Прикоснись к душе

      Она еле-еле продирает глаза, комкая чересчур жаркое одеяло — под слоем качественной ткани ощущаешь себя, как запеленатый младенец. Но всякие постельные неудобства Сакура как-нибудь стерпит.              Вопрос, как теперь забыть всё то дерьмо, что она успела напридумывать и, что в разы ужаснее, реализовать по пьяни?              Сакура никогда не отличалась стойкостью к алкогольным напиткам. При её периодически бунтующемся внутреннем Я лучшим решением было бы и вовсе отказаться от их употребления, но…              Но она как обычно не подумала. Разозлилась на себя за неспособность забыть мрачно-недовольное лицо Саске-куна — и, раздраженная и уже не контролирующая себя, свои эмоции, просто засосала первого попавшегося на глаза мужчину.              Браво, Харуно. Большего от тебя никто и не ожидал.              Голова не болела — она раскалывалась. Адски. И спешное, оттого и безрезультатное, массирование висков никак не утоляло маниакальное желание побиться головой о ближайшую стенку.              Потому что так облажаться могла только она.              Кто, спрашивается, тянул Харуно Сакуру на столь «героические» подвиги? Может, её заставляли идти в клуб, пить там до посинения, танцевать, целоваться с человеком, который ей и припоминался-то сейчас смутно?              Обычно она после таких жарких тусовок топала в Госпиталь и погружалась в работу со всем трудовым энтузиазмом. Лечила стариков, то и дело норовящих шлепнуть по ягодицам (к счастью, эта «тенденция» в последнее время сошла на нет — никто не хотел связываться с кулаками Харуно Сакуры), ставила диагнозы, предварительно изучив вдоль и поперек историю болезни пациента, возмущалась, почему до сих пор не поменяно постельное белье, и при всем при этом еще и бодренько шагала в операционную, ставшую ей чуть ли не вторым домом.              Однако сегодня, кажется, ей точно не встать: тело просто ломило, и Сакура чувствовала, как кости натужно хрустнули, стоило перевернуться на другой бок.              Ой, лучше бы она этого не делала.              По сравнению с жутким похмельем, спящий в её (!) кровати Шестой Хокаге виделся Сакуре воплощением всех её страшных кошмаров. И нет, не потому, что она боялась возможных последствий. Как раз наоборот.              Просто Какаши, тот Какаши-сенсей, защищающий и оберегающий её, словно она ему дочь родная, лежал совсем рядом, с ней, а его лицо…              Боже, его лицо.              Сакура, смущенная, отворачивается от мужчины, развалившегося на другой половине кровати, и продолжительно, просто непозволительно долго смотрит в потолок. Тот, кстати, чернеет — плесень, чтоб её.              «Какаши без маски, Какаши без маски…» — Внутренняя ликует и улюлюкает, уже вовсю размахивая своими постыдными труселями. Надо сказать, они у нее очень, очень дорогие — не то что у Сакуры.              А Хатаке посапывает себе, обнимая подушку — её, между прочим! На своей лежит его голова.              Он очень красивый — она ведь это уже говорила? Сакура никогда бы не подумала, что Какаши может быть таким — источающим волны сексуальной энергии, оставаясь при этом до невозможности милым. Расслабленным.              Домашним и мягким, как это одеяло.              Его подбородок чуть касается наволочки, а рот приоткрыт так, что Сакура только и делает, что пялится на его губы, не в силах заставить себя подняться с кровати. А Хатаке будто нарочно стонет сквозь сон, блаженно улыбаясь.              И что ему такое снится?              Сакура фыркает, но все-таки приподнимается на локтях — осторожно, боясь разбудить наверняка уставшего мужчину. Какаши очень чуткий и может проснуться буквально от малейшего шороха. На миссиях он часто вообще не спал, а если и дремал, то всё равно улавливал одним ухом их с Наруто перешептывания.              Внезапная мысль, прилетевшая в еще не проснувшийся мозг, ошпаривает, не давая взвесить ситуацию:              «Они же не переспали?»              Нет-нет-нет. Она просто не могла напиться до той кондиции, когда не помнишь, был ли у тебя секс.              К счастью, Внутренняя мгновенно «успокаивает» начинающую нервничать Сакуру, предварительно нацепив на себя бесстыжую трусы:              «Если бы у вас он был, ты бы не смогла забыть его. Это же секс с ХАТАКЕ!»              Ну да, действительно.              Она щурится, закрывая лицо от солнечных лучиков: шторы слишком плохи, чтобы хоть как-то выполнять свою единственную задачу. Невольно бросает любопытный взгляд на Хатаке — тот весь утыкан бликами от начинающего определенно наглеть Солнца.              Прячет улыбку в простыни. К слову, ткань пахнет им — теплотой, шуршащей бумагой и, как ни странно, алкоголем.              Кажется, Сакура начинает понимать, кто опорожнял в гордом одиночестве её склад всевозможных бутылок.              А в одеяле кто-то усиленно копошкается, мешая ей нормально думать и функционировать.              — Я всё Какаши расскажу, — хитрая морда появляется между ними с Хатаке, и Сакура недовольно замечает, что борзый песель аж светится от осознания собственной значимости — разделил непрописанных супругов, понимаете ли.              Ой, Паккун, было бы что рассказывать. А её утренние подглядывания за этим соней-засоней не считаются. Сам виноват: залез в кровать без спроса — будь готов к последствиям.              — Цыц, а то будешь у меня кости неделю грызть! — шипит на неожиданно притихшего пса, с опаской оглядываясь на Какаши в импровизированном коконе из мягкого одеяла. Хотела бы она очутиться так же близко…              Нет.              Мотая головой, будто в голове от этого что-то прибавится, Сакура аккуратно надевает тапочки, но таки касается неотапливаемого пола голой пяткой. Ругаясь под нос, топает на кухню, по пути открывая просвечивающие всё и вся шторы. И ведь не тюль, а купленная недавно ткань.              В её квартирке, кажется, всё просит капитального ремонта. И это касается не только штор и сумасшедшего счетчика на воду.              «Даже в душе не попеть!» — возмущается Внутренняя, покорно заглатывая таблетку от похмелья, найденную Сакурой в верхнем шкафчике. Если б это «чудодейственное средство» еще могло помочь сильной мигрени…              Благо, стакан воды Харуно подать себе в состоянии.              Жадно глотая холодную минералку, она наконец может спокойно вздохнуть: ни тот несчастный ошибочный поцелуй, ни весьма привлекательный факт присутствия Хатаке в её скромном жилище не способны вывести её из устоявшегося душевного равновесия. Наверное, поэтому Сакура с самым что ни на есть независимым видом двигается в сторону ванной, захватывая чистое полотенце, и даже, что совсем удивительно, ни разу не оглядывается на лохматое чудо в кровати.              И нет, это не Паккун. Этот проглот просто не заслужил столь лестного звания. Пусть вон свою колбаску ест — Сакура за нее и похвалила продавщицу раз пятьсот, и заплатила — какая несправедливость! — вдвое больше.              Ибо льстить — удел песеля, который, паразит такой, сел на бедную шею Харуно и лапки свесил. Наслаждался процессом, гаденыш.              Она смело стаскивает с себя пижаму, однако дверь на всякий случай захлопывает. Ну так. На всякий. Кто знает: может, Хатаке извращенец настолько, что не побрезгует и в ванну залезть?              Фу, ну и мысли у тебя, Сакура. Пора бы уже привыкнуть к тому, что Какаши истинный джентльмен.              «Не то что твой дрянной Саске», — укоряет её Внутренняя. И знаете, Харуно полностью с собой согласна.              Кто защищал её, когда Учиха бросил их с Наруто? Может, она сама, не способная даже на элементарные вещи?              Какаши незримо присутствовал в её жалкой жизни и, кажется, покидать это отнюдь не прекрасное место не собирался. По крайней мере, в ближайшие лет двадцать.              И… она привыкла. К хорошему вообще быстро привыкают. А к такому бескорыстному человеку, как Хатаке Какаши, испытывают определенные чувства — Сакура замечала, как смотрят на Шестого девушки с 18 до 40.              Так, будто Какаши — это Саске-кун. Нет, центр их долбанной маленькой Вселенной.              Сакура не убегала от проблем — она не могла двинуться с места, стоило попасть в ситуацию, далекую от её комфорта и спокойствия. После Саске и их общего разочарования все силы она тратила на больницу, изучение медицинских техник и… всё. Порой у нее возникало чувство какой-то опустошенности, безразличия ко всему, но Сакура легко отмахивалась от него, давно для себя решив, что тратить время впустую за бессмысленными рыданиями она не будет.              У нее даже появилась цель — помочь шиноби, которые могли сделать этот мир лучше, как банально бы это ни звучало. Ведь сама она ничего особого из себя не представляла — так, какая-то девчонка с эфемерной мечтой об искренней и счастливой любви. Будто Саске-кун мог дать ей то, чего она больше всего хотела и жаждала.              Однако она потеряла шанс. Но сдаваться не собиралась, и дело было уже не в Учихе, ушедшем из деревни так… вовремя?              Просто Сакура наконец поняла, за чей жилет надо хвататься — и крепко, надежно, чтоб не вырывался даже.              Потому что Какаши Хатаке — тот человек, в поддержке которого она до сих пор нуждалась. И как помешанная пряталась от него в душе, боясь показаться ему.              Все-таки это очень смущало. А то, что он переодевал её вчера, видел всё, доставляло какое-то странное удовлетворение, липким узлом завязывающееся внутри.              Внизу живота горело — Сакура ничего не могла с собой поделать.              А вот это уже вызывало определенные опасения. Не могла же она…              Страх влюбиться снова не в того человека подстегивал закончить всё как можно скорее. Выгнать Хатаке, почему-то до сих пор прохлаждающегося у нее в спальне, прочь, повернуть ключом в надежном замке и выплакаться уже наконец.              Правда, он не сможет подставить свое плечо. Не утрет противные ей самой слезы. Не… отдаст жилетку, как когда-то давно: Сакура тогда еще ревела, как не в себя. И из-за чего?              Сейчас она уже и не помнила, по какой причине. Впрочем, это было неважно. Гораздо важнее — выпнуть Какаши за дверь. Да, она так и сделает…              С твердым намерением избавиться разом от всех проблем она с гордо поднятой головой таки дефилирует мимо зевающего Паккуна.              Его, кстати, выгнать бы тоже не помешало. И в холодильнике еды сразу больше станет.              Дергает одеяло на себя — и никого не обнаруживает. Черт бы побрал этого Хатаке! Свалил потихоньку, пока она в душе прохлаждалась!              «Ты что же, не рада?» — сарказма Внутренней не занимать. Спасибо и на том.              Нет, не рада. Она в бешенстве!              Но Хатаке на то и Хатаке, что рушит её настрой в одну миллисекунду:              — Тебе зеленый или черный?              Ох.              Какаши в фартучке, ловко повязанном вокруг его безбожно узкой талии, — такой забавный, что без смеха не взглянешь. Только вот Сакуре не до шуток: она замирает, ловя, запечатлевая чарующий момент.              Он ждет ответа, а она воздух глотает открытым ртом. И боится, да — что эта «домохозяйка» уйдет, сварив ей тарелку овсяной каши.              «Глупая», — проносится в голове у улыбающегося мужчины, но Сакура не может услышать его мысли. К сожалению.              Приходится брать ситуацию в свои руки:              — Зеленый, помню, — он и правда не забыл, какой чай она предпочитает. Как же, забудешь тут, когда от нее за километр заваркой пахнет.              Приятно, кстати.              А Харуно чуть лужицей по полу не расплывается — и улыбка дурацкая, как у Наруто, от уха до уха. Светится аж.              Счастливая.              Довольно ведет носом, втягивая ноздрями аромат с кухни. И шмыгает за предусмотрительно накрытый стол — кушать, подайте-положьте.              Какаши сам не замечает, как бежит к плите ставить чайник. С Харуно до мурашек волнительно и всегда как в первый раз. Он чувствует себя сейчас таким мальчишкой.              Сакура, он интуитивно догадывается, очень похожа на его мать. Какаши знал только отца, а маму — лишь по отдельным снимкам, кадрам из жизни Сакумо Хатаке.              В Харуно, как бы она ни показывала свой взрывной и временами буйный характер, чувствуется это тепло, эта забота, материнская поддержка.              Боже, он ведь всерьез хочет детей от Харуно Сакуры!              — Овсянка? — она куксится и выглядит сейчас как ребенок. Но Какаши знает — под детской непосредственностью прячется, скрывается большой, просто громадный потенциал. Вот и не препятствует её хотелкам.              Да хоть гречка, настолько он воодушевлен.              Сакура уплетает приготовленное за обе щеки. Видно, давно не ела так хорошо. Нормальные люди вообще всегда так питаются, но, кажется, у Харуно другое мнение на этот счет.              А переубеждать её себе дороже.              — П-прости за вчера, — от волнения она даже заикается, обращаясь к нему достаточно неформально. И, не желая чувствовать неловкость, запихивает в рот одну ложку за другой. Давится.              Будто её ярое отрицание заставит Какаши внезапно подобреть.              Нет уж, он не собирается потворствовать этим беспорядочным пьянкам.              Сакура с ним в корне не согласна: ей хватает и одной зависимости. Алкоголь? Да, было пару раз…              Но не больше! Она не какая-нибудь беспробудная пьяница! И вообще, она трудится на благо общества, в том числе и его, Какаши, здоровья. А то ведь надо додуматься — не ходить на медосмотры!              Впрочем, голос Хатаке отрезвляет лучше любого нашатыря:              — Ты брыкалась во сне.              Она ведь не ослышалась?              А Какаши краснеет. Мило.              — А ты, ты… забрал себе всё одеяло!              — Неправда! — посмотрите на него, какой правильный. Ну, она ему сейчас покажет.              — Правда! И щенка своего забирай — вечно таскает по всей квартире куски мяса, а я вообще-то голодная сижу, — последние слова Сакура бурчит уже себе под нос, стесняясь недавней вспышки недовольства.              Какаши, если уж совсем начистоту, и укрыл её, и переодел, и спать уложил. Или в каком там порядке должны выполняться действия?              — Так начни уже готовить, — а вот это вы, мистер Зануда, зря. Очень. Зря.              — Думаете, я не пробовала? Хотите побыть в роли добровольца?! — кажется, Хатаке фиолетово, что она там ему пытается доказать.              Да он уже и привык сидеть на тепленькой кухоньке вместе со злющим розовым комком. Нахохлившимся комком.              Только резкий неприятный звонок в дверь разбивает редкую идиллию счастья, и Сакура подрывается с места, оставляя Какаши на табуретке в ожидании.              В ожидании чего? Чувства, что всё происходящее — просто очень, очень хороший сон?..              — Может, вы не будете шуметь по ночам?! — на Сакуру буквально вываливают все накопившиеся негативные эмоции. — Развелись тут крашеные девицы…              А вот это обидно. И ничего она не крашеная! Соседке с тонкими поджатыми губами, видимо, хочется ссоры. Прямо нарывается, как ни посмотри.              Жамкает что-то про «невозможных квартирантов», а потом вдруг меняется в лице — бледнеет, а саму аж потряхивает. От нервов.              Сакура оборачивается — поздно. Сердце ухает куда-то вниз, к ногам, и осознание комом застревает в горле.              Хатаке в этом, будь он неладен, чертовом кухонном фартуке несколько лениво прислоняется к косяку, посматривая на потерявшую всякие слова соседушку и тряся ключами от её, Сакуры, квартиры.              Нет, он вообще понимает, что сейчас будет?!              — До. Свидания. — Скрежет несмазанных петель — и навьюченная СЕНСАЦИОННОЙ НОВОСТЬЮ женщина бежит, торопится поделиться ею с торговками на рынке.              — Это что сейчас было, Хатаке?! — она ведь уже может так к нему обращаться? Все-таки любовники.              Или кто они друг другу, судя по сплетням? Явно не законные муж и жена…              Впрочем, если бы они действительно поженились, вряд ли их счастливый семейный союз кто-то бы одобрил.              И о чем она только думает?!              Вот только вязкая ниточка сплетен и домыслов как никогда до этого близка к истине. И они оба это прекрасно понимают.              Вопрос в том, хотят ли они это что-то менять.              

***

      

      Ямато, честно признаться, не горел особым желанием караулить Харуно Сакуру около ничем не примечательного дома, в котором, по его сведениям, и находилась её небольшая квартирка, наделавшая ему столько хлопот.              Сакура — в его подчинении: Какаши тогда как нельзя более ясно выразился. И Ямато не планировал мешать Хатаке — ровно до того момента, пока его срочно не вызвали в кабинет Хокаге посреди ночи.              Для шиноби его уровня обычное дело нацепить мятую, грязную из-за постоянных дежурств форму и, пролетев над новыми спальными районами (чтоб он так жил!) с поистине молниеносной скоростью, еще и тактично постучать в знакомые двери.              Какаши, кажется, даже не заметил его прихода: наматывал по помещению с десяток нервных кругов, грызя ноготь совсем как Цунаде-сама.              Гадкая привычка, но что поделать, когда Харуно Сакура опять — ОПЯТЬ — куда-то запропастилась.              И кому эту заблудшую душу искать? Пра-авильно, Ямато-сану. А спать — нет уж, да и сверхурочные мы вам платить не будем. Дружеская поддержка, чтоб её.              Какаши-семпай курит. Дергает за облезлую ручку форточки, выдыхая горький дым вместе с такими же безрадостными мыслями туда, в почти забытый, за редким проветриванием пыльного кабинета, ночной воздух.              И Ямато не находит таких нужных в этот момент слов. Нужных, потому что Какаши, видимо, откровенно раздумывает над притягательным вариантом выброситься из окна Резиденции — когда, как не сейчас?              А еще Ямато знает, что последний раз Хатаке курил лет десять назад — они тогда еще ни черта в жизни не смыслили.              Будто сейчас что-то понимают: Какаши вечно запирается, не желая впустить в свою изувеченную душу хоть одно большое сердце, а он… он предпочитает игнорировать собственные проблемы в лице тихой пустой квартирки в каком-то убогом квартале. Может, поэтому Ямато так хочет счастья лучшему другу.              Счастья под скромным именем «Харуно Сакура».              — Семпай… — выходит по привычке и даже как-то дежурно. Но он не сдается, делая резкий прыжок вперед и выхватывая тлеющую сигарету из искривленных пальцев Хатаке, который вечерами только тем и занимается, что нещадно роется в своих мыслях, снова и снова переживая, распарывая давно затянувшиеся шрамы.              — Скажи спасибо, что не спился, — он узнаёт этот полушутливый тон. Только в том-то и дело, что Какаши не шутит.              И они не смеются вместе, как раньше.              — Скажи спасибо, что я вообще пришел, — Ямато возвращает кривую ухмылку с двойными процентами: если Хатаке решил и дальше тешить себя пустыми иллюзиями, то он как капитан АНБУ врежет этому депрессняку по его смазливому личику.              И вообще, до скольки лет он будет носить свою дурацкую маску?              — У меня стиль такой, — читает мысли на расстоянии полутора метров. Ну еще бы, Ямато ведь так уничижительно смотрит на новый кусок ткани, купленный Хатаке на каком-то форуме всех деревень.              И точно не на медицинском — иначе Какаши бы обязательно запомнил. Записал бы — лишь бы она оценила.              «Наверняка бы обрадовалась», — улыбка сама расплывается по лицу, сметая напряжение и нервозность последних дней.              От внимательного взгляда Ямато не укрывается эта разительная перемена. Но он не спешит возвращать Какаши в привычную тухлую обстановку, вот и медлит с речью.              У Хатаке глаза красные и сухие, так что Ямато каждый раз дергается, стоит тому уставиться в одну точку. Потому что именно этим сейчас и занят уважаемый Шестой Хокаге. На большее после недели тупой монотонной работы он пока не способен.              — Так… в чем дело? — осторожно, в меру тактично. Ямато вообще идет по тонкому льду, нарываясь на крупные неприятности: Хатаке сейчас лучше не злить, к нему не подходить, закрыть кабинет на ключ — на всякий случай, а потом так же оперативно умотать домой, в свою квартирку.              Какаши вздыхает — тяжело, впиваясь дрожащими пальцами в несчастную столешницу. Смотрит на друга исподлобья, отмечая жалость в глазах, и наконец берет себя в руки:              — Сакура…              Всё. Больше ничего и не нужно объяснять.              Ямато подходит к окну так, чтобы не видно было его лица: Какаши, тот самый Хатаке Какаши, который после смерти отца собственноручно загнал себя в угол и не спешил оттуда вылезать, тот Какаши действовал из собственных эгоистичных соображений. Ямато же знал его совсем другим.              И вот теперь, когда Какаши более-менее отошел, заставил себя переступить через травму детства, вылезает Харуно Сакура! Сама того не зная, она действует на Шестого, как надежная, стойкая и непоколебимая фигура Сакумо Хатаке, дальше которой ребенок-Какаши видеть не собирался — ему вполне комфортно, удобно, по-семейному тепло в таких привычных ему условиях. Только вот Сакумо-сана скоро не стало, и Какаши пришлось открывать остальной мир уже в одиночку. Естественно, он вырос замкнутым и закрытым человеком — и сейчас это обстоятельство было против него: Хатаке тонул в собственных чувствах, с которыми он никак не мог справиться.              А ведь Какаши Хатаке — ужасный перфекционист. И опаздывать он стал, проецируя на себя Обито. Только провернуть такой же трюк с Сакурой невозможно: Ямато видел, как друг преображался рядом с Харуно — бойкой, целеустремленной, невольно заставляющей его расправлять плечи, держать спину, — но не лицо. Лицо у семпая горело внутренним огнем, и весь Какаши излучал просто бешеную энергию.              Это — с Харуно. Без нее же было намного, намного сложнее.              И больнее.              Ямато подозревал, что Хатаке ревновал её. Он вообще не любил разбрасываться людьми, отдавать их кому-то, а терять — тем более.              Какаши ненавидел что-либо терять, будь это самой обыденной вещью вроде шариковой ручки на столе Хокаге или же серьезной — «Ичи-Ичи», например. Помнится, он, оставив книжку на тренировочном полигоне, бежал через всю деревню с такими дрянными ругательствами, что бабки, расположившиеся на скамеечках в солнечный день, провожали незадачливого парня осуждающими взглядами.              Он слишком рано столкнулся со смертью. Но, не в состоянии справиться с ней самостоятельно, всё равно решительно отказывался от любой, даже самой незначительной, помощи.              Гордый индюк.              А еще Какаши отчаянно пытался строить из себя защитника Вселенной. Будто Харуно, всю свою сознательную (в чем Ямато, кстати, очень сомневался) жизнь бегающая за младшим Учиха, может обратить внимание на кого-то еще, прямо под её нечутким носом.              — Она наверняка дома. Ну или гуляет допоздна, — Ямато, делая вид, что внимательно наблюдает за детьми за окном, пожимает плечами, и сам не особо веря своим словам.              — Сакура никогда не гуляет, — о, неужели Шестой Хокаге потихоньку сталкерит за своей бывшей ученицей? — У нее просто нет на это времени.              И так всегда: этот упрямец постоянно выгораживает Харуно. Даже если бы она из Конохи сбежала со своим ненаглядным Учиха, и в этом случае Хатаке нашел бы оправдание её решению.              — В том-то и дело, Какаши! У тебя тем более нет времени на то, чтобы искать её по всей деревне! — нет, Хатаке не желает понимать столь простую истину.              Ничего с его Харуно не случится. Ну, выпьет чего-нибудь, ну повеселится немного… Ему что теперь, всё время её опекать? Вроде не маленькая уже.              — Зато у тебя — есть.              О, действительно! Ему ведь делать больше нечего, кроме как заглядывать во все окна.              — Нет. — Хатаке криво улыбается, но Ямато не собирается идти у него на поводу:              — Нет, Какаши. Прикажи мне выброситься из окна — и я выброшусь, правда. Но Харуно я искать не хочу. И не буду.              После его слов Хатаке попросту молча снимает с кресла свой старый джонинский жилет (плащ Хокаге он люто невзлюбил с самого дня инаугурации) и, не прощаясь, хлопает дверью. А Ямато, ранее твердо уверенный в своей правоте, остаётся один на один со своими сомнениями, зародившимися в самой глубине его окаменелого, подобно Технике Земли, сердца.              Его терпение лопнуло очень, очень скоро. И новый Ямато, усердно прячась на крыше дома Харуно, мог объяснить свои непонятные метания лишь обострившимся чувством вины.              Все-таки Какаши не виноват, что может чувствовать, что не растерял веру в людей — в ту же розоволосую куноичи, доставляющую им всем кучу проблем.              Семпая он уважал. Может, еще и поэтому просидел на дырявой крыше до самого утра и, когда из окна квартиры Харуно выскочила мужская фигура, не был удивлен.              Ямато не мог знать, что испытывала Сакура по отношению к бедному Какаши, который из кожи вон лез, чтобы сделать её жизнь легче и спокойнее. Такой чудак, предпочитающий находиться в тени, и неважно кого — Саске, того типа с цветами или же парня из АНБУ, с которым Сакура так самозабвенно целовалась в душном клубе.              Думается, Какаши бы вообще задушил его, если б не природное самообладание. И пост Шестого Хокаге, который, к несчастью, закрывал путь к желанному избиению.              Просто Хатаке Какаши желал Сакуре самого лучшего. И он принял бы любое её решение — просто потому, что этот конченый альтруист не собирался давить на Харуно своей любовью. Чувства — это не то, чем можно шантажировать, пусть результат в какой-то мере оправдывает средства.              В случае Какаши — нет, ни за что. Как Ямато уважает его, он уважает выбор Харуно Сакуры. Даже если тот будет совсем не в его пользу.              

***

      

      Темари мирно сопит на диванчике в гостиной — кажется, буянить больше не собирается, но подозрительный с некоторых пор Шикамару всё равно угрюмо косится в сторону девушки, боясь лишний раз вздохнуть, не то что перевернуть давно прочитанную газетную страничку.              Ничего нового особо не пишут — только из года в год повторяющийся экзамен на чунина, к которому у Шикамару было двойственное отношение: с одной стороны, разнесешь в пух и прах всех соперников — и можешь пролететь, как произошло с оптимистом-Наруто и кучей других уверенных в себе парней. Девушки не в счет: одна уже лежит на его любимом диване — еще и ногой болтает во сне. Песчаная принцесса, что с нее взять.              Выселяют его конкретно.              С другой стороны, промаешься весь экзамен, завалишь, по сути, последний этап — и ву-аля, ты уже командир отряда! Знаем, проигрывали.              — Воды-ы… — о, проснулась. Или вообще притворялась, отчего Шикамару аж нервно подпрыгивает на месте: если эта хитрюга не спала, а наблюдала за весьма красноречивыми эмоциями на его уставшем лице — то ему каюк. Если что, он еще за прошлый свой косяк не расплатился.              И зачем нужно было закрывать дверь перед её носом? Брат прискакал, пошумел. Хорошо что не Гаара — его обвинительной речи Шикамару бы просто не выдержал.              Он плетется — нет, бежит — за стаканом воды своей госпоже. Кладет рядом на журнальный столик, ждет, пока Темари не поднимется с подушек — аристократка.              Однако — Нара знает — играть они будут по его правилам.              — Вода в обмен на мое прощение, — к счастью, он еще не растерял всей своей наглости — с такой женщиной и без языка можно остаться…              Жаль, Темари еще хитрее и изворотливее, чем он предполагал.              — А я тебе не говорила? Гаара обещал зайти. Сказал, придет на чай.              Порой Шикамару не понимал, чем он руководствовался, когда открывал все окна и двери перед лицом столь огромной страшной опасности, как Темари но Собаку. Потому что теперь её из фамильного дома никакими силами не выселишь!              Чай? Да Шикамару и двух слов не сможет связать, а еще, чего доброго, подавится и для полного фиаско обольет учтивого Казекаге водой. Горячей водой. С сахаром.              — Извините… — и почему он не удивлен? Гаара — его персональный кошмар №3 (первая, естественно, Темари, а почетное второе мест занимает Шестой с его извечным трудоголизмом) — приходит слишком рано. Стоит с увесистой коробкой печенья («Сам готовил?») и, холодно приветствуя замершего Нара, тут же оказывается облитым горячущей водой вперемешку с заваркой — у Шикамару дрогает рука, и носик чайника опасно кренится вниз, заливая дорогущие туфли Казекаге и ошпаривая его самого.              Темари лишь многозначительно хмыкает и просит брата зайти уже внутрь.              Гаара зачем-то отряхивает сырую насквозь водолазку (она теперь неприлично прилипает к телу, и Шикамару раздраженно подмечает, что Каге, оказывается, неплохо сложен), в конце концов ставя гостинцы на выглаженную скатерть.              Гладил её, между прочим, Шикамару. Потому что Темари тогда хорошенько прошвырнулась по магазинам, сбросив весь ворох домашних обязанностей на бедного мужчину.              — Я ненадолго. Нужно еще зайти в Резиденцию, подписать бумаги, — важничает. Нара вот тоже целыми днями разбирает безоблачные бумажные Армагеддоны, но почему-то его радостная Темари не целует в щеку.              Ладно, она целует его в губы. И Шикамару это вроде как даже устраивает.              — Будешь конфету, м? — а вот это уже не устраивает: Темари без задней мысли распечатывает шоколадное лакомство и, поднося его к тонким обветренным губам хмурого Казекаге, улыбается — подбадривающе.              Нет, ему в общем-то безразлично, что творят эти ненормальные. Брат и сестра! Если бы он увидел их в первый раз, решил бы, что они женаты.              Но Гаара кривится, выражая всё свое недовольство, сам не зная, от чего отказывается. И это обстоятельство спасает ему жизнь: Шикамару бы точно вызвал его на дуэль.              Не факт, правда, что победил бы.              Остальное проходит в спокойной семейной обстановке: Темари, окончательно отошедшая ото сна, разливает по чашкам заново заваренный чай, о чем-то щебечет, вмиг превращаясь из «независимых и взрослых» в маленькую девочку, которая только и делает, что глядит в рот умного старшего брата — только вот Гаара самый младший в их бешеной семейке. Когда-то и он был не вполне адекватным, так что Шикамару в определенной степени повезло.              Ага, как же. Ему вообще думается, что он вытянул заранее проигрышный билет.              Но ведь родственников не выбирают? А на Темари он женится — кажется, только она и может ужиться с его ленью.              Потому что сама еще более ленивая: спит, понимаете ли, до полудня!              Ну, а пока Шикамару может с облегчением выдохнуть — с кружкой в руках и почти-женой, снизошедшей до разминания его затекших плеч, он непонятно как, но счастлив.              Может, они и правда нашли друг друга?..              По крайней мере, Гаара не пронзает его свирепым взглядом, и эта странная улыбка на лице Пятого Казекаге говорит расслабленному Шикамару сильнее всяких слов.              Темари Нара… А что, неплохо звучит!              

***

      

      Сакура несется по дороге, одурело вдыхая воздух через рот — по-другому она в такой ситуации и не может. Мало ей того, что народ вокруг пальцами в нее тыкает, а пуританки-мамаши уводят своих деток подальше от «такой женщины», так еще и сроки — сроки на работе горят!              Нет, когда-нибудь она запрёт Хатаке вместе с его любимым «питомцем» в собственной квартире, а сама попросту выкинет ключи.              И ведь не пожалеет — точно же. Пусть этот Хатаке Какаши с его игрой в семью подавится своими же извинениями, брошенными наспех, когда она натягивала пальто и почти давилась слезами от полученной обиды.              Он что, и правда не понимал всего масштаба выросшей прямо у него под носом проблемы? Эта соседка была той еще сплетницей: Сакура как-то застала её «на горячем», вместе с другими жадными любительницами обмыть лишний раз чужие косточки.              А теперь — что? Теперь она чуть ли не второй человек в деревне.              Нет, скорее уж просто любовница.              Да как на нее Цунаде-шишо смотреть будет?! Однозначно — отводить взгляд. Пусть учитель частенько пила, всё же и она не чуралась морали.              А Сакура в очередной раз всё испортила. Сама. Потому что нечего было напиваться до невменяемого состояния, когда тебя на руках несет сам Шестой Хокаге. И плевать, что этот человек раньше был твоим сенсеем — времена меняются, а люди, стремящиеся вперед, к «лучшей жизни», и твою жизнь будут определять по своим меркам и стандартам. У каждого свой опыт: никому не сдалась Харуно Сакура, которая работает как не в себя. А вот Харуно, стелющаяся перед их Хокаге, очень даже.              Сакура убеждается в этой простой истине на собственном опыте — или лучше сказать «шкуре»? Она не успевает добежать до спасительного корпуса больницы, в которой её дожидается очень важный пациент, как телефон трезвонит, оповещая о входящем.              Ино.              — Ты что творишь, подруга?! — о, кажется, она даже Яманака, которая не только это, но и апокалипсис переживет, довела до состояния кипящей воды. Шока, приправленного последними новостями.              Прикинуться дурочкой, прощебетать что-то на своем птичьем языке — и Ино сразу раскусит, поймет, что ей больно. Больно, черт побери! Поэтому Сакура смаргивает дурацкие слезы и бодрым, но ужасно неискренним голосом приветствует лучшую подругу на всю улицу. Чтоб все подавились и перестали уже так на нее смотреть — будто Харуно животное какое.              — Ой, да наплюй! — Ино умеет подбадривать. И Сакура, превозмогая отвращение ко всякого рода зевакам и в первую очередь к раскисшей себе, улыбается счастливо, интенсивно кивая в знак подтверждения. — У них просто секса давно не было, — а вот это говорить уже было необязательно.              — Это у Сакуры секса не было, — Сай! Лезет куда не надо. Харуно хмурится, взглядом пришибая нескольких ухмыляющихся парней к соседнему электрическому столбу.              Жаль, не стулу.              Понятно, что Сай хочет помочь — только вот его «помощь» всегда приводит к печальным последствиям. Для него самого: в прошлый раз Сакура, не сдержавшись (о чем после очень себя винила), пнула его в пах.              Яманака, правда, потом очень жаловалась. Пришлось пустить этого горемыку в Госпиталь и уже там провести с ним нелицеприятные процедуры. Сай же в отместку скалился, кидая пошлые шутейки.              Такого совместного «времяпрепровождения» им обоим хватило, чтобы раз и навсегда не цепляться друг к другу. Но Сай, видимо, простых слов не понимает — ему обязательно надо на фаллосе показать. Желательно — с продолжением банкета.              — Может, тебе напомнить, как я тебе яйца новые вставляла? — ладно, это уже было лишним. Жаль, невозможно увидеть лицо Яманака на том проводе. Сакура бы посмеялась.              — Может, ты себе грудь новую вставишь? — Сай напрашивается на драку. И она очень даже не против — кулаки просто адски чешутся: Какаши ведь не побьешь, а выместить злобу на ком-то надо, как бы плохо и ужасно это не звучало.              Благо, Ино отвешивает этому шуту смачный подзатыльник и уже тише интересуется:              — Ты как вообще? Хотя сама знаю, как…              Ей и отвечать ничего не надо: они с Яманака друг друга считывают на уровне мыслительных процессов. В сердце теплеет.              — Думаю, увольняться или увольнять Хатаке из списка своих друзей, — ну всё, оттаяла. И шутки даже получаются. Правда, немного мстительные.              Ино понимающе хмыкает, но заступаться за Какаши не спешит. И на том спасибо.              Даже как-то идти легче становится. Шаг шире, походка — от бедра.              — Мне пора, Ино. Я ж занятая дама, — она подмигивает подруге, зная, что та делает то же в ответ. Пусть через телефон, пусть по звукам из динамика, но Яманака с ней на одной волне. Электромагнитной — и притягивающей их самые мощные батареи — их сердца.              

***

      

      — Где Хатаке? — прием у нее, мягко сказать, не самый теплый. Цунаде-шишо молча восседает на её, Сакуры, личном кресле, и скептически осматривает «заблудшую душу» на наличие каких-нибудь доказательств, ясно и четко показывающих, что «Харуно-то, оказывается, кувыркалась с Шестым Хокаге».              Проверку она, очевидно, не прошла: Цунаде попросту уставилась на лист перед собой, не обращая на вошедшую в кабинет девушку никакого внимания. Шизуне, стоявшая рядом, то и дело кидала на Сакуру взывающие к благоразумию взгляды: что Цунаде, что Харуно — женщины темпераментные, на контакт первыми не пойдут.              А вот ты, Сакура, всё равно иди. Виновата-то ты — и плевать мы хотели на то, что ты всю ночь в отключке провела.              Незачем было пить.              Глубокий вдох — выдох. Можно начинать.              — Я не знаю. Не имею к нему никакого отношения, — ох, под грозным взглядом шишо хочется сжаться и больше ничего не произносить. Ни единого слова — лучше уж смириться с ролью содержанки. По крайней мере, за это будет всеобщее осуждение, а не опасно сузившиеся зрачки этой женщины.              Страшно же.              Вот сколько бы Сакура ни вылечила больных, сколько бы бессонных ночей ни провела в стенах больницы, сколько бы ни мучилась от бессилия — она продолжала бояться Цунаде-шишо. Ну и уважать, естественно.              — Ах, не имеешь? НЕ ИМЕЕШЬ, Я ТЕБЯ СПРАШИВАЮ?! — даже Шизуне боязливо пятится назад, выскальзывая за дверь. Ей можно — она не натворила сегодня дел. И в ближайшем будущем, вероятно, тоже не натворит.              Потому что у Шизуне совесть есть. И мозги, которые Сакуре, наверное, отшибло вместе с кулинарными изысками Какаши Хатаке.              Готовит он бесподобно — за одно это она бы отдалась ему без лишних раздумий.              Ну вот опять! Можно сказать, она чем-то в последнее время думала — скорее просто существовала. От работы к работе. От обаятельного, заботливого Хатаке к Хатаке, который зачем-то выпер из кухни прямо на встречу с соседкой…              Дурак. А она глупая наивная девчонка, потому что банально не нашла ответных слов и сбежала, бросив его с кастрюлей в руках и в идеально чистом фартучке. Бедненький.              Интересно, он сразу ушел или, например, съел кашу собственного приготовления?              Да ну, кусок бы в горло не полез.              — Нет, ты мне лучше скажи: любишь его?              — Что за вопросы, шишо? — Сакура видит, что учитель не шутит. Вперивается в нее серьезным взрослым взглядом и — ждет ответа. Терпеливо так ждет.              Только вот Харуно не в состоянии сложить два и два. Колени невольно подкашиваются, и она имитирует стон — словно сейчас вот-вот грохнется в продолжительный обморок. Симулирует, конечно, отчаянно — и Цунаде, отложив «допрос» на потом, умело подхватывает её за поникшие плечи.              Сакура знает, что притворяться перед наметанным глазом шишо бессмысленно. Однако не может заставить себя сказать... да хоть что-нибудь уже сказать!              Кажется, она не готова. Не готова отвечать на самый важный в этой жизни вопрос.              Просто потому, что трусиха. А еще не верит во взаимные, обоюдные чувства — но это уже оправдания.                     Назначенный пациент дожидается её в палате. И Сакура почти летит («выздоровела» она быстро) на своих высоченных каблучищах, дабы успеть на прием. Свой же собственный.              — Харуно-о! — её стискивают в широченных объятиях, не давая продохнуть. Только вот зачем такому оптимисту по жизни, как Такеши, заявляться в больницу, да еще и записываться отдельным числом?              Из своей практики Сакура знала, что люди, от природы жизнерадостные, совсем не такие на самом-то деле.              Когда на них ни взглянешь — всё счастливые. Спят? Счастливые. Едят? Разумеется, тоже. Даже кричат они на тебя как-то воодушевленно, будто и не винят во всех бедах этого мира.              Странные, на первый взгляд. А потом посмотришь повнимательнее, заглянешь в душу на пару секунд — и травма, а потом еще одна, да такая, после которой ни один нормальный человек не справится — озлобится, будет мстить, как тот же Саске-кун (он, правда, и в детстве хмурый был — вон как на старых фотографиях куксился). В конце концов, сбросится. Вены порежет, пальцы, руки. Душу исковеркает, пытаясь добраться до сути.              А этим жизнелюбцам — хоть бы что.              Вот и Такеши такой — непробиваемый. Сакура вообще восхищалась людьми, способными воротить горы, долины (Долина Завершения тому пример) ради своих целей.              Ради себя.              — На что жалуемся?              Это её самый первый вопрос. Она практикует его часами. Только Такеши всё равно лыбится, почесывая затылок:              — Да вот… мы недавно познакомились, и я подумал…              О нет. Неужели свидание? После такого напряженного утра — и даже не дня! — она и встать-то сможет с вероятностью в пять процентов.              — …подумал, может, ты поможешь мне? У меня, если ты не поняла, проблемы.              Да поняла. «И не только у тебя», — шепчет Внутренняя, намекая Сакуре на их «совместный труд». Совместный, потому что хватит уже спрашивать у своего «Я» подходящего совета.              Иногда ей было даже жаль Внутреннюю: она выслушивала абсолютно все её жалобы, мирилась с пассивностью реальной Сакуры, возмущалась, злилась, но никогда не уходила надолго. Возвращалась, надутая и важничающая.              Но это до того момента, как та начинала свои «воспитательные меры». И Сакуре приходилось отвечать людям не то, что она хотела, постоянно идти на риск, добиваться своей мечты с Госпиталем, хотя, не будь Внутренней, она бы давно присела на диванчик и больше ничего бы не стала делать. Пыжиться, лезть на рожон? Зачем, если можно присесть на шею — тому же Хатаке? Он-то всегда защитит и обогреет.              Не обогреет — всего надо добиваться своей задницей. А она у Сакуры была еще хуже, чем передняя часть.              Пока же она выслушивала Такеши, который оказался не таким крепким орешком, как она предполагала:              — …мне Норико нравится. Она так забавно зачесывает волосы назад — а они ведь у нее ужасно непослушные, так и лезут наверх, электризуются. Она вообще вся такая — непредсказуемая и горячая, — он даже вздыхает, и Сакуре остается только догадываться, что Такеши уже успел себе там напредставлять.              К счастью или наоборот, у нее очень богатая фантазия. Повезло с учителем. Это, наверное, чуть ли не одно-единственное, чему она научилась у Какаши.              Благо, он не стал учить её дальше. А ведь могла стать специалистом по столь узкому профилю…              — Может, ты просто скажешь ей? У тебя хорошо получается говорить, и люди сразу раскрываются, когда ты рядом появляешься, — тоже мне, совет. Она-то, дура, к нему почему-то не прибегла — и, кажется, так и не собиралась рассказывать Цунаде-шишо о своей непонятной ситуации.              Кому непонятной, а кому очень даже естественной. Харуно Сакура, не чурайся ты так своих эмоций и чувств!              — М-м… не в этом дело, — о, а это уже интересно. Копаться в чужих проблемах всегда увлекательнее — хотя бы по той простой причине, что тянет на философию. В собственной же жизни лишь бы до дома дойти, поспать нормально — и хватит. Отсутствие личной жизни — тоже своего рода личная жизнь. Только закрытая и одинокая.              Такеши волнуется — это видно по его пальцам, которыми он зачем-то барабанит по больничной, осыпающейся известкой и еще чем-то старым, стене.              И Сакура замирает: он ведь пришел к человеку, которого знает от силы два дня, чтобы получить совет. Чтобы выговориться. Чтобы она ему помогла.              Такеши совсем не думает о такой вещи, как страх испытать любовь. А вот Сакура — думает, и думает поразительно часто.              Она боится ошибиться снова. Боится мучиться, плакать в подушку — и не только ночами; боится раскиснуть, увязнуть в человеке. Боится, наконец, что её, такую глупую и несуразную, отвергнут — легко и без лишних сожалений и сантиментов.              Поэтому она даже теряет нить разговора. Пялится на Такеши, как на второе Солнце, на второго Наруто, который открыл ей если не мир, то его часть — абсолютно точно.              — У меня с детства очень хороший слух. Я даже ношу специальную сережку в правом ухе и затыкаю его чем-нибудь, чтобы не слышать. Из-за такой способности меня сразу приняли в АНБУ в качестве шпиона — сама понимаешь, не столько следить за передвижениями противника, сколько выведывать информацию. Я разведчик, если быть точным. Только теперь это ужасно мешает: как-то услышал разговор Норико с какой-то девушкой, и та у нее спросила, что она думает по поводу меня. И Норико… она…              — Ответила, что ты ей безразличен. Плевать она на тебя хотела, да? — Сакура режет одним взглядом — колким, пропитанным внутренней болью.              А Такеши беспомощно опускает свои широкие красивые плечи. Сгибается под весом столь тяжелых слов. Тяжелых — и правдивых. Честных.              Но Сакура не собирается ломать такого хорошего человека. Хватит, уже проходили. Такеши попросту не заслужил. Да пусть она всю жизнь будет сохнуть по Саске, а Такеши не заслужил подобного с ним обращения.              Может, поэтому, а еще из-за какой-то невесомой надежды Сакура выдает первое уверенное, что приходит в её розовую голову:              — Она любит тебя. Просто признать — боится.              В глазах Такеши — понимание вперемешку со счастьем. Он так легко может поверить… Человек вообще легко верит — а вот разочаровывается гораздо сложнее, отрывая от сердца болезненные воспоминания по кусочкам — так, чтобы хотя бы выжить после выдранной наполовину души.              Такеши улыбается. Она — тоже. И в больнице будто теплее становится — может, наконец-то начали нормально топить? Так они и стоят — довольные, с забавными морщинками под глазами и огромными синяками — последствиями вчерашней пьянки. И Солнце тоже щурится, простирая в пустую палату свои чудаковатые лучи.       

***

             Югао сидит на каком-то высоченном парапете и — болтает ногами, созерцая утопающие в закате дома. Она обожает вечер, ночь с её тенями, но еще больше — любит Луну. Та словно принцесса в затерянном царстве тьмы — светит тускло, будто боясь поразить черное небо чем-то необыкновенным.              Югао вообще часто приходит на окраину Конохи — чтобы полюбоваться сменой дня и ночи, а еще окунуться в собственные воспоминания, приправленные горечью потери.              Фарфоровая маска закрывает печальное лицо, на котором отпечатались годы, проведенные в счастливом неведении. А ведь ей меньше тридцати!              Хаяте Гекко словно прошел мимо нее, оставив лишь память о себе и… всё. Ни глаз, в которые она так любила смотреть и в которых видела себя, с дурацкой влюбленной улыбкой и двумя фиолетовыми девчачьими хвостиками. Ни голоса, того самого, с хрипотцой, низкого, густого.              А как он смеялся! Она бы сейчас продалась, но услышала бы его смех.              Хаяте был её инструктором по кендзюцу. А еще — её самой большой в жизни любовью. Только вот его больше нет, а жить как-то надо.              Наверное, поэтому она не оставила службу в АНБУ. По-другому — в одиночку, без каких-либо своих занятий — Югао просто бы потерялась. Во времени, в себе, а самое главное — в своих чувствах.              Потому что жить хотелось. Отчаянно, до безумия. Гулять хотелось. Любить... любить не хотелось. Пожалуй, она единственная из их выпуска, что еще не замужем.              Еще? Не смешите. Она не выйдет ни за кого — будь он хоть лучшим человеком во всей Вселенной. Тот человек умер. Всё.              И если в прошлом она могла наложить на себя руки, то сейчас что-то неуклонно поменялось.              — Ночуешь? — Харуно бежит к ней по покатым крышам, а вместо кимоно в этот раз на ней странное подобие плаща Хокаге. И зачем только смастерила?              Югао кивает ей и уставляется подозрительным взглядом в новый прикид. Сакура смеется, откидывая назад заметно отросшие волосы:              — Раз уж от сплетен не отвертеться, решила идти ва-банк.              Да уж, Харуно может. Она еще всем покажет — в этом Югао не сомневалась. Сакура Харуно такой интересный феномен — слезы из глаз катятся, а она всё равно наградит тебя хуком с левой.              Гордая — жуть.              В этом они с Хатаке Какаши очень похожи.              — Красиво.              — Спасибо, — ей приятно: даже закрывает ладонями покрасневшее лицо.              Разговора о любви они не заводят. А обычно всегда говорят — она о Хаяте, Сакура же о Саске. Только вот у Югао всё было взаимно, в отличие от Харуно. Ключевое слово — было.              Они встречаются несколько раз в месяц. Всё началось с обычного: «Луна сегодня полная», а потом вдруг переросло в клуб одиноких дам. Правда, закрытый и состоящий только из двух человек.              Им и на двоих проблем хватает.              — В конце концов, он защитил меня, — Югао смотрит вдаль, дрожа от ночного холода. Она не собиралась грузить Сакуру своими жалобами, но… не смогла. Не выдержала.              Харуно пристраивается рядом, кутаясь в добытый откуда-то плед. И Югао жмется к подруге, носом вдыхая запах чего-то знакомого.              Так, кажется, пах Какаши Хатаке, когда ему приходилось предотвращать её регулярные истерики.              — Спи. И… не думай ни о чем, — ей тепло и покойно. Югао клюет носом, любуясь Луной и лезущими в глаза розовыми прядями Харуно Сакуры. А та даже не подозревает, что точь-в-точь повторяет слова Хатаке Какаши, который укладывал её спать.              Не догадывается.              

***

             — Думаю, нас скоро отправят на миссию.              В убогом помещении сыро и противно. Пришедший даже стукается о чересчур низкий потолок, крепко выругиваясь.              — Думаю, тебе нужно сидеть тих-хо, а не искать нас с Кабуто, как ненормальный, — змеиный саннин криво ухмыляется, переводя взгляд на нежданного ожидаемого гостя. — Этот Хатаке точно заподозрил неладное — Ямато-кун постоянно докладывает ему обо всех моих перемещениях.              Орочимару всегда был чересчур осторожным. Двигался вперед, только если был твердо уверен в следующем своем шаге. И этот раз не был исключением.              Даже для такого интересного человека, который почти потерял рассудок. Орочимару очень хотелось исследовать его всего — но сначала нужно дождаться.              Подходящего момента, шанса, возможности — и только потом действовать. А пока ему и в сырой и нетопленной пещере хорошо. Пока рядом его подопытные.              — Но, Орочимару-сама! — о, какие смелые. Как бы эта решительность не вышла потом боком.              Знает он таких энтузиастов — угробят и свою, и чужие жизни. И даже не подавятся.              — Иди и работай. Мы тебе не доверяем, и ты нам, очевидно, тоже. Так что оставь нам с Кабуто то, чем мы в состоянии сейчас заниматься, и выполняй свою часть плана, — последние слова он уже шипит, от всей души желая, чтобы подельник-самоубийца растворился в серной кислоте. А уж он позаботится, чтобы тот не являлся к нему во снах.              — Вы не слишком грубы с ним, Орочимару-сама? — усмехается Якуши, когда за информатором закрывается дверь.              Кабуто получает от их задумки какое-то свое извращенное удовольствие. Но приходится делить славу с этими ненормальными. Иначе не видать ему свободной жизни ученого.              — Он мне еще тогда не понравился. Скользкий тип.              Якуши кивает, соглашаясь. Да, подозрительный. И, очевидно, преследует одному ему известную цель.              Как бы они не стали врагами. Впрочем, на этот случай у Орочимару всегда припасено несколько ампул отборного крысиного яда.