Прикоснись к душе

      Он, стараясь успокоиться, массирует виски. Если бы Какаши, тогда еще капитану элитного подразделения АНБУ, сказали, что он будет так нервничать из-за простого разговора с девушкой, причем младше него самого, он бы, наверное, рассмеялся собеседнику в лицо.              У него никогда не было проблем с женщинами. Да, они истерили, закатывали сцены ревности, когда Хатаке вдруг «забывал» о назначенной встрече, но… и отдавались они ему со всей присущей им страстью.              Его любили. Любил ли он?.. Конечно, Какаши был всегда внимателен, заботлив, терпелив, и, возможно, именно такими редкими качествами он цеплял за душу. Правда, эта обходительность так ни разу и не переросла в любовь — всепоглощающую, способную на многое, если не на всё.              На службе ему было не до мыслей. Миссии — вот что его по-настоящему интересовало. И их благополучный исход.              А потом его вдруг определили наставником команды номер семь — можно сказать, списали со счетов. Это подтачивало холеное самообладание, приобретенное за тяжелые годы в АНБУ.              Ученики попались те еще: Наруто просто обезоруживал своей прямолинейностью и твердым намерением стать следующим Хокаге деревни, Саске же сразу показался слишком подозрительным — угрюмое лицо выдавало его с потрохами.              Другое дело — Сакура. Эта девчонка, наматывая длинную прядь розовых волос на палец, глядела только на последнего Учиха. Видно, изо всех сил старалась понравиться абсолютно равнодушному к ней и её искрометной привязанности парню. Впрочем, Какаши любовные игры Харуно не слишком касались, и он предпочел с головой уйти в обучение этих трех неуправляемых детишек.              Ага, как же. Кажется, стрела глупого купидона, такого же розового, как и сама Сакура, немного ошиблась траекторией: вместо безразличного Учихи, желающего только пустой и выстраданной мести, она как назло выбрала Хатаке Какаши, еще и глумливо посмеиваясь над его жалкими попытками или даже сказать — их отсутствием.              Потому что он просто смотрел, как Сакура тянется к Саске, а он её отталкивает. Потому что чуть не опоздал, когда этот подонок решил нанести последний удар. Именно после этого Какаши перестал шутить про свою непунктуальность.              Харуно правда могла умереть! Чем он вообще думал, когда предпочел попросту закрыть еще видящий глаз, игнорируя вопль протеста в собственной душе?              Он ведь так хотел её… обнять, снова произнести эти три заветных слова:              «Всё будет хорошо».              Вот Сакура тянется к нему, и Какаши с мальчишеским нетерпением подвигается ближе, пялится на её губы, трепетно ожидая поцелуя. Но Харуно — скала, Харуно даже не думает о близости, с легкой улыбкой поправляя претенциозный галстук на его шее: у Какаши сегодня важный день — как-никак, инаугурация.              Он больше никогда не наденет галстук, и не потому, что ему не идет — Какаши идет абсолютно всё, — а потому, что он не желает быть задушенным своей же любовью.              Вот у него — день рождения. Какой по счету, не знает: он ненавидит эту разницу в их возрасте. Сакура не разделяет такого пессимистичного мнения: заявляется к нему на квартиру и с самой что ни на есть детской непосредственностью вручает ему коробку с презервативами.              — Я, как врач, рекомендую предохраняться, сенсе-ей, — посмеивается она, совершенно не догадываясь, что немногим после он с небывалым рвением надрачивает мгновенно вставший член, кончая в вовремя подставленную перчатку для правой руки.              Эти воспоминания греют сердце, пока он, сгорбленный и усталый, проверяет бумаги, требующие немедленного рассмотрения. Образ розоволосой улыбающейся девушки не тускнеет — только вспыхивает красным на прикрытых маской щеках.              — Хокаге-сама, Казекаге-сама просит войти, — докладывает Шикамару, отвлекаясь на очередной телефонный звонок: ему теперь постоянно звонят, ведь Какаши в один прекрасный день выгнал всех секретарш, а набрать новых — и главное компетентных — кадров не успел.              И не успеет, если в его кабинете будет копошиться, причесываться, краситься целая толпа непонятных женщин. Другое дело — способные помощники: Нара вот ко всему ответственно подходит, только иногда отлынивает — по привычке.              Какаши кивает, убирая дописанные — неужели? — отчеты в ящик стола. Сейчас думать о Сакуре в высшей степени непозволительно: такая трудолюбивая пчелка, как она, ни за что не простит, если он не явится на собранное по особому делу совещание.              Совещание, состоящее из двух человек.              — Рад приветствовать вас в Деревне Скрытого Листа, — отзывается Какаши, щуря глаза от обилия украшений на сияющей сестре Казекаге: кажется, Темари, пришедшая встречать дорогого братца, ожидает от его визита немного большего, чем оформленное соглашение — возможно, даже негласного разрешения на свадьбу, ведь Нара пока так и не подсуетился предложить ей выйти за него.        «Будто жить вместе не означает начало чего-то нового», — читает Хатаке на хмуром лице девушки.              Какаши тихонько посмеивается: кому-кому, а Шикамару придется сегодня туго. Но он и не из таких безнадежных ситуаций выходил. Да и вообще, неужели Гаара с Канкуро, так сильно опекающие сестру, позволят такому парню, как Шикамару Нара, украсть их сокровище, еще и без свидетельства о браке?              Прикидывая расходы обеих деревень на свадьбу, Хатаке проводит Гаару в зал для специальных совещаний. Казекаге с любопытством, ему и вовсе, как удивленно раздумывает Какаши, не присущим, разглядывает обстановку вокруг.              Посреди вместительного помещения стоит длинный стол для переговоров. Именно за него они и садятся, и Какаши приказывает чего-то ждущим у дверей работницам принести стаканы с водой: Казекаге, несмотря на его немногословность, всегда говорит по делу, и лишить его стакана воды — крайне неуважительно.              Когда в зале остаются только они вдвоем, Гаара вдруг, обессиленный, откидывается на спинку удобного мягкого стула.              — Вы, наверное, уже догадались о цели моего визита… — говорит он устало — почти шепчет, еле двигая тонкими обветренными губами. Какаши весь подвигается вперед, вытягивает руки перед собой, даже порывается встать: не мешало бы помочь Казекаге, состояние которого внезапно сильно ухудшилось. Но Гаара, хмурясь, отчаянными жестами просит не подходить:              — Медики уже оказали мне необходимую помощь. Речь идет об отравлении пока неизвестным ядом… — Какаши, не дослушав, щелкает пальцами — тайный знак, чтобы АНБУ, патрулирующие все выходы из помещения, оставили каге одних.              — Яд? — так же тихо шепчет он, всё еще не до конца уверенный, что их не слышат. Но чувствительный к запаху нос говорит, что никого в радиусе десяти метров не обнаружено, да и чужой чакры не ощущается. Поэтому Какаши с облегчением выдыхает:              — Чисто.              Гаара, отпив глоток, кивает благодарно, пресекая все попытки Шестого хоть как-то помочь:              — Сакура-сан сможет придумать антидот, но… мне неудобно обращаться к медикам Конохи после того, как Канкуро спасли жизнь. Суна и так слишком многим обязана Деревне Скрытого Листа.              Какаши нехотя соглашается: с одной стороны, он был бы только рад помочь Песку, однако еще неизвестно, какие у отравителя цели. Может, он планировал следом напасть и на ирьенинов — как знать, ведь яд не изучен, а работа с ним непосредственно могла повлиять и на медиков.              — Думаю, вы хотите знать, как всё произошло, — прерывает молчание Казекаге, испытующе глядя на него. Какаши действительно желает удостовериться в информации — тем более, если можно услышать всё из первых уст.              — Когда… — Гаара вдруг смущается, прикрывая веки, и Какаши с ужасающей ясностью замечает, насколько сильно тот исхудал: щеки впали, а под красными от наверняка бессонных ночей глазами залегли огромные черные тени — синяки слишком явно вырисовывались на бледной коже лица, выражающего полную сосредоточенность. — Яд подействовал, когда я принимал ванну два дня назад. Всё в строжайшем секрете, знают только Баки-сан, я и Канкуро. Темари не в курсе. Мне стало плохо сразу же: появилась усталость, виски пульсировали, поднялась температура, но я списал это на переутомление. Все симптомы говорили о простом перенапряжении сил, тем более я часто засиживаюсь за отчетами — как, думаю, и вы, Хокаге-сама. Но чуть ближе к ночи стало настолько невыносимо, что пришлось обратиться к ирьенинам. А они сразу в один голос заявили: отравление.              — Не понимаю… как вы добрались до Конохи в таком состоянии? — Какаши и правда не знал, зачем такие жертвы. Если в Суне есть ирьенины и квалифицированные медики, почему Казекаге приехал с визитом?              — Подхватили попутный ветер — песок домчал нас сюда, — с недоброй усмешкой проговорил Каге Песка. — Только вот… яд удалили не до конца.              — Так вам все-таки нужна Сакура? — Какаши не понравилось, как Гаара, приложив руку ко лбу, посмотрел на него.              Неужели подозревал?              Впрочем, Хатаке тоже мало кому доверял.              — Что вы скажете на то, если я предположу, что преступник — кто-то из Госпиталя Конохи? — сверкнув глазами, тихо проговорил Казекаге.              Какаши опасно прищурился:              — Вы на кого-то конкретного намекаете?              Стакан с водой, не выдержав давления, лопается, разлетается на мелкие осколки, которые неприятно колются и жгут исполосованные порезами руки. Гаара смотрит нечитаемо на сжатые в кулаки ладони Шестого и, что-то прикидывая в уме, цедит сквозь зубы:              — В составе яда обнаружилось вещество, которое можно получить только в лаборатории. А, как известно, не во всех деревнях такие лаборатории есть…              — Вы же недавно сказали, что яд неизвестен! — припомнил Какаши, тяжело дыша: нет, не обвинять же Гаара приехал! Ему нужно что-то еще…              — Подождите, Хокаге-сама, я не хочу швыряться пустыми обвинениями. У нас есть еще одно доказательство причастности Листа — дня два назад, как раз перед моим покушением, на территории Суны зафиксировали пребывание двух шиноби из Конохи. Они незаконно проникли в деревню, причем…              — Так чего же вы не приняли мер? Могли бы сразу перехватить их, выведать информацию о возможных отравителях или заказчиках, а потом уже приезжать сюда, — успокаиваясь, выговорил Какаши.              «У них нет явных доказательств, значит дело не продвинется дальше беспочвенных угроз».              Но каково же было его удивление, когда вместо того, чтобы стушеваться и выйти из-за стола переговоров, ведь их разговор давно уже зашел в тупик, Гаара просто проглотил слова в свой адрес, предпочтя возобновить собственную атаку:              — …причем их видели в Резиденции: они околачивались вокруг моей личной ванной комнаты.              — У вас даже личная имеется? — «пошутил» Какаши, желая все-таки перевести диалог в более спокойное русло. — У меня вот всё строят-строят, а достроить не могут…              Но Гааре, видно, было не до смеха:              — Вернемся к делу, — холодно отчеканил он, да так, что Какаши осознал: ситуация патовая. Ему и самому было не до шуток: все факты сводились к тому, что кто-то из Конохи готовит заговор. Но почему именно на Гаару?              — Хорошо, у вас есть еще какие-нибудь зацепки? Может, вам все-таки нужна диагностика?              — В другом случае я бы не отказался, но, боюсь, если мы сейчас будем активно действовать, преступник так и не будет найден — он предпочтет закопаться в песок, дожидаясь, когда представится более удобный случай, — высказал свою мысль Казекаге. Какаши с ним согласился: не время разводить скандал. Нужно всё тщательно обдумать, и уж тогда…              — Мы лишь знаем, что отравитель — или отравители, их могло быть гораздо больше — где-то в Конохе, я прав? И лаборатория… необходимо проверить всех, кто имеет или имел к ней доступ до недавнего времени. Я поручу АНБУ следить за Госпиталем и Медцентром, но вы должны обещать, что не будете самостоятельно чинить расправу, — уколол в больное место Гаары Шестой.              Но Казекаге давно не двенадцатилетний мальчик и, думается, способен к хладнокровным и расчетливым действиям. Поэтому они очень скоро приходят к обоюдному решению: во-первых, обезопасить самого Гаару, а также остальных жителей Конохи — особенно ирьенинов, — удвоив охрану и усложнив процедуру обхода деревни АНБУ; а во-вторых, разобраться с составом яда как можно скорее, ведь вероятность того, что его могут использовать в повторных целях, слишком высока, чтобы забыть о возможных последствиях.              — Было бы неплохо объединить АНБУ Песка и Листа, — выдвигает новую идею Гаара, надеясь на согласие Шестого. Все-таки именно за этим они и приехали: убедиться, что больше подобных ситуаций не произойдет, а объединение двух сильнейших подразделений деревень было бы неплохим решением возникшей проблемы: мало того, что повысится уровень безопасности и защищенности, так еще и потенциальному убийце действовать будет гораздо сложнее.              Какаши раздумывает. Сложно. И крайне трудно всё осуществить, а еще совершенно неясны цели отравителей. Но, чтобы убедить сомневающегося Казекаге в собственной непричастности, он всё же кивает, ставя в уме галочку поразмыслить над этой идеей позже.              Гаара, поклонившись, уходит: он таки добился своего, но Какаши не дает покоя тревожная мысль: «Что, если яд возобновит свое действие?» Ведь он не полностью выведен из крови Казекаге, а значит, есть и малейший шанс, что они не успеют его спасти…              В таком случае он сразу побежит к Сакуре. А та убьет его на месте — тоже сразу, без каких-либо колебаний — за то, что не сказал, не предупредил об опасности, нависшей над Гаарой…              Черт, да она любого спешит спасти, будто её жизнь — лишь разменная монета! Безусловно, он гордится самоотверженностью, с которой Сакура лечит своих пациентов, но не выматывать же себя до не пойми какого состояния!              Хлопая с досады дверью, он буквально влетает в свой кабинет. Шикамару ушел с Темари, предпочтя проводить время в объятиях подруги, а не под плохо отштукатуренным потолком. Зато у Какаши всегда волосы белые, и даже не приходится красить уже седые пряди — шутка, конечно.              Он так и сидит, уткнувшись в отчет. Правда, строчек всё равно не видит — буквы расплываются кривыми черными кляксами на потрепанной бумаге.              «Преступник не найден», — бьется отчаянная мысль, и Какаши, сколько ни пытается, успокоить свое сердце не может. Какое-то липкое неприятное чувство заползает в подкорку размягченного, усталого мозга. Словно он знает этого человека, словно…              …словно ему снова будет больно.              Нет-нет. Он не позволит. Не будет молча стоять — хотя бы с Сакурой. Что бы Гаара ни говорил, Сакура непричастна. Она непричастна…              Можно сколько угодно разбрасываться словами, но цели преступника неизвестны: месть, обида, желание убрать с дороги неугодного деревне Казекаге — тем более, когда он бывший джинчуурики, — что именно способствовало отравлению? А может, всё это — лишь фарс, чья-то неудавшаяся шутка, неудачный эксперимент?              Неимоверно клонит в сон, а ведь на часах всего пять вечера. Но он настолько вымотан, настолько устал от отчетов, принятия важных гостей, разговора с внезапно приехавшим Казекаге, со всеми этими увольнениями, жалобами, проверками в АНБУ, что больше думать уже не в состоянии. Благо, ему доложили, что Казекаге вместе с семьей разместили в хорошей квартире неподалеку от Резиденции, и скорость, с которой Шикамару — а Какаши уверен, что тот только рад стараться ради любимой девушки, — организовал всё это «мероприятие», приятно удивила Хатаке, уже не желающего решать какие-то чужие проблемы.              Ему и своих достаточно: нападение на Казекаге, внезапное желание Сакуры перейти в АНБУ — хорошо хоть Какаши определил её под начальство Ямато, — пьяная Цунаде-сама, которая до сих пор отсыпалась в больнице под строгим и неусыпным контролем Шизуне — и это только малая часть всех тех проблем, преследующих его с самого назначения Шестым Хокаге!              Зря, видимо, он согласился на эту почетную должность…              Окно раскрывается, впуская свободный ветер, что нетерпеливо и жадно сдувает со стола и полок важные бумаги.              — Потом… — шепчет Какаши, не желая закрывать неустойчивые створки. Если по-честному, кабинет просто кричит о капитальном ремонте, но Хатаке всё не до этого — дел слишком много, а Сакура…              Сакура будто ускользает прочь от него — через это окно, подобно счастливцу-ветру.              

***

      

      — Ты опять куришь! — Темари, замечая в кармане дымящуюся сигарету, демонстративно выкидывает её в ближайшую урну и возмущенно сопит, топая ножкой: ну что за парень такой!              Шикамару в ответ кисло улыбается: сбежав из осточертевшей Резиденции, он наивно предполагал, что Темари не будет вопить на всю деревню об их «неудавшихся» отношениях, если таковые, конечно, были.              Но вместо конструктивного диалога или хотя бы молчаливого компромисса миссис «упакуйте меня и увезите на край света, где я буду проводить лучшие минуты своей жизни» просто орет на него, да так, что случайные прохожие, пугаясь, обходят их «взрывную парочку» стороной.              — Может, скажешь что-нибудь в свое оправдание? Почему говорю только я, почему вообще только я пытаюсь что-то изменить?! — Темари очень, очень зла, и её нервная система скоро даст сбой — это видно по широко вздымающейся груди, на которую Шикамару, не в силах отвернуться, пялится вот уже полминуты.              Просто неслыханная дерзость! Темари, кажется, тоже так считает, потому что в аккурат заряжает ему прямо между ног.              — Нечего слюни пускать!              Какая-то маленькая девочка, хватая за руку охнувшую маму, с нескрываемым любопытством наблюдает за сменяющимися на лице пока еще Собаку но Темари эмоциями. Но та слишком занята, чтобы возмущаться, поэтому тащит ленивого на движения Шикамару до самого Ичираку.              Нара не сопротивляется: только хуже будет. Плетется следом, с наслаждением плюхаясь на стул в знакомой с детства раменной.              — Ты уже была тут? — он правда удивлен. «Когда только успела?» — недоумевает парень, видя, как Темари со свойственной ей грациозностью усаживается на соседнее место, делая небольшой заказ.              Получив горячую порцию пельмешек, Темари радостно щебечет с дочерью Теучи-сана, которая не жалеет лишней еды. Шикамару едва не говорит ужасную, перечеркнувшую бы все его старания фразу: «Худела бы лучше», но вовремя затыкается.              Темари красивая. Темари — с золотыми, качающимися на ветру, сережками — очень, очень красивая. И Шикамару, пожалуй, впервые за всю свою жизнь видит в женщине нечто большее, чем просто человека другого пола.              — Темари, я… — он силится произнести что-то важнее простой истины«я люблю тебя»,но слова будто застревают в горле. Все-таки зря он выкурил лишнюю сигарету, переволновавшись из-за приезда Казекаге.              — М? — блондинка поворачивается к нему всем корпусом, и у Нара в груди тянет, отчего парень, цыкая, залезает пальцами свободной от палочек левой руки в карманы брюк — найти, прикоснуться к спасительной сигарете.              Просто прокрутить её, представив, как делает очередную затяжку, а дым, выдохнутый из заранее проспиртованного рта, оседает в сыром осеннем воздухе волнующимися полукольцами. Просто замолчать на мгновенье, на секунду, напряженно всматриваясь в спокойный, не залитый кровавыми пятнами, горизонт. Почувствовать жизнь — каждой клеточкой продрогшего тела.              — …я не смогу не курить, — со смесью сожаления и боли выдыхает он в её участливое лицо.              Образ Асумы-сенсея, тянущегося к пачке, не стирается из идеальной памяти даже с выпитым алкоголем.               Темари смотрит-смотрит внимательно — а потом, забывая о недавней — и, кажется, чересчур короткой — ссоре, накрывает дрогнувшие мужские губы своими жаркими, пухлыми, тоже нуждающимися в поддержке. Шикамару очень, очень умный — подхватывает её за бедра, и из ослабевших пальцев Темари с глухим стуком падают на землю две аккуратные японские палочки.              Занятые друг другом, они совсем не видят, как испаряется из виду смущенный Теучи-сан: пусть Ичираку и его заведение, но он не может взять и выгнать воркующих голубков. Темари с Шикамару, правда, вряд ли подпадают под столь вопиющее описание влюбленных, но старика Теучи это уже вряд ли касается. Ему и без того нужна компенсация за такой «моральный ущерб»: все-таки не каждый день увидишь, как уважаемые, можно сказать, ветераны войны целуются со всей страстью, будто хотят сожрать друг друга…              Будто им обычной еды не хватает. Рамен лучше бы заварили…              Качая головой, Теучи закрывает лавку: эти бедовые всё равно всех посетителей распугали. Скорее б, что ли, поженились, а то терпеть убытки он не намерен.              А Темари как-то не до ворчливого старичка: нежно осыпая поцелуями губы, подбородок, нос вконец обленившегося Нара, который, даже целуясь, инициативу перехватывать не спешит, она недвусмысленно сжимает округлыми бедрами таз своего мужчины. Стул, не выдерживая нагрузки, жалобно скрипит, но разошедшуюся не на шутку Темари это уже никак не волнует: поглаживая напрягшиеся мышцы мужской спины, она вновь приникает к губам Шикамару, который отчаянно стремится не показывать своего возбуждения.              Будто она слепая: молния безбожно трещит, расходясь на тесно прилегающих к упругим ягодицам штанах. Нара закатывает глаза и, пока никто не видит — хотя видят-то как раз все, в том числе и довольная произведенным эффектом Темари, — застегивается обратно.              — Женщина, ты с ума сошла?! — шипит он, резко вставая с места и направляясь к дому. Наивно думает, что она не пойдет за ним? Что ж, да: Темари не любит бегать за надутыми обиженными мальчиками.              Но Шикамару — мужчина. Её мужчина. Поэтому можно засунуть куда подальше свою гордость: если и дальше игнорировать друг друга, стоит дойти до самого интересного, такими темпами они ни за что не поженятся.              Однако Темари не успевает что-то сказать — Нара, так сильно стремясь попасть домой, врезается лбом прямо в плотно закрытую дверь. Ругается сквозь стиснутые зубы.              — Так держать, Темари! — на плечи неслабо давят, вынуждая повернуться к собеседнику лицом.              — Канкуро?! Ты-то тут откуда? — удивляется она, быстро и нервно оглядываясь по сторонам: к черту старшего, где младший?              — Да вот видел вашу пылкую, пламенную… — очевидно, парню не хватает выражений, потому что он начинает пошло передвигать пальцами, имитируя сексуальный контакт.              — Ой, заткнись!              Если Гаара узнает о произошедшем в Ичираку — а он наверняка узнает, если постарается вникнуть в бессвязную болтовню Канкуро, — Шикамару убьют на месте, а её… её сошлют в Суну! Не-ет, она не хочет возвращаться в деревню, там же все девчонки замуж повыходили!              Сейчас Темари как никогда понимает Сакуру: потенциальный жених уходит в непонятное странствие, а на горизонте никого… Ну, может у нее уже кто-то есть, но Темари как-то не до вспыхнувшей любви подруги. У самой теперь проблем прибавилось.              — Не, ну вы меня крестным отцом-то сделаете? Иначе… — кажется, Канкуро нравится действовать ей на нервы: он снова делает пальцами какой-то крюк и строит глумливую рожу.              Иначе-иначе — Темари и сама знает, что будет. Старший братец нажалуется Гааре, который просто девственно чист, раз думает, будто может влезать в её личную жизнь. Сам-то небось развлекается по полной, используя свой статус Каге…              — Со своей новой куклой детей делай! — психанув, уже вовсю кричит она. Канкуро, сразу потеряв весь интерес, переводит смеющийся взгляд на Шикамару, который, улучив момент, прикрывает за собой дверь их совместной квартиры.              — А ну открой! Мне что, на улице ночевать?! — стучит кулаками Темари, обессиленно падая на ступеньки. Что за парни такие? Не могут, что ли, взять дело в свои крепкие руки?              «Ты романов-то поменьше читай», — вспоминает она недавний совет Яманака, которая, усиленно виляя бедрами, привлекала внимание безразличного к её махинациям Сая, как могла.              Слезы тоже особо не помогают — в случае Шикамару тем более. Он ведь вообще ненавидит все эти сопли.              Канкуро помогает ей встать. Отряхивает с опавших плеч несуществующие пылинки, бодро подмигивает: мол, не время раскисать. Еще добьешься.              Она кивает, чуть улыбаясь. Да, никуда этот Шикамару от нее не денется. В конце концов, спрячется в ванной, но у нее есть тайное отверстие — надо же когда-нибудь начинать.              — С-спасибо… — голос всё же дрожит, срываясь на высокие нотки. Слабая? Ничуть. Просто…              …просто она женщина, а женщин, как известно, нужно защищать. А еще от них прятаться бесполезно.              

***

      

      — Как она? — Сакура бережно, боясь спугнуть уснувшую шишо, укрывает ту казенным больничным одеялом.              Она волнуется. Даже работать не в состоянии, пока не убедится, что Цунаде-сама в полном порядке.              — Напилась, а нам с тобой теперь мучиться, — с порога заявляет рассерженная Шизуне, которая битый час принимает всех без исключения пациентов, ибо кое-кто, а конкретно забывшие свое призвание дуры-медсестры, не спешат поднять свои задницы и начать что-то делать. Да хоть горшок вынести из палаты одиннадцать, в которую заселяют преимущественно бедных старичков.              Эти старички — головная боль не только Шизуне, но и Цунаде-шишо. Они нарочно гадят под себя, хотя вполне могут дойти до передвижного «туалета», — так им удаётся получить толику внимания красивых молоденьких медсестер. Но те, как нарочно, наотрез отказываются убирать за незадачливыми пациентами, а без твердой руки шишо они ни за что не сдвинутся с места. Остаётся только срывать голосовые связки на этих недоработниц.              «Хорошо ей», — вздыхает Като и, не желая больше тревожить бедную уставшую женщину, как можно тише прикрывает дверь в кабинет главврача — именно там Сакура предпочла дать отдохнуть напившемуся учителю.              Как только знакомый звук каблуков стихает за дверью, Сакура, проверяя свои подозрения, мигом срывает одеяло с дрыхнущей шишо, больно щипая симулянтку в бок:              — И долго вы прикидываться собираетесь? Шизуне одна не выдержит!              Цунаде потягивается с хитрой ухмылочкой — и тут же, согнувшись над вовремя подставленным тазиком, продолжительно блюет.              — А я будто выдержу… — сипит она между спазмами, глядя на безжалостную Сакуру как можно тоскливее. — Этим бестолочам пора бы уже урезать зарплату!              — Себе урезать не хотите? — угрожающе шипит Харуно в ухо окончательно спившейся женщины.              — Ой, не начинай!              — Я не начинала! Вы… вы меня позорите перед Какаши-сенсеем! Напиваетесь прямо в кабинете Хокаге, благо он не поддался вашим уговорам! — возмущается Сакура, но тазик не отодвигает — совесть замучает, да и постеленные недавно за счет средств бюджета полы не вынесут подобного издевательства.              — Ой-ой-ой, можно подумать, Какаши никого не позорит! Таскается со своей порно-литературой…              — Это — наследие Джирайи-сама! — Сакура осекается, замечая тень на лице шишо. — П-простите…              — Ничего, — словно окаменев, шепчет Цунаде и, вставая с дивана, идет к столу, чуть шатаясь.              Она ведь так и не смогла оправиться после потери лучшего друга. Джирайя не был для нее «всем», как обычно выражаются сплетники на досуге. Но с его уходом из сердца будто вырвали все детские воспоминания: о годах в Академии, их команде непобедимых саннинов и… войне. Словно с Джирайей ушло самое счастливое и беззаботное время, что у них было.              Ей хотелось, до безумия хотелось поговорить, высказать всю накопившуюся боль. Но с кем? Цунаде не любила делиться дорогими ей вещами — а уж тем более своими внутренними переживаниями.              Только один человек мог понять её полностью — если он еще не окончательно превратился в пресмыкающееся. Но плакаться в жилетку Орочимару — последнее, что она будет делать, особенно когда стаканчик-другой крепкого саке еще может приглушить затаенную тоску, медленно расползающуюся по израненным артериям.              — Я так понимаю, ты скидываешь все свои обязанности на нас с Шизуне и сбегаешь к милостивому Хокаге-сама? — поменяв тему, Цунаде в привычной манере складывает руки в замок, нетерпеливо разминая затекшие пальцы.              Сакура с досадой наблюдает за шишо: хруст костяшек действует Харуно на нервы. Ну серьезно, что за ужасная привычка? И этот обгрызенный ноготь на большом пальце…              — За собой следи, — бурчит Цунаде, замечая недобрый взгляд своей ученицы. — Посмотрела бы на тебя в твои пятьдесят… — она спотыкается, вспоминая, что возраст — это самое запретное из всех табу, но Сакура уже услышала достаточно, чтобы теперь нагло ухмыляться, чувствуя свое мнимое превосходство.              — Не переживайте, шишо! Уж в пятьдесят у меня внуки будут, — говорит, а улыбочка так и не сходит с губ.              «Зараза».              — Мужа сначала найди, вертихвостка, — справедливо замечает Цунаде, вспоминая, как недавно видела Харуно в мужском окружении. А ведь это нонсенс!              «Ино на нее плохо влияет».              Сакура куксится: Цунаде-сама всегда давит на самое больное. Ну где ей взять такого, чтобы и готовил неплохо, и не бесился из-за её ночных смен, да еще и любил в придачу?              Вяло кивая весьма повеселевшей шишо, она плетется к выходу из Резиденции. Сложно… никакой личной жизни! Сейчас идея с АНБУ уже не казалась ей такой хорошей и замечательной: все-таки отдыхать тоже надо. Оплачивают ведь людям отпуск? Вот и ей бы взять — хотя бы на недельку…              За мечтами о лучшей жизни она в упор не видит прекрасной погоды. Небо так и манит темными красками: словно какой-то отчаянный художник пытался отразить всю полноту испытываемых им сумбурных чувств. Облаков почти не видно из-за надвигающихся туч, что чувствуют себя полноправными хозяйками вечернего небосклона.              В воздухе пахнет булочками, испеченными в соседней пекарне, и Сакура даже ловит себя на мысли, что последний раз ела вместе с Какаши.              Вместе с Какаши.              — В-вместе… — она осторожно, словно боясь реакции своего тела, прикладывает палец к губам.              Какаши буквально ел с её рук… Внизу живота завязывается тугой узел, и Сакура цыкает, сдувая с покрасневшего лица мешающие прядки.              — Ты чего такая красная? — не ожидая увидеть знакомое лицо, Харуно невольно вздрагивает, понимая, что её застали «на горячем».              Такеши просто излучает оптимизм и сплошную энергию.«Второй Наруто», — усмехается девушка, замечая легкую придурковатую улыбку на его губах.              — Обещала экскурсию, а сама не пришла… Или у тебя с Хокаге-сама общая привычка опаздывать? — подкалывать Такеши, кажется, очень любит. А вот Сакура терпеть не может нарушения субординации, но с такими парнями, как он, подобное кажется обыденным и вполне преодолимым.              — У меня с Хокаге-сама старые добрые узы нерушимой дружбы, — ставит точку Сакура, не желая говорить о личном.              «Будто у тебя оно есть», — влезает в разговор Внутренняя, уже вовсю потирая ручки: она просто обожает использовать «добрячков» в своих целях.              «Может, позовем его на свидание, а?» — выпрашивает, а сама так и норовит выгнать Сакуру из её же собственного сознания, чтобы полностью контролировать ситуацию.              «Он наш кол-ле-га», — отрезает Сакура, не желая продолжать этот бессмысленный «разговор».              «Ой, коллега — не коллега, а Какаши ты еду таскаешь во время работы — и ничего, не мешает!» — обижается Внутренняя, но, так не добившись ответа, решает залечь на дно.              И правильно делает: с Харуно Сакурой спорить бесполезно. Не зря в детстве её обзывали Лобастой: твердый, непробиваемый лоб — залог всякого успеха.              — А экскурсия звучит неплохо, — улыбается она, отходя на один шаг назад от такого же улыбающегося Такеши — на всякий случай.       

      

      — Почему ты решил вступить в АНБУ? — Харуно с интересом посматривает на мужчину, что, периодически здороваясь с другими шиноби, успевает рассказывать ей о подводных камнях этой специфической работы.              — Хотел помогать деревне, чем мог, — пожимает плечами Такеши, ускоряя шаг: кажется, впереди их поджидает очередной кабинет очередного его знакомого.              У Такеши друзей — море, если не океан. И Сакура никак не может понять, как он запоминает все эти имена и клички АНБУ-шников. В конце концов, она восхищается его способностью находить общие темы буквально за «секунду до».              Такеши внушает доверие своим ростом, усиленной, но не заставляющей нервно отшатываться от него жестикуляцией и вообще всем своим уверенным и счастливым видом. Будто он такой единственный и неповторимый.              Сакура за полчаса знакомства уже знает порядка двадцати кличек, в числе которых даже Обжорик (она старается не рассмеяться прямо в лицо этому «безобидному» человеку, но получается до колик в животе плохо); умеет находить собственный индивидуальный шкафчик — правда, дверца в нем еле закрывается, а внутри сплошной хаос, будто и не её это место вовсе; почти успешно разбирается во всех заворотах и поворотах, что они на пару с Такеши раз за разом преодолевают.              И это еще не всё: Такеши, знакомый с Какаши Хатаке по нескольким совместным миссиям, даже рассказывает ей — разумеется, по строжайшему секрету — массу интересных и любопытных подробностей о характере Шестого. Да таких, что Сакура поначалу не верит.              — Не знаю, как сейчас, но он просто ненавидел, когда опаздывали. Наказания разные придумывал, раздражался постоянно, стоило кому-то из отряда забыть точное время сбора на миссию.              — И это наш Какаши-сенсей? — притворно удивилась Сакура. — А как же «Гомэн-гомэн, заблудился на жизненном пути»?              — Не говорил он такого! — посмеивался Такеши, запуская пальцы в непослушные кудрявые волосы и взъерошивая их.              — Тебе Шестого не хватило, что ли? — за своими подтруниваниями они не заметили грозной Норико, которая метала за их спинами яростные, полные ненависти молнии.              — Да она просто… — попытался выгородить Сакуру мужчина, очевидно, уже считающий себя её другом и защитником.              — А тебе задание от твоего любимого Хокаге-сама! — чуть не рыча, накинулась Норико на бедного Такеши. — И чтоб вычистил весь хлам из своего шкафчика, а то смотреть противно!              Откуда она узнала, что творится в священной обители Такеши, Норико предпочла умолчать, но Сакура, не желающая вмешиваться в новую перепалку, и без всяких разъяснений поняла: эта несчастная женщина, сыплющая электрическими разрядами по обе стороны от себя, по уши влюблена.              Оставалось только посочувствовать: Такеши, пусть и был очень внимательным к близким людям и старался им помочь по мере собственных сил, не замечал таких чувств, как искрящая симпатия.              «Зато он не Саске, который предпочел сбежать от тебя, как только представилась возможность», — съехидничала Внутренняя. Что ж, Сакура не собиралась с ней спорить.              Когда Такеши свалил подобру-поздорову, пришлось еще минуту стоять под пронизывающим взглядом Норико — та явно была не расположена к новенькой в их отряде. И Сакура её даже понимала: какая нормальная и уважающая себя женщина будет и дальше мило общаться, когда у нее уводят возможно будущего жениха?              — Насчет Какаши-сенсея… — попробовала начать девушка, но её грубо прервали:              — Почему ты называешь его так? Разве это уважительно по отношению к Главе Деревни?              Сакура аж рот раскрыла: как «так»? Он её сенсей, и она вправе обращаться к Какаши таким образом…              — Привыкла. А Хокаге-сама слишком официально, — нагло ответила она, и сама зная, что лучше бы не перечить: все-таки пока Норико на ступеньку выше по карьерной лестнице.              Да к черту эту карьеру! Она пришла сюда лечить нуждающихся в поддержке шиноби, и никакая ревнивая женщина не помешает ей осуществить задуманное! Тем более, когда сердце при одном упоминании родного имени начинает биться чаще, а ладошки потеют…              Норико ворчит, но замечание не делает: может, ей просто не до ссоры с розоволосой проблемой, а может, она не желает портить отношения с новым членом команды. Хотя Сакура совершенно уверена в обратном, судя по наэлектризованным волосам этой страшной женщины.              — Ямато-сан передал, что ждет тебя у Резиденции. И не смей игнорировать его приказы! — заметив поджатые губы Харуно, пригрозила она. — Если узнаю, что ты и нашего капитана по имени зовешь, мигом отсюда вылетишь…              Но Сакура предпочитает пропустить эти слова мимо ушей: что за хамское обращение и дедовщина? Она не намерена терпеть и не будет! А вообще Ямато для нее просто капитан и ничего больше! Как и Такеши, как и…              Какаши.              «Какаши? Ты дуру-то кончай строить! Думаешь, другие не видели, как ты сидела на скамеечке и кормила его с ложечки?» — сразу встрепенулась Внутренняя.              — Никого я не кормила! — нет, конечно, кормила. Только, когда к тебе даже твое второе «Я» относится с презрением, остаётся оправдываться.              Внутренняя ненавидит ложь и обман, но в этот раз благополучно замолкает: у Резиденции, прислонившись к одному из деревьев, коротает время Ямато-сан. Видимо, он долго ждет, потому что от нечего делать пинает носком сапога бурые, отцветшие свое листья.              Осенний ветерок поддувает в спину, будто шепчет: «Подойди ближе». Сакура, осторожно ступая по шуршащему покрову из листьев, тихонько, боясь спугнуть замечтавшегося мужчину, окликает его:              — Ямато-сан! — и, чуть осмелев, трогает капитана за немного смятую форму АНБУ:              — Вы почаще прислоняйтесь к деревьям — моложе выглядите!              Мужчина смеется — и, оторвавшись от почти приросшего к нему дерева (гены Хаширамы брали свое), треплет растрепавшиеся розовые волосы.              Сакура замирает: пальцы приятно массируют, расслабляют жужжащую голову. Но на ум приходит дурацкое сравнение с Какаши-сенсеем, и тело буквально деревенеет, помня другие… другие движения.              И запах. Более низкий смех.              — Не… не так, — выдыхает она, с усилием отстраняясь: не хочется обижать расстроенного Ямато-сана.              «Что за реакция?» — кажется, Внутренняя тоже ошарашена. Такого не было с той памятной ночи на источниках. Ну как ночи…              — Прости, Сакура, — искренне извиняется мужчина. Он, наверное, обо всем догадывается, но поделиться своими мыслями не спешит. Да и не к чему.              — Я… переделала маску, — тараторит она, боясь и самой догадаться. Понять, прочувствовать на себе заново эту боль.              Нет-нет, она не готова! Ни за что… Чувства — самое сложное, с чем Сакура когда-либо сталкивалась.              — О, хорошо. Слышал, она тебе от Какаши-семпая досталась, — нет, он ничего не понял.              Вдох-выдох, Сакура.              — Да, но пришлось сделать прорези для Бьякуго. Всё же метка на моем лбу должна быть видна даже через маску, — цитирует она Шестого, сама не сознавая.              Ямато улыбается, уловив смену её настроения, но тут же нервно оглядывается на окно кабинета Хокаге.              Неужели боится? Сакуре даже не верится, у Ямато-сана вызывает ужас и страх вид такого расслабленного в своей прокрастинации Хатаке. Ведь, сколько бы она ни заходила, Какаши то пялился на свои пальцы, барабанящие по столешнице (будто думал, что таким образом выглядит сексуально), то в окно смотрел — и почему-то на детей, бегающих, визжащих и мешающих почтенному Хокаге-сама отдыхать работать.              Пока Сакура пропадает в своих мыслях, капитан снова переводит тему — от греха подальше:              — У тебя еще нет татуировки АНБУ, я прав?              Он попадает в точку — причем, в весьма болезненную, ведь Сакура ужасно боится всех этих игл, предназначенных для создания тату. И плевать, что она в общем-то врач.              — Если не хочешь, можешь не делать, — быстро поправляется Ямато, — Хокаге-сама сказал, чтобы ты хорошо подумала над этим. Он знает, что ты… недолюбливаешь тату.              — Ах, Хокаге-сама сказал? — этот Хатаке что, все её секреты за раз решил выдать? Если так, то она, она…              …всем расскажет, как он ненавидит медосмотры.              «Вот бы сделать укол ему в задницу…» — грезит о ягодицах Шестого Внутренняя, даже не краснея. А вот у Сакуры щеки прямо полыхают, отчего приходится кивнуть ждущему ответа мужчине и — сбежать. Подальше от соблазна зайти в Резиденцию «на минуточку».              — Извините, дела! — кричит она, уже заворачивая в жилой район.              «Лучше отмазки не смогла придумать?» — возмущается Внутренняя.              А Сакуре как-то не до препирательств. Сейчас всё, что она может, это плюхнуться на диван в собственной ненавистной любимой квартире и — поспать пару часов.              Потому что организм банально требует отдыха. А лишать его такого удовольствия она уже не в состоянии.              

***

             — Чего не танцуешь? — внезапно подобревшая Норико толкает её локоть, призывая к всеобщему хаосу. Сакура же еще склонна взвешивать каждое свое решение, в отличие от окончательно двинутой сокомандницы: та, отчаянно вихляя бедрами, совершает что-то явно за восемнадцать плюс, двигаясь в такт музыке прямо на столе.              — Таким способом Такеши не приворожишь, — осуждает Харуно затеянное знакомой. — Только отпугнешь…              — ПЛЕ-ВАТЬ! — Норико и правда безразлично чье-либо мнение: несмотря на раздевающие, похотливые взгляды мужчин за столом, пьющих какую-то дрянь, она вливает в себя еще пол-литра алкоголя.              Оглядываясь на окружающий её хаос, Сакура не понимает одного: что она вообще тут забыла? Напиться, забыться, потрахаться — это точно не про нее. Особенно, если это случается на спешно организованной вечеринке в честь — догадайтесь — решения объединить АНБУ Песка и Листа.              Её буквально выдернули из теплой постели, наспех сделав мало-мальский вечерний макияж и вырядив в чересчур облегающее бедра и талию платье. И Харуно начинала серьезно злиться.              Хатаке, видимо, совсем там делать нечего, кроме как закатывать веселье на ночь глядя. И ведь самого на таком знаменательном «событии» нет — Сакура бы точно заметила его, будь он и правда тут. А теперь…              Что — теперь?              — Пить, гулять, веселиться! — сметая всё на своем пути — в том числе и стол, на котором, стягивая с себя «лишнюю» одежду, извивается Норико, — Такеши валится прямо на пол, щедро залитый не устроившим кого-то спиртным.              «Ну и команда», — подводит итоги Сакура, лицезрея шоу и, в частности, отрубившегося Такеши.              Она не успела подбежать к напившемуся мужчине, как его придавила чья-то нога. А потом и переступила.              Да-а, в АНБУ умеют веселиться — в этом она смогла убедиться собственными глазами. И, кажется, теперь становилось понятным отсутствие Хокаге на столь грандиозной пьянке.              Кто вообще, находясь в здравом уме, захочет быть живым свидетелем этого бедлама?              Но людей, вопреки представлениям Сакуры, было много. Кто-то пил с друзьями и сослуживцами, вспоминая былые сражения, кто-то храпел в уголочке, предпочитая быть подальше от эпицентра событий. Многие танцевали, и некоторые даже отлучались в специальные, мать их, комнаты.              Ей, может, тоже хотелось — только никто не предлагал.              — М-м, что за шампунь? — Сакура даже зло усмехается: Хатаке, дурацкие у тебя шутки. Кроме Какаши, никто бы не посмел и пальцем тронуть её волосы. Ну, она на это очень надеется.              — Не смешно.              Он же прекрасно знает, что она пользуется тем же шампунем, что и его дорогой песель. Чертов Паккун! И зубная паста у них теперь одинаковая…              — Осторожнее, Харуно, осторожнее. Предупреждал же…              Она поворачивается к нему с твердым желанием убить и закопать где-нибудь под Госпиталем, и мерзкая улыбочка Ронина только способствует этой затее.              — Мы ведь теперь одна команда, — заканчивает он, но отходить не спешит. Нарочито медленно разводит руками и кривит губы, будто сам не ожидает увидеть её здесь.              Сакуре не по себе. От его презрительного, безразличного взгляда становится так паршиво, что она невольно проводит параллель с Саске.              Он ведь никогда не смотрел на нее с благодарностью. Ну, может, только после последней битвы с Наруто…              Но этого недостаточно. Ей — недостаточно.              — Одна команда? — черт, похороненная под слоем пепла любовь к Учиха Саске по-прежнему отзывается болью в висках. Кажется, у нее припадок: истерический хохот глушит подкатывающие к пересохшему горлу рыдания, заставляя помутившийся взгляд опуститься на бутылку — виски, коньяка? — в руке Ронина.              Тепло… тепло — вот что избавит от дрожи в коленках и сжатых до посинения ладонях.              А она ведь наивно думала, что справилась! Что ей не нужна помощь!              Как вообще после такого можно оправиться, как можно решиться лечить шиноби с психологическими травмами, когда у самой с головой не всё в порядке?!              Занятая самокопанием, она не сразу чувствует мужские руки, трясущие её за усталые, поникшие плечи. Прикосновения обжигают, пуская электрические заряды по коже, и Сакуре вдруг приходит в голову, что она снова ничего не может. Ни на что не способна.              — Не вспоминай его. — Ледяной голос не отрезвляет, не приводит в чувства. Но, кажется, этот мужчина напротив понимает, осознаёт, о чем втайне ото всех она переживает, что всё еще лелеет в глубине души…              «Это предательство. Предательство по отношению к Какаши», — каждый раз бьется в опустошенной голове назойливая мысль, стоит ей вспомнить об Учиха Саске. Дура, она не смогла до конца отпустить его, а сама — прекрасно это осознавая — почему-то бесилась, когда застала Хатаке в кабинете с Азуми.               Но что было у нее — и что у Шестого Хокаге? Что было у нее, когда она не замечала никого, кроме Саске? Саске, Саске, Саске! Почему опять всё крутится вокруг него? Почему весь её долбанный мир крутится вокруг него?              Наконец-то — злость. Она выплескивается, набранная до краев, и Сакура даже с наслаждением присасывается к горлышку бутылки, которую ей, мрачный, передаёт Ронин. Он почему-то всё еще стоит перед ней, смотрит осуждающе, но не отходит.              Она бы на его месте оставила дуру себя в покое — вместо этого пронизывающего взгляда.              Алкоголь затуманивает последние мозги. Сложно соображать, когда в тебе столько убитых надежд. А еще сложно, потому что чувствуешь близость другого — кажется, тоже поехавшего — мужчины.              Ронин, задумчиво поглаживая кожу на её щеке, очевидно, желает очутиться где-нибудь подальше ото всех забот, которые почему-то переложили на его мужские плечи. Но Сакура хоть чуточку хочет побыть эгоисткой: прижимаясь к источнику тепла, она с остервенением прикусывает чужую нижнюю губу и, будто очнувшись, нежно всасывает её в знак извинения.              Он пахнет по-другому: не как вечно отстраненный Саске и не как Какаши, пусть о нем по-своему больно вспоминать. Почему, когда она ничего ему не обещала, хочется взять и утопиться в выпитом алкоголе, предварительно прополоскав с хлоркой рот?              Ронин принимает игру, заключая её в объятия — они становятся даже нужнее поцелуя. Сакуру по-прежнему знобит, и она начинает думать, что заболела, когда язык мужчины раздвигает её губы, с которых уже спали блестки и видимый лоск, и обжигает нёбо. Оглушающая сознание, музыка отпечатывается в ушах всплеском эмоций, которые Сакура уже не в силах подавить и сдержать.              Становится больно: руки, сжимающие её плечи, царапают лоскутки кожи, не покрытые спасительной тканью развратного платья. А язык… её язык будто горит, полыхает, переплетенный с чужим языком, что явно ведет в их сумасшедшем танце.              Через силу, но она все-таки разрывает ставшие удушающими объятия. Бежит, спотыкаясь, через весь зал, под улюлюканье пьяных в стельку АНБУ-шников.              Страшно.              Она хочет домой: нет, не к маме. Та точно будет ругать.              К Хатаке.              — Сакура?! — её, падающую, ловят у дверей в здание мягкие женские руки. Югао — та обязательно поможет, спасет, донесет до кровати…              И правда: её куда-то несут, перепрыгивают с крыши на крышу. Харуно отстраненно думает, что, наверное, тяжеловато тащить её через всю деревню.              Югао ничего не говорит, и Сакура понимает, что они находятся у дверей её квартиры только по взволнованному, срывающемуся мужскому голосу:              — Спасибо.              Это… Хатаке? Нет, не он — голос слишком взбудораженный, у него такого не бывает… Какаши всегда предельно спокоен и расслаблен.              Это не он…              — Я сам, — и снова эти резкие нотки. Что Югао такого сделала этому непонятному человеку? Почему…              …почему он злится?              Впрочем, Сакуру поднимают чьи-то теплые руки, затаскивая в дом. Где незнакомец берет ключи, неизвестно — может, он вообще маньяк, сейчас усыпит её бдительность, а потом…              Дура, у нее и бдительности-то никакой нет. Так, цепляющееся за рукав чьей-то уютной водолазки сознание.              — Вам и самому надо отдохнуть, — слышит Сакура, но не придаёт какого-либо значения словам Югао Узуки. Конечно, та тоже волнуется, но не так, как этот странный мужчина, орудующий у нее на кухне.              Ей приносят стакан воды — теплый, он греет, и пальцы, не выдерживая нагрузки, сами разжимаются.              — Черт! — она также слышит, как кто-то ругается, собирая осколки от некачественной посуды.              — Я… потом разберусь, — шепчет, еле передвигая истерзанными в поцелуе губами. Чувствует на себе полный сострадания и приглушенной ревности взгляд.              — Ложись лучше.              Её укрывают одеялом и чуть ли не насильно раздевают до белья. Но Сакуре как-то не до собственной стыдливости: она даже глаза открыть не в состоянии, предпочитая ощущать на своей оголенной коже мужские руки.              Совсем не чужие. Заботливые. Теплые.              Одеяло тоже греет, но не так. Не по-родному.              — Сакура, — от звука этого голоса всё внутри натягивается до предела, и она поджимает замерзшие пальчики на ногах. Их тут же отогревают, растирая быстрыми движениями ловких длинных пальцев. — Спи. И… не думай ни о чем.              Легкий поцелуй в приоткрытый из-под одеяла лоб — и Сакура растекается счастливой сонной лужицей. Её замуровывают в это толстое покрывало из её грез и мечтаний и — уходят, скрипя пружинами кровати.              На кухне гремят — кажется, этот человек нашел припрятанную «на счастье» бутылку крепкого спиртного. Сакуре хочется крикнуть ему: «Это мое!», но она проваливается в сон, не успев ничего сказать.              Не успев сказать банального: «Спасибо».