашку Сокджина, и омега выгнулся, прижимаясь ближе. Поцелуй стал глубже, настойчивее. — О господи, — простонал Юнги. — Эй, вы двое! Не заводите детей прямо сейчас, пожалуйста! У меня нет желания быть свидетелем! Он постучал в стекло — не сильно, но достаточно, чтобы влюбленная пара услышала. Намджун и Сокджин разлепились, обернулись, увидели прилипшие к окну физиономии друзей и синхронно показали средние пальцы. — Вот это я понимаю, ответ! — расхохотался Хосок, и вся компания рассыпалась в смехе. Только Тэхен не смеялся. Он стоял чуть поодаль, обняв себя за плечи, и смотрел на пару в саду с выражением такой глубокой тоски, что Чонгуку захотелось подойти, обнять, сказать: «Все будет хорошо». Но он не подошел. Вместо этого сделал еще один глоток виски прямо из горлышка бутылки. Пить всю ночь перед утренним выездом на охоту оказалось откровенно хреновой идеей. Чонгук проснулся от того, что кто-то настойчиво трясет его за плечо. Голова раскалывалась. Каждый толчок отдавался в черепе болезненным эхом, словно кто-то колотил по мозгам кувалдой изнутри. Во рту было сухо, словно он всю ночь жевал вату. Язык прилип к нёбу. Глаза не открывались — веки налились свинцом. — Вставай, засранец, — донесся хрипловатый голос Юнги, совершенно лишенный сочувствия. — Через двадцать минут выезжаем на охоту. Ты же сам записался, помнишь? — Убей меня, — простонал Чонгук, не открывая глаз. — Просто убей и закопай в лесу. — Не могу. У меня с твоим трупом будут проблемы, — усмехнулся Юнги. — Давай, герой, подъем. Холодный душ, литр воды и таблетка от головной боли. Стандартный набор после загулов. — Это ты виноват, — Чонгук наконец разлепил глаза, и утренний свет, пробивающийся сквозь неплотно задернутые шторы, пронзил зрачки как нож. — Достал третью бутылку. — Я достал, — согласился Юнги, — но глотал ты. И много. Безответственность, Чон. Чистая безответственность. Ворча себе под нос всевозможные проклятия в адрес алкоголя, охоты и собственной глупости, Чонгук скатился с кровати. Мир качнулся, поплыл. Желудок подкатил к горлу, и он еле успел добежать до ванной. Холодная вода из крана на лицо, на шею, на запястья — немного помогло. Таблетка аспирина. Потом еще одна. Стакан воды. Еще один. Когда он смотрел на свое отражение в зеркале, из глубины стекла на него глядел незнакомец с красными глазами, темными кругами под ними и болезненно бледной кожей. «Единственное, о чем я сейчас могу думать, — как максимально избегать Кима сегодня», — пронеслась мысль. Потому что видеть Тэхена в таком состоянии, когда каждый звук — пытка, а каждый запах — удар под дых, было выше его сил. Но вселенная, как всегда, посмеялась над его планами. Избегать Тэхена не получилось. Потому что, когда вся компания собралась в гараже резиденции, где их ждали мощные квадроциклы — черные, блестящие, рычащие моторами, — выяснилось, что техники ровно на четверых. Намджун с Сокджином забрали один, Юнги уселся на второй, Хосок на третий. И остался последний, четвертый квадроцикл. Для Чонгука и Тэхена. — Это чья идея? — прорычал Чонгук, глядя на Юнги. — Судьбы, — невозмутимо ответил тот, натягивая перчатки. — Садись за руль. Или хочешь, чтобы Тэхен вёз? — Я бы с радостью, — вмешался омега, прислонившись к стене гаража. На нем были узкие черные джинсы, тяжелые ботинки и кожаная куртка. Волосы растрепаны. На губах играла ленивая, провокационная улыбка. — Но мне кажется, наш альфа-мачо не доверит управление кому-то еще. — Заткнись и садись, — бросил Чонгук, забрасывая ногу через сиденье квадроцикла. Тэхен скользнул на место позади него — легко, бесшумно. И тут же, будто невзначай, его руки легли на талию Чонгука. Не обнимая по-настоящему, нет. Просто касаясь. Легко. Почти невесомо. Но Чонгук чувствовал это прикосновение каждой клеткой. — Держись крепче, тигренок, — предупредил он, заводя двигатель. Мотор взревел, завибрировал между ног. — Или свалишься. — Не беспокойся, — прошептал Тэхен прямо в ухо, и его дыхание обожгло кожу. — Я умею держаться. Они ехали по лесной дороге, и квадроцикл подпрыгивал на ухабах, скользил на поворотах, рычал, преодолевая склоны. Ветер хлестал в лицо, запах хвои смешивался с запахом бензина и машинного масла. Впереди ехал Юнги, за ним Хосок, потом Намджун с Сокджином. Чонгук замыкал процессию. И на каждом ухабе Тэхен прижимался ближе. Его грудь касалась спины Чонгука. Бедра упирались в поясницу. Руки скользнули с талии выше, обхватили торс, и пальцы — длинные, горячие даже сквозь ткань — начали медленно, почти незаметно блуждать. Сначала Чонгук решил, что это случайность. Дорога тряская, приходится держаться. Но когда пальцы Тэхена скользнули под расстегнутый ворот куртки, провелись по ключице, спустились к груди, остановились на мгновение на соске, сжав его через тонкую ткань футболки — стало ясно, что это не случайность. — Что ты делаешь? — прорычал Чонгук, стараясь сосредоточиться на дороге. — Держусь, — невинно ответил Тэхен. — Ты же сам сказал. — Тэхен... — голос Чонгука прозвучал предупреждающе, низко, с рычащими нотками, но в нем не было настоящей угрозы. Только напряжение, натянутое до предела, как струна перед тем, как лопнуть. — М? — отозвался омега, и в этом коротком звуке была вся та невинность, что могла быть только наигранной, фальшивой, провокационной. Рука Тэхена скользнула ниже — медленно, намеренно, наслаждаясь каждым миллиметром пути. По прессу, чувствуя каждый напряженный квадратик твердых мышц под тонкой тканью футболки, которая намокла от пота несмотря на прохладный ветер. Пальцы прсокользнули по впадине живота, задержались там на мгновение, почти лаская, потом спустились еще ниже. К поясу джинсов. Зацепились за кожаный ремень, потянули слегка, игриво, дразняще. — Перестань, — выдавил Чонгук сквозь стиснутые зубы, но это было слабо. Даже он сам это слышал — слабость в собственном голосе, недостаток убедительности. Член уже реагировал, наливался горячей, пульсирующей тяжестью, упирался в грубую ткань джинсовой ширинки, требуя внимания, требуя освобождения. Каждый ухаб дороги, каждая вибрация квадроцикла отдавались болезненными импульсами в паху. Это было невыносимо. Это было слишком много и одновременно недостаточно. — Перестать что? — Тэхен придвинулся еще ближе, насколько это вообще было возможно на этом сиденье. Его грудь полностью прижалась к спине альфы, бедра впились в поясницу, и Чонгук мог поклясться, что чувствовал биение сердца омеги сквозь одежду — частое, сбивчивое. Губы Тэхена оказались в миллиметре от уха, и когда он говорил, его дыхание обжигало кожу: — Я просто еду, Чонгук-а. Держусь за тебя, как ты велел. Разве это запрещено? В тоне была насмешка. Вызов. Игра. И Чонгук понимал — это игра. Опасная, безумная игра, в которой они оба балансировали на грани. Но остановиться не мог ни один из них. И тут ладонь Тэхена, словно случайно — но это не была случайность, ни на секунду не была случайностью, — скользнула вниз. Прямо к паху. Легла на выпирающую твердость сквозь натянутую ткань джинсов и сжала. Не сильно. Не больно. Но достаточно ощутимо, чтобы волна острого, почти электрического удовольствия прошила все тело Чонгука от копчика до затылка. — Блять... — Чонгук чуть не потерял управление. Квадроцикл дернулся резко влево, заднее колесо выписало широкую дугу по грязи, выбросив фонтан мокрой земли в сторону. Он выругался сквозь зубы — отборно, грязно, — хватая руль мертвой хваткой и выравнивая траекторию. Костяшки пальцев побелели от напряжения. — Ты ёбнутый?! — прорычал он, бросая взгляд через плечо. Золотистые глаза Тэхена встретились с его взглядом, и в них плясали опасные искры — азарт, желание, что-то хищное. — Мы сейчас врежемся в дерево, и я тебя первого убью, идиот! — Тогда веди аккуратнее, — усмехнулся Тэхен, облизывая губы. Движение было медленным, демонстративным. — Я всего лишь пассажир. Моя безопасность в твоих руках... и твоих навыках вождения. И его рука, все еще лежащая на паху альфы, сжала сильнее. Провела вверх по стволу через джинсу, очерчивая контуры, запоминая размер, и Чонгук застонал — тихо, сдавленно, но это был стон. Чистый, неприкрытый звук удовольствия и муки одновременно. — Хватит, — прохрипел он. — Или мы действительно... — но не успел договорить. Потому что Тэхен снова убрал руку. Просто так. Вернул её на безопасную зону талии, словно ничего не произошло. Словно он не доводил альфу до безумия последние пять минут. Прижался щекой к спине Чонгука и замер, словно невинный ангел. И что-то внутри Чонгука щелкнуло. Ярость смешалась с возбуждением, создав взрывоопасный коктейль, который затопил разум. «Играешь? Хорошо. Давай играть». Он снял одну руку с руля — движение было быстрым, резким, уверенным. Нащупал запястье Тэхена, которое покоилось на его талии. Сжал. И потянул вниз, направляя руку омеги туда, где джинсы натянулись почти до предела, где под грубой тканью пульсировала твердость. — Раз начал, — голос Чонгука прозвучал хрипло, опасно, полный обещаний и угроз одновременно, — то доведи до конца, тигренок. Он положил ладонь Тэхена прямо на свой вставший член — через джинсы, да, но контакт был настолько явным, настолько откровенным, что у омеги вырвался тихий, задушенный всхлип. — Чонгук... — это был уже не игривый тон. Это было нечто другое. Неуверенность? Возбуждение? Страх? Все вместе? — Что, тигренок? — усмехнулся альфа, продолжая вести квадроцикл одной рукой, следя за дорогой, словно ничего необычного не происходило. — Решил отступить? Думал, ты смелее. Он надавил сильнее на руку омеги, заставляя пальцы сжаться вокруг твердости. Провел их вверх, к головке, потом обратно вниз, к основанию. Медленно. Демонстративно. Устанавливая ритм. Тэхен дрожал. Чонгук чувствовал это — как мелкая дрожь пробегает по телу омеги, как учащается дыхание у него за спиной, как влажный, горячий воздух касается шеи с каждым выдохом. И запах. Господи, запах. Ванили и жасминов, смешанные с чем-то сладким, дурманящим — с феромонами возбужденного омеги, которые начинали пробиваться сквозь химическую завесу таблеток. — Ты... — голос Тэхена сорвался на шепот, — ты с ума сошел. — Давно уже, — отозвался Чонгук. — Из-за тебя. С того самого дня, когда встретил тебя снова. Рука омеги под его ладонью начала двигаться сама — несмело сначала, но все увереннее. Пальцы сжимались, гладили через ткань, прослеживали каждый изгиб, и Чонгуку приходилось прикладывать нечеловеческие усилия, чтобы не закрыть глаза, не застонать в голос, не остановить квадроцикл прямо здесь и не свалить Тэхена в придорожные кусты. — Нравится? — выдохнул Тэхен прямо в ухо, и его голос стал другим — низким, хриплым, полным того же безумного желания. — Заткнись, — прорычал Чонгук, но это не было злостью. Это было предупреждением. Потому что если Тэхен продолжит говорить этим голосом, продолжит ласкать его вот так, то альфа не ручается за последствия. Впереди, метров через триста, замаячили крыши охотничьего домика. До цели оставалось совсем ничего. Чонгук ускорился, подгоняя квадроцикл, обгоняя Намджуна с Сокджином, которые удивленно обернулись. Хосок что-то крикнул вслед, но ветер разнес слова. — Быстрее хочешь закончить поездку? — насмешливо прошептал Тэхен, и его рука сжала особенно крепко, провела от основания до головки, задержалась там, большим пальцем провела круг по влажному от предэякулята пятну на ткани. — Еще слово, — прорычал Чонгук, — и я остановлюсь прямо здесь. Выёбу тебя на капоте этого квадроцикла так, что ты неделю ходить не сможешь. Наплевать на друзей, на приличия, на всё. Тэхен замолчал. Но его рука продолжала двигаться — уже самостоятельно, без понуждения, — лаская, дразня, доводя альфу до точки кипения. Остаток дороги прошел в тумане. Чонгук не помнил толком, как они добрались до домика. Помнил только рёв мотора, вибрации, жар от тела Тэхена за спиной, эту проклятую руку на своем члене и запах, смешанный с возбуждением, который сводил с ума. Когда квадроцикл наконец остановился у веранды охотничьего домика, Чонгук соскочил с сиденья так резко, что едва не упал. Ноги подгибались. Джинсы стали неудобно тесными, болезненно сдавливая всё ещё напряженную плоть. Дышать было тяжело. Тэхен спустился следом — медленно, грациозно, и на губах у него играла самодовольная улыбка. Он поправил волосы, отряхнул куртку и посмотрел на альфу с таким невинным выражением лица, словно они только что совершили обычную прогулку. — Хорошая поездка была, — протянул он. — Правда, дорога какая-то... ухабистая. — Ты... — Чонгук шагнул к нему, схватил за ворот куртки, притянул ближе. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. — Ты это ещё припомнишь, Ким. — С нетерпением жду, — выдохнул Тэхен, и его язык скользнул по нижней губе — влажно, медленно, провокационно. — Эй, вы там! — донесся голос Хосока от входа в домик. — Заканчивайте пялиться друг на друга и идите помогать с вещами! Чонгук резко отпустил омегу, развернулся и зашагал к домику, стараясь не думать о том, что между его ног всё ещё пульсирует неудовлетворенное желание. Не думать о том, что запах Тэхена въелся в одежду, в кожу, в лёгкие. Не думать о том, что эта игра только началась. «Играешь со мной, тигренок? Ну что ж. Увидим, кто из нас первым не выдержит». Охотничий домик стоял на берегу небольшого лесного озера — добротное деревянное строение с широкой верандой, массивными бревенчатыми стенами, каменным камином, труба которого возвышалась над крышей, и огромными панорамными окнами, выходящими на серебристую гладь воды. Место было уединенное, дикое, первозданно красивое — из тех мест, куда цивилизация едва дотянулась своими щупальцами и потом отступила, признав поражение перед величием природы. Воздух здесь пах совсем иначе, чем в городе. Он был напоен целым букетом запахов — прохладной озерной водой с её легкой тинистой горчинкой, влажным изумрудным мхом, что покрывал старые валуны и стволы поваленных деревьев, грибами, скрывающимися под опавшей листвой, самой этой листвой — рыжей, бурой, золотистой, — источающей аромат осени и увядания. Пахло землей, древесиной, дождем, который должен был вот-вот пойти, и чем-то еще неуловимым — свободой, что ли. Той самой свободой, которой так не хватало в каменных джунглях мегаполиса. Компания прибыла к домику уже под вечер. Солнце клонилось к горизонту, окрашивая небо в нежные оттенки розового и персикового, отражаясь в озере жидким золотом. Намджун первым спрыгнул с квадроцикла, потянулся всем телом, хрустнув позвонками. — Господи, как же хорошо, — выдохнул он, втягивая полной грудью лесной воздух. — Забыл, как это — быть вдали от города. — Ты просто старый уже, — подколол Хосок, стаскивая с себя шлем. — Твое тело требует покоя и тишины. — Заткнись, я младше тебя на три месяца, — огрызнулся Намджун, но улыбался. — Вы там живые? — крикнул Юнги от входа в домик. — Или продолжение будет? — Заткнись, — буркнул Чонгук, подхватывая сумку и направляясь к двери, даже не оглянувшись на Тэхена. Внутри домик оказался еще уютнее, чем снаружи. Просторная гостиная с высоченными потолками, обшитыми потемневшим от времени деревом. Массивный каменный камин занимал половину стены — в нем уже потрескивал огонь, кто-то из обслуги заранее все подготовил. Мягкие кожаные диваны и кресла располагались полукругом перед очагом. На стенах висели охотничьи трофеи — рога оленя, шкура медведя, старинные ружья. В углу стояла деревянная лестница, ведущая на второй этаж, где были спальни. Компания разместилась, разобрала вещи. Переоделись в более удобную одежду — свитера, джинсы, теплые носки. Разожгли огонь посильнее. Сокджин нашел на кухне припасы и начал колдовать над ужином, отгоняя всех желающих помочь. Но охоте не суждено было состояться. Едва они расположились окончательно, разобрали оружие, начали планировать маршруты на завтра — как небо потемнело. Словно кто-то выключил свет. Сначала набежали тучи — черные, тяжелые, словно налитые свинцом, закрывшие собой последние остатки заката. Потом завыл ветер, согнувший деревья, пригнувший их кроны к земле. Потом грянул гром — оглушительный, раскатистый, расколовший тишину леса на тысячу осколков, заставивший даже бесстрашного Хосока вздрогнуть. И хлынул дождь. Настоящий ливень, потоп, как будто небеса разверзлись и решили утопить весь мир. Потоки воды обрушились на крышу домика с таким грохотом, что приходилось повышать голос, чтобы услышать друг друга. Капли барабанили по деревянной кровле, стучали в окна, заливали стекла сплошной пеленой, превращая вид на озеро в размытое пятно серого и черного. Видимость упала до нескольких метров. Лес исчез, растворился в сумерках и ливне. — Ну вот, — протянул Хосок, подойдя к окну и прижав нос к холодному стеклу. — Охота официально отменяется. Кто из вас, умников, хочет сидеть в лесу под таким ливнем и целиться в невидимых оленей? — Я, конечно, большой любитель природы и всего натурального, — добавил Намджун, устраиваясь поудобнее на диване и закидывая ноги на журнальный столик, — но не настолько большой, чтобы добровольно превратиться в мокрую курицу. Давайте просто проведем оставшееся время до возвращения здесь. У нас есть еда, есть выпивка, — он кивнул на бутылки, выставленные на столе, — и есть отличная компания. — И камин, — Сокджин, только что вернувшийся с кухни с подносом закусок, кивнул на огромный каменный очаг, где весело потрескивал и плясал огонь. Языки пламени отбрасывали на стены причудливые, живые тени. — Чистая романтика. Как в каком-нибудь старом фильме. — Только не хватает убийцы с топором, — хмыкнул Юнги, разливая виски по бокалам. — Юнги-хён, не надо, — поморщился Хосок. — Я и так знаю, что эта избушка на отшибе — идеальное место для хоррора. Сейчас начну параноить. — Боишься? — усмехнулся Тэхён, принимая бокал из рук Юнги. — Большой и страшный Хосок-хён боится призраков? — Не боюсь! — возразил рыжий, но уши покраснели. — Просто... я предпочитаю комфорт цивилизации. С замками на дверях. И, желательно, с соседями в доступе крика. — Здесь безопаснее, чем в городе, — заверил Юнги. — Вокруг на тридцать километров ни души. Разве что медведь забредет. — МЕДВЕДЬ?! — Хосок подскочил на месте. — Шучу, — усмехнулся Юнги. — Успокойся уже, редактор. Медведи в спячку легли. Они расселись в гостиной — кто на мягких кожаных диванах, кто в креслах, кто прямо на пушистом ковре перед камином. Расставили бутылки — виски, вино, какой-то коньяк — тарелки с закусками: сыры, копчености, фрукты, орехи. За окном бушевала стихия, ветер выл, дождь барабанил, гром время от времени сотрясал небо, но здесь, внутри, было тепло, уютно, почти идиллично. Огонь в камине плясал, потрескивал, источая приятный жар. Запах горящих поленьев — сладковатый, дымный — смешивался с ароматом вина и еды. Разговор начался с мелочей — с обсуждения планов на ближайшие дни, с шуток про отмененную охоту, с разговоров о работе, о последних новостях в криминальном мире кланов, альянсов, политических игр. Но постепенно, с каждым бокалом вина, с каждой рюмкой виски, тема становилась все более личной, теплой, душевной. Языки развязывались, границы стирались. Чонгук заметил, что Тэхен выглядит... иначе. Лучше. Словно ожил. Щеки порозовели — и это был не нездоровый румянец от таблеток, а настоящий румянец от тепла и, возможно, от смущения. Глаза блестели — не затуманенно, не отстраненно, а ярко, живо. Он участвовал в разговоре, смеялся шуткам, даже сам подкалывал кого-то. Словно те игры на квадроцикле, то напряжение между ними раззадорило омегу, вытащило из депрессивного ступора. «Может, я делаю что-то правильно?» — мелькнула мысль у Чонгука, но он быстро прогнал её. — А помнишь, Намджун-а, — внезапно расхохотался Хосок, откидываясь на спинку дивана и прижимая руку к животу, — как ты в самый первый день в университете перепутал аудитории? Вломился прямо на практическое занятие по гинекологии для старшекурсников! Преподавательница посмотрела на тебя и спросила: «Молодой человек, не желаете ли продемонстрировать что-нибудь на практике? Или вы просто заблудились?» — О боже, — простонал Намджун, закрывая лицо руками. Уши мгновенно покраснели до кончиков. — Хосок, пожалуйста, не напоминай! Это был самый кошмарный день в моей жизни! Я хотел провалиться сквозь землю! Вся аудитория смеялась! — Ты стоял в дверях, — продолжал Хосок, давясь от смеха, — с таким лицом, словно увидел привидение, и пятился назад, бормоча извинения! — Потому что на столе лежал муляж... женских органов, — Намджун поморщился. — И преподавательница держала указку, показывая что-то. Я просто... впал в ступор. — А я ведь его искал тогда целый час! — добавил Хосок. — Нашел в библиотеке, сидящего в углу с видом страдальца. Сокджин рассмеялся — легко, искренне. — Бедный Джуни, — протянул он, наливая себе еще вина. — Думаю, это был знак, что хирургия — не самая романтичная специальность. — Зато прибыльная, — парировал Намджун, но улыбался. — А я вот помню, — Хосок не унимался, — как наш будущий великий хирург на экзамене по анатомии перепутал правую и левую почку на макете! Профессор Ли посмотрел на него поверх очков и изрек таким ледяным тоном: «Доктор Ким, поздравляю. Вы только что убили вашего пациента. Надеюсь, в реальности вы будете внимательнее». — Это был первый курс! — оправдывался Намджун, пытаясь сохранить серьезное лицо, но уголки губ предательски дергались. — Я был нервным! — А ты, Хосок, — подал голос Намджун, решив перейти в наступление, — сам-то в каком состоянии был после того, как из любопытства пробрался со мной в морг? Наступила тишина. Все повернулись к рыжеволосому, который вдруг засуетился, потянулся за бокалом. — О, эта история! — Намджун довольно усмехнулся. — Это было золото. Чистое золото. — Не надо, — пробормотал Хосок, но было уже поздно. — Хосок очень хотел посмотреть на «настоящую медицину», — начал Намджун, растягивая гласные с явным наслаждением. — Постоянно приставал: «Покажи мне что-нибудь интересное! Я редактор, мне нужен материал для реалистичности!» И я повел его в морг. У нас как раз было вскрытие трупа, учебное. — Намджун... — предостерегающе протянул Хосок. — Мы зашли, — продолжал Намджун, явно наслаждаясь моментом, — я выдал ему халат, маску. Он так важно стоял, весь из себя серьезный. Профессор начал объяснять процедуру, сделал первый надрез, и... — он выдержал паузу, — Хосок побелел, покачнулся и упал. В обморок. Прямо на пол, рядом со столом для вскрытия. — Боже, — прыснул Юнги. — Нет, это еще не все, — Намджун поднял руку. — Санитары прибежали, думали, что у нас два трупа! Один на столе, другой на полу! Пытались привести его в чувство, а он, когда очнулся, начал извиняться и просить вынести его отсюда. Все расхохотались. Даже Тэхен улыбнулся широко, прикрывая рот рукой. Чонгук чувствовал, как в груди разливается тепло от этого смеха, от этой атмосферы легкости. — Это была не потеря сознания! — защищался Хосок, багровея. — Я просто... стратегически отступил в горизонтальное положение! Там было душно! — Ага, — кивнул Намджун. — Настолько душно, что упал как подкошенный. И потом неделю просил меня больше никогда при нем не рассказывать о внутренностях. Особенно в тех детальных медицинских описаниях, которыми я так люблю делиться. — Потому что это отвратительно! — возразил Хосок. — Я редактор любовных романов, а не хоррора! Мне не нужны описания кишок и печени! — Любовные романы, говоришь? — Сокджин прищурился. — А помню, ты как-то жаловался, что вычитывал роман, где героиня описывала... как это было... «пульсирующую мужественность»? — О господи, не напоминай, — Хосок закрыл лицо руками. — Это был кошмар. Триста страниц эвфемизмов для пениса. Я до сих пор содрогаюсь. — Пульсирующая мужественность, — повторил Юнги, пробуя на языке, и расхохотался. — Это гениально. — Я бы сказал «бурлящая маскулинность», — подколол Чонгук, и все снова рассмеялись. — Вы все — ужасные люди, — буркнул Хосок, но сам улыбался. Атмосфера была теплой, дружеской. Они говорили обо всем и ни о чем — про университет, про первые годы работы, про забавные случаи из жизни. Намджун рассказал, как на одной операции кто-то из ассистентов уронил инструмент прямо в полость, и пришлось искать его на ощупь. Хосок поведал историю про автора, который присылал в издательство рукопись романа, где главный герой был оборотнем-хирургом, влюбленным в вампира-литературного редактора. — Это... это мы с тобой? — с изумлением спросил Намджун. — Я тоже так подумал, — кивнул Хосок. — Было жутко. Особенно сцена, где они занимались любовью в операционной. — Боже, — Намджун поперхнулся вином. Смех, тепло, легкость. Чонгук чувствовал себя здесь... почти нормально. Почти как обычный человек, у которого есть друзья, есть право на веселье, на беззаботность. Он поймал взгляд Тэхена — омега смотрел на него поверх края бокала, и в золотистых глазах плясали отблески огня. Их взгляды встретились, и Чонгук почувствовал, как по спине пробегает дрожь. «Не сейчас», — приказал он сам себе. «Не при всех». Но когда Намджун и Хосок увлеклись спором о том, кто из них был более нелепым студентом, Чонгук не удержался и тихо, чтобы никто не слышал, прошептал в направлении Тэхена: — Ты хорошо выглядишь сегодня. Тэхен моргнул, явно не ожидая этого. — Это... спасибо? — ответил он так же тихо, и на щеках проступил легкий румянец. — Констатация факта, — Чонгук отвернулся, делая вид, что его интересует разговор Намджуна и Хосока, но краем глаза видел, как Тэхен закусил губу, пытаясь скрыть улыбку. Вечер тянулся неспешно, уютно. Дождь за окном не стихал, но его монотонный шум стал фоном, убаюкивающим, успокаивающим. Время потеряло значение. Чонгук заметил, что Сокджин и Юнги сидят рядом, и между ними... что-то есть. Какая-то особенная близость, которая не объясняется просто дружбой. Они перебрасываются короткими фразами, обмениваются взглядами, и в этих взглядах — понимание, та самая связь, что бывает только у людей, знающих друг друга очень, очень давно. Намджун, видимо, тоже это заметил. Потому что в какой-то момент он нахмурился, глядя на то, как Сокджин по-свойски толкнул Юнги плечом, а тот в ответ потрепал его по макушке. — А откуда вы, собственно, знакомы? — вдруг спросил Намджун, и в его голосе прозвучала нотка... ревности? Хосок прыснул в бокал. — О, началось, — пробормотал он. — Что началось? — не понял Намджун. — Ты ревнуешь, — прямо сказал Хосок. — Я видел это выражение лица уже тысячу раз. Когда какой-нибудь парень подходит к Джину на вечеринке — такое же лицо. — Я не ревную! — возразил Намджун, но уши покраснели. — Просто... любопытно. Они общаются как... ну, как будто знают друг друга сто лет. Юнги и Сокджин переглянулись, и в этом взгляде было что-то заговорщическое. — Потому что мы и знаем друг друга почти сто лет, — спокойно ответил Юнги. — Как так? — Хосок подался вперед, заинтригованный. — Вы же раньше не пересекались! Или я что-то упустил? — Упустил, — подтвердил Сокджин, и губы его тронула мягкая улыбка. Он посмотрел на Юнги, потом на Чонгука, который тоже смотрел на них с нескрываемым интересом. — Мы... родственники. Повисла тишина. Даже огонь в камине, казалось, притих. — Родственники? — переспросил Намджун. — Какие родственники? — Мы кузены, — ответил Юнги, откидываясь на спинку дивана. — Наши отцы — родные братья. — Что?! — Хосок подскочил на месте. — Вы серьезно?! И вы мне ничего не сказали?! — Мы не скрываем, — пожал плечами Сокджин. — Но и не афишируем. Семейная история у нас... сложная. — Насколько сложная? — осторожно спросил Чонгук. Юнги и Сокджин снова переглянулись, словно решая, говорить или нет. Потом Юнги медленно выдохнул, отставил бокал в сторону и оперся локтями на колени. — Достаточно сложная, чтобы мы потеряли друг друга на много лет, — сказал он тихо, и в его голосе прозвучала старая, давняя боль. — У нас... была трагедия. В детстве. Атмосфера мгновенно изменилась. Легкость ушла, сменившись чем-то тяжелым, давящим. Все молчали, не решаясь нарушить тишину. — Я был ребенком, — продолжил Юнги, глядя в огонь. — Мои родители разводились. Это был... некрасивый развод. Скандалы, взаимные обвинения. Я жил тогда с бабушкой — мамой моего отца. Она была... лучшим человеком, которого я знал. Добрая, терпеливая, любящая. Она пекла мне печенье, читала на ночь сказки, учила играть в шахматы. Чистила мандарины.... Голос Юнги стал тише, глуше, словно слова давались с трудом. — Однажды ночью в дом ворвались люди. Я не знаю, кто они были — враги отца, кредиторы, месть за какие-то дела. Они искали деньги, документы, что-то ценное. Бабушка пыталась их остановить. Я прятался за дверью, смотрел сквозь щель и видел... видел, как они её... — голос оборвался. Сокджин положил руку на плечо Юнги, сжал. Молчаливая поддержка. — Я видел, как они застрелили её, — выдавил Юнги, и на этих словах голос сломался окончательно. — Прямо на моих глазах. Я ничего не мог сделать. Просто стоял и смотрел. Маленький, испуганный ребенок, который не мог даже закричать. Чонгук почувствовал, как что-то сжимается в груди. Он знал боль потери. Но терять кого-то так, в детстве, беспомощно наблюдая... — После этого я... закрылся, — Юнги поднял взгляд на Сокджина. — Семья распалась окончательно. Отец ушел в запой, мать уехала за границу. Я оказался в доме дяди — отца Джина. Но я не мог... не мог открыться. Не мог ни к кому привязаться. Боялся, что потеряю снова. Поэтому отстранился. От дяди, от тети, от Джина. Вел себя холодно, отстраненно. А потом просто ушел, как только исполнилось шестнадцать. — А я не мог ничем ему помочь, — тихо добавил Сокджин, и в его голосе была вина. — Мне самому было всего двенадцать. Я видел, как он страдает, как отдаляется, но не знал, что делать. Родители пытались, но Юнги не давал никому приблизиться. И я... просто смотрел, как он уходит из моей жизни. — А потом у тебя самого случилась трагедия, — тихо сказал Юнги, поворачиваясь к кузену. Сокджин кивнул, сглотнул, и Чонгук увидел, как пальцы омеги сжались вокруг бокала до побелевших костяшек. — Мне было четырнадцать, — начал Сокджин, и голос его дрогнул. — Я был... наивным. Доверчивым. Думал, что мир добрый, что люди не причинят зла просто так. И я... встретил Намджуна, а потом этот придурок уехал в Америку. Наш роман продлился целое лето... Намджун застыл, его лицо окаменело. Хосок закрыл глаза, словно готовясь к удару. Чонгук чувствовал, что сейчас услышит что-то страшное. — После его отъезда группа старших альф изнасиловали меня, — сказал Сокджин просто, без эмоций, как будто говорил о погоде. Но именно эта бесцветность была самой страшной. — Жестоко. Долго. Я пытался сопротивляться, но... я был ребенком. Омегой. У меня не было шансов. — Джин... — голос Намджуна сорвался на шепот, и глаза его наполнились слезами. — После этого у меня началась депрессия, — продолжал Сокджин. — Тяжелая, клиническая. Я не мог есть, спать, выходить из дома. Боялся людей, боялся прикосновений. Лежал в постели и просто смотрел в потолок. Родители пытались мне помочь — водили к врачам, к психологам, но я был... пуст. Словно из меня вытащили душу. Юнги крепче сжал плечо кузена, и Чонгук увидел, как по щеке старшего альфы скатилась одинокая слеза. — А потом я встретил Тэхёна и Чимина, — голос Сокджина потеплел, стал мягче. — Двух маленьких потерянных подростков, которым тоже было больно. Тэхён и Чимин сбежали из дома. В ту зиму Тэхён так сильно болел, Чимин украл у меня бумажник, в надежде купить лекарства. И мы... сошлись. Стали семьей. Я оформил над ними опекунство, как только достиг совершеннолетия. Юридически они мои сыновья. На бумаге. Но по сути — мои братья. Мои спасители. Тэхен, сидевший в углу, опустил голову, прикрывая глаза ладонью. — Они вытащили меня из бездны, — продолжал Сокджин. — Дали причину жить. Заставили снова почувствовать себя человеком. Нужным. Важным. Я учился заботиться о них, и в этой заботе... исцелялся сам. — А мы с Джином потеряли связь на годы, — подхватил Юнги. — Я не знал, что с ним случилось. Он не знал, где я. Мы существовали в разных мирах, пока случай не свел нас снова. Пару лет назад. На одной из встреч кланов. — Я увидел его, — улыбнулся Сокджин, и это была грустная, теплая улыбка. — И сначала не поверил. Юнги. Мой Юнги. Живой, взрослый, успешный. Холодный и жесткий снаружи, но все такой же ранимый внутри. — А я увидел его, — добавил Юнги, — и понял, что ничего не забыл. Что все эти годы хранил память о младшем брате, которого не смог защитить. И мы... начали восстанавливать связь. Медленно. Осторожно. Учиться снова быть семьей. — И я невероятно рад, что он вернулся в мою жизнь, — Сокджин посмотрел на Юнги с такой нежностью, что у Чонгука защемило в груди. — Что теперь я могу быть рядом. Что он позволяет мне... заботиться. Хотя и делает вид, что ему это не нужно. — Потому что не нужно, — буркнул Юнги, но уголки губ дрогнули в улыбке. — Я взрослый альфа, самодостаточный и — — Одинокий, — закончил за него Сокджин. — Вот именно поэтому мы не афишируем, что братья, — сказал Юнги, поворачиваясь к Намджуну и Хосоку, которые сидели ошарашенные. — Слишком много боли в этом. Слишком личное. Но мы не скрываем. Просто... бережем. — Поэтому вы так близки, — пробормотал Хосок. — Господи, а мы тут ломали голову, думали, может, у вас было что-то в прошлом... — Что?! — Юнги скривился. — Он мне младший брат! — А я не «младший», — поправил Сокджин. — Я взрослый и красивый. — И это, — Юнги повернулся к Намджуну, который все еще выглядел потрясенным, — объясняет, почему я тебе завидую, доктор Ким. — Что? — моргнул Намджун. — Ты вернулся, — просто сказал Юнги. — Из Америки, из своей успешной карьеры, бросил все и вернулся к нему. Потому что любишь. И ты заставил его снова дышать полной грудью. Я видел Джина до твоего возвращения. Он был... сломлен. Пытался держаться, изображать сильного, но я видел. А потом ты появился, и он... ожил. Намджун повернулся к Сокджину, и взгляд его был полон невысказанного. — Твое возвращение меня сначала очень сильно подкосило, — тихо признался Сокджин, глядя на Намджуна. — Потому что я думал, что справился. Что научился жить без тебя. Что забыл, как любил тебя в молодости, до того как ты уехал. А потом ты вернулся, и все рухнуло. Все стены, что я выстроил. И мне пришлось заново учиться дышать. Принимать, что ты здесь. Что ты хочешь быть со мной. Что прошлое можно простить. — Я никогда не прощу себе, что уехал тогда, — голос Намджуна сорвался. — Что оставил тебя. — Но ты вернулся, — перебил Сокджин. — И это главное. Мы смогли пройти через все. Простить прошлое расставание. И теперь счастливы. Мы снова учимся любить друг друга. Так же безумно, как в юности. Только теперь мы взрослые. Мудрее. Сильнее. Юнги кашлянул, привлекая внимание. — На правах старшего, — сказал он, и голос его стал серьезным, — хочу дать несколько советов. Намджун, если ты когда-нибудь еще раз обидишь моего младшего брата, я лично выслежу тебя и... ну, ты понял. — Понял, — кивнул Намджун. — И Чонгук, — Юнги повернулся к младшему альфе, — перестань бояться. Жизнь слишком коротка, чтобы прятаться от того, что чувствуешь. Если любишь — скажи. Если боишься — преодолей. Иначе потеряешь, и потом всю жизнь будешь жалеть. Чонгук сглотнул, кивнул. — Вот это да, — Сокджин внезапно рассмеялся, утирая выступившие слезы. — Мудрость от кошко-мальчика. Юнги, может, тебе самому найти кого-то? А то умрешь в одиночестве, окруженный книгами и оружием. — Ах вот как? — Юнги прищурился, и на губах его заиграла ехидная усмешка. — Между прочим, я уже давно выполняю план по завоеванию одного прекрасного человека. Тишина. — ЧТО?! — хором вскрикнули Хосок и Сокджин. — У тебя кто-то есть?! — Хосок подскочил. — И ты молчал?! — Не молчал, — пожал плечами Юнги. — Просто не считал нужным афишировать. Пока рано. — Кто?! — потребовал Сокджин. — Юнги, немедленно говори! — Не скажу, — усмехнулся тот. — Узнаете, когда придет время. — Ты... — Сокджин бросил в него подушкой. — Невыносимый! Напряжение разрядилось, и все рассмеялись. Атмосфера снова стала теплой, легкой. Они продолжили разговаривать — уже о других вещах, делились планами, шутили. Но что-то изменилось. Стали ближе. Честнее. Открытее. Чонгук встал, пробормотал что-то про свежий воздух и вышел на веранду. Дождь почти закончился, превратился в мелкую морось, что оседала на коже прохладной пылью. Воздух был влажным, напоенным запахом мокрой земли, озона, сырости и травы. Чонгук прислонился к деревянным перилам, закрыл глаза, вдохнул полной грудью. Голова кружилась — не от алкоголя, нет. От всего услышанного. От историй Юнги и Сокджина. От их боли, их силы, их умения преодолевать. И от осознания того, что он сам творит со своей жизнью — бежит, прячется, боится. — Тяжелый вечер? — голос Юнги заставил его вздрогнуть. Чонгук обернулся. Юнги стоял в дверях, держа в руках чашки дымящегося чая. Сокджин был рядом с ним, закутанный в плед, обнимая себя за плечи. — Можно сказать и так, — ответил Чонгук. — Хочешь поговорить? — Юнги протянул ему чашку. Чонгук взял чай, но не пил. Просто держал, грея ладони об горячую керамику. — О чем тут говорить? — О том, что гложет тебя изнутри уже неделю, — спокойно ответил Юнги, присаживаясь на широкие перила веранды. — О Тэхене. О том, что происходит между вами. — Ничего не происходит. — Ложь, — мягко вмешался Сокджин, устраиваясь рядом с Юнги. — Малыш, мы не слепые. Мы видим, как ты смотришь на него. Как он смотрит на тебя. Видим, что вы оба на грани срыва. Это напряжение можно резать ножом. — И что? — Чонгук развернулся к ним, и в его голосе прорезалось отчаяние. — Что мне делать, Джин? Я же сам от него сбежал! Сам отверг, сам разорвал связь! Я не имею права теперь приходить и говорить: «Прости, я был идиотом, давай вернем все назад». — Почему? — спросил Юнги. — Почему не имеешь права? — Потому что я его разрушу! — выкрикнул Чонгук, и его голос сорвался, эхом отразился от озера. — Потому что я разрушаю все, к чему прикасаюсь! Я монстр, Юнги! Я убиваю, калечу, ломаю! Какое право я имею тащить его в свою жизнь?! — Чонгук, — Сокджин шагнул ближе, положил руку на плечо альфы. — Ты не монстр. Ты человек. Со своими ошибками, страхами, болью. Как мы все. — Я боюсь, — прошептал Чонгук, и это признание далось тяжело. Он опустился на скамью, уронил лицо в ладони. — Боюсь, что если я впущу Тэхена обратно, если мы снова станем близки... то я потеряю его. Как теряю всех. — А если не впустишь, — тихо сказал Сокджин, присаживаясь рядом, — то потеряешь точно. Только медленнее. Мучительнее. Он убивает себя таблетками, Чонгук. Каждый день. Я вижу. Дозы растут. Зависимость усиливается. Скоро он станет зависимым окончательно, и вернуть его будет невозможно. — Что мне делать? — голос сломался окончательно. — Господи, что мне делать? — Поговори с ним, — Юнги присел с другой стороны от Чонгука. — Честно. Без игр, без масок, без страхов. Скажи, что чувствуешь. Скажи, что боишься. Дай ему право выбора — остаться или уйти. Но дай знать, что дверь открыта. — Я люблю его, — прошептал Чонгук в ладони. — Так сильно, что это сводит с ума. Я ненавидел его, злился, хотел причинить боль — и все это время просто любил. Как же так, Юнги? Как так получилось? — Любовь не всегда приходит с оркестрами и розами, — грустно улыбнулся Сокджин. — Иногда она приходит через боль. Через ярость. Через отчаяние. Но от этого она не становится менее настоящей. Иногда самая сильная любовь — та, что прошла через огонь и выжила. — Ты его истинный, — добавил Юнги. — Связь может быть разорвана, метка может исчезнуть, но суть не меняется. Вы созданы друг для друга судьбой, генетикой, Вселенной — называй как хочешь. И это либо величайшее благословение, либо проклятие. Зависит от того, что вы с этим сделаете. — Я не хочу его потерять, — выдохнул Чонгук, поднимая голову и глядя в темноту, где сквозь морось проступали очертания озера. — Тогда не теряй, — просто сказал Юнги. — Иди и скажи ему это. Сегодня. Сейчас. Пока не поздно. Они сидели втроем молча, под негромкий шум стихающего дождя и шелест листвы. Где-то вдали ухнула сова, её зов пронзителен и одинок. Озеро за туманом дышало прохладой, посылая влажные порывы ветра. А в груди Чонгука разгоралось пламя — не разрушающее, не обжигающее. Согревающее. Пламя решимости, надежды, любви. Но Чонгук не знал, что внутри домика, прижавшись спиной к деревянной стене рядом с приоткрытым окном, стоял Тэхен. Стоял и слышал каждое слово. И на его щеках блестели дорожки слез.

● ● ●

Над резиденцией Воронов висит полная луна, заливая лес призрачным серебром. Дождь прекратился, оставив после себя только запах мокрой земли, сырой коры и опавших листьев. Воздух чист и холоден, словно выстиран ливнем. Где-то вдалеке ухает сова, и этот звук разносится по лесу, напоминая о древности этих мест, о том, что деревья помнят больше, чем люди способны забыть. Чонгук стоит на веранде дома, глядя на звездное небо. Руки в карманах куртки, дыхание превращается в белое облачко пара. Он не знает, зачем вышел — может, чтобы остыть после душных стен охотничьего домика, где все спят, укрывшись пледами у камина. А может, он ждал. Просил у Луны помощи, ответа. Чего-то, что разрешит эту муку, эту постоянную войну между тем, что хочется, и тем, что правильно. И ответ приходит в виде запаха, который ветер доносит со стороны парковки. Этот запах врезается в грудь, как нож. Чонгук замирает, закрывает глаза и позволяет себе на секунду просто почувствовать. Почувствовать, как внутри что-то сжимается от боли и облегчения одновременно. Чонгук находит Тэхена возле его арендованного мотоцикла. Омега стоит, прислонившись к квадроциклу, и смотрит в темноту. Лунный свет обтекает его силуэт, делая его почти призрачным — часть ночи, часть леса. Он не оборачивается, хотя наверняка слышит шаги Чонгука. — Бегаешь за мной? — с горькой усмешкой спрашивает Тэхен, не поворачиваясь. — Ты же сказал, оно того не стоит. Слова бьют точно в цель. Чонгук останавливается в паре шагов, не зная, что ответить. Тэхен медленно оборачивается, и лунный свет выхватывает его лицо — бледное, усталое, с темными тенями под глазами. Он не плакал. Но выглядит так, будто только что закончил. — Я слышал, — тихо произносит Тэхен. — Всё слышал. На веранде. Про прошлое… И про меня. Про то, кто я для тебя — зависимость. Чонгук чувствует, как земля уходит из-под ног. Он ведь говорил о своих страхах, о том, что боится стать для Тэхена очередной таблеткой. Но тот услышал это по-другому. — Тэхен… — Не надо, — омега поднимает руку. — Не объясняй. Я понял всё. Ты боишься, что я сломаюсь окончательно. Что буду цепляться за тебя, как цеплялся за прегабалин. Но знаешь что? Может, ты прав. Может, я действительно просто заменяю одну зависимость на другую. — Это не так, — Чонгук делает шаг вперед, но Тэхен отшатывается, прижимаясь спиной к рулю квадроцикла. — Тогда почему ты до сих пор трахаешься с Чонхо? — голос Тэхена холодный, но дрожащий. — Думаешь, я не знаю? Думаешь, я не чувствую его запах на тебе? Чонгук замирает. Вот оно. Та граница, которую они оба обходили стороной. И теперь Тэхен переступил через неё, разбивая все молчаливые договоренности. — Я постараюсь ответить на все вопросы, — медленно произносит Чонгук, — но не здесь. Не так. Он подходит ближе, берёт второй шлем с сиденья и протягивает Тэхену. — Составишь компанию? Прокатимся. Ты хотел разговора — я готов говорить. Обо всём. Тэхен смотрит на шлем, потом на Чонгука. Лунный свет вычерчивает острые скулы, полные губы, которые сжимаются в тонкую линию. Наконец он берёт шлем, не говоря ни слова, и надевает его. Чонгук заводит мотор, звук нарушает ночную тишину, и Тэхен садится за ним, обхватывая его за талию. Он не прижимается, как раньше. Его руки лежат формально, холодно. И это ранит сильнее, чем любые слова. Они едут сквозь ночной лес. Мотор ревёт, дорога петляет между высоких сосен, чьи стволы чернеют в лунном свете, словно обугленные столбы. Ветер пахнет влажной хвоей, грибами, прелыми листьями — запахами осени, перешагнувшей свой порог и устремившейся к зиме. Колёса шуршат, фара выхватывает из темноты узкую полоску дороги, а всё остальное остаётся призрачным и далеким. Чонгук чувствует, как постепенно руки Тэхена начинают сжиматься сильнее. Сначала едва заметно, потом увереннее. Он прижимается ближе, и Чонгук ощущает тепло его тела сквозь куртку, его дыхание где-то у своего плеча. Ветер выдувает из головы дурные мысли, оставляя только острое ощущение момента: здесь и сейчас. Дорога, лес, луна и двое, пытающихся найти путь друг к другу сквозь темноту. Чонгук сворачивает с основной дороги на едва заметную тропинку, заросшую по краям папоротником. Квадроцикл подпрыгивает на кочках, и Тэхен крепче обнимает Чонгука, почти вжимаясь в его спину. Через несколько минут лес расступается, открывая небольшую поляну, а на ней — старую, полуразрушенную беседку. Беседка стоит у самого края обрыва, откуда открывается вид на озеро. Когда-то она была белой, но краска давно облупилась, обнажив серое дерево под ней. Резные перила погнулись и потрескались, а плющ оплёл столбы и крышу, превратив строение в часть леса. Половицы прогнили, в некоторых местах виднеются дыры. Чонгук глушит мотор, и тишина обрушивается на них, как лавина. Только где-то внизу, у воды, монотонно квакает лягушка. И этот звук кажется невыносимо громким. Они слезают. Тэхен снимает шлем, встряхивает волосами и медленно идёт к беседке. Чонгук следует за ним, ступая осторожно на скрипучие доски. Отсюда видно озеро и на противоположном берегу огни охотничьего домика, где спят их друзья. — Красиво, — тихо говорит Тэхен, оперевшись на перила. — Как будто мир остановился. Как будто ничего не имеет значения. Чонгук встает рядом, и несколько секунд они просто стоят молча, глядя на воду. — Значит, ты слышал разговор, — начинает Чонгук. — Да, — Тэхен кивает. — Стоял и слушал. Не специально. Просто… не мог уйти. А потом ты начал говорить обо мне. О том, что боишься сделать мне больно. О том, что боишься стать для меня очередной зависимостью. Он оборачивается, и его глаза блестят в лунном свете. — А ты знаешь, Чонгук, что самое смешное? Я действительно от тебя зависим. По-настоящему. Сильнее, чем от любых таблеток. Когда тебя нет рядом, мне физически плохо. Руки трясутся, в груди болит, голова раскалывается. Я просыпаюсь и первым делом ищу твой запах. Если его нет — всё. День пропал. Чонгук чувствует, как внутри всё сжимается. — Тэхен… — Знаешь, почему я начал пить прегабалин? — Тэхен усмехается, но в его улыбке нет ничего весёлого. — Из-за Чимина. Нет, не так. Из-за себя. Потому что я был эгоистичной сволочью, которая любила только себя. Он отворачивается, глядя на озеро. — Чимин любил меня. По-настоящему. Так, как никто не любил. Он был готов на всё. А я… я любил его как брата. Только как брата. Мы спали вместе в одной кровати, но никогда ничего больше этого. Много раз. Но это было неправильно. Голос Тэхена дрожит. Чонгук хочет сказать что-то, но омега продолжает, словно боится, что если остановится, то не сможет закончить. — Он знает правду. И он уехал. В Америку. Сказал, что ему нужно время, чтобы вылечить "синдром разбитого сердца". Он так и сказал — синдром разбитого сердца. И ты знаешь, что я сделал? Начал пить таблетки. Потому что не мог справиться с виной. С тем, что разбил его. Что разрушил единственного человека, который любил меня таким, какой я есть. Тэхен оборачивается, и Чонгук видит слёзы на его щеках. — И вот теперь ты. Ты боишься сделать мне больно. А я боюсь сделать больно тебе. Потому что я не умею любить правильно, Чонгук. Я ломаю всё, к чему прикасаюсь. Чонгук не выдерживает. Он шагает вперёд, обнимает Тэхена, прижимая его к себе так крепко, будто пытаясь удержать от развала. — Ты не ломаешь, — шепчет он в его волосы. — Ты ломаешься сам. И я не дам тебе упасть. Тэхен вздрагивает, обнимая Чонгука в ответ, зарываясь лицом ему в плечо. — Чонхо… — глухо произносит он. — Расскажи про Чонхо. Чонгук закрывает глаза. Вот оно. Час расплаты. — Мы не встречаемся, — тихо говорит он. — Мы просто… спим вместе. Потому что так проще. Потому что он не требует ничего, кроме секса. Потому что это ни к чему не обязывает. Тэхен отстраняется, глядя ему в глаза. — И что теперь? Ты продолжишь с ним спать? Чонгук качает головой. — Нет. Больше нет. Я закончу с этим. Потому что… — Он сжимает челюсти, заставляя себя произнести это вслух. — Потому что я не могу прикасаться к нему, когда всё время думаю о тебе. Тэхен замирает. — Ты серьёзно? — Да, — Чонгук устало проводит рукой по лицу. — Я серьёзно. И это пугает меня до чертиков, Тэхен. Потому что я не знаю, как это — любить правильно. Я ни разу не любил. Никого. Я спал с людьми, трахался, забывал их имена на утро. Это было легко. Безопасно. Он смотрит на Тэхена, и его голос становится ещё тише. — А с тобой ничего не легко. С тобой всё сложно, больно, запутанно. С тобой я чувствую слишком много. И это страшно. Потому что я могу тебя потерять. И тогда мне будет больно. По-настоящему. Тэхен шагает ближе, кладёт ладони на грудь Чонгуку. — Знаешь, почему Сокджин смотрит на нас так странно? — тихо спрашивает он. — Он знает. О метке. О том, что она временная. Он догадался. Чонгук вздрагивает. — Что? — Твоя метка на моей шее сходит, Чонгук. Потому что мы сопротивляемся. Я не знаю. Но она исчезает. И если Чимин узнает, что ты пометил меня… — Тэхен сглатывает. — Он убьет тебя, честное слово. Чонгук чувствует, как мир снова переворачивается. Он не подумал об этом. Не подумал, что временная метка может стать проблемой. Он просто… хотел. Хотел пометить Тэхена, сделать его своим, хотя бы на время. — Но Сокджин молчит, — продолжает Тэхен. — Он не говорит ему. Потому что верит, что мы разберёмся. Что ты не играешь. Что ты… что ты всерьёз. — Я всерьёз, — хрипло произносит Чонгук. — Клянусь, я всерьёз. — Тогда почему ты до сих пор сомневаешься? — голос Тэхена звучит устало, почти обречённо. — Почему до сих пор боишься? Мы оба сломлены, Чонгук. Оба не умеем любить правильно. Но, может, именно поэтому мы подходим друг другу? Два осколка, которые могут собраться в целое. Чонгук смотрит на него — на бледное лицо, на губы, дрожащие от холода и напряжения, на глаза, полные слёз и надежды. И понимает: он проиграл. Проиграл эту войну с самим собой. Он больше не может бежать. Не хочет. — Любить — это страшно, Тэхен, — тихо произносит он. — Я боюсь сделать тебе больно. Боюсь, что стану для тебя очередной таблеткой, очередной зависимостью. Боюсь, что ты разочаруешься во мне. — А ты не бойся, — шепчет Тэхен, касаясь его губ своими. — Просто будь рядом. Мне больно без тебя. Физически больно. Чонгук притягивает его ближе, зарываясь носом в его волосы, вдыхая родной запах, который теперь чист от примеси лекарств. — Я могу дать тебе всё, — шепчет Чонгук, его голос дрожит. — Кроме своего разбитого сердца. Я сам сломан, Тэхен. Я не знаю, как склеить тебя, если даже себя не могу. — Мы починим друг друга, — отвечает омега, касаясь ладонями лица альфы. — Просто дай нам время. Нам обоим нужно время. Нам обоим нужно научиться не бояться. Они стоят в заброшенной беседке, два израненных одиночества, нашедших друг друга в темноте. Они не клянутся в вечной любви, не обещают безоблачного счастья. Они просто перестают бежать. Война между ними окончена, но мирный договор ещё предстоит написать. И сейчас, в тишине ночи, под светом полной луны, с кваканьем лягушки где-то внизу у воды и видом на тихий охотничий домик на том берегу, этого достаточно. Этого достаточно, чтобы начать заново.