Прикоснись к душе

      Домой возвращаться ужасно не хочется. Сакура знает: она просто боится признать собственный страх, не собирающийся покидать её даже после первой влюбленности. И ведь из-за этого маниакального чувства, помешательства на Саске, она не в состоянии теперь впустить в свою закостенелую жизнь кого-то еще.              В жизнь — определенно нет, зато в квартиру — пожалуйста. Конечно, она сглупила, напившись до последней кондиции и ничегонесоображания. Но ведь эта беспомощность алкоголички не давала Хатаке никакого права на срывание красной ленты перед входом в её скромное жилище!              А теперь — не благодарите: её «связь» с Шестым обсуждает, черт побери, каждый житель этой жадной до сплетен деревни. По крайней мере, так Сакуре представлялось, потому что даже выйти на улицу было достаточно проблематично: стоило показаться на глаза — и всё, конец, тебя поймали вспышки фотокамер.              Покажите ей того жизнелюбца, что зачем-то в один прекрасный день придумал такую прекрасную в его понимании профессию журналиста — и ему больше не захочется что-нибудь изобретать. Сакура Харуно мигом его… нет, не изобьет — до такого она не посмеет опуститься. Вот еще, бить всяких незнакомцев! У нее дела и поважнее есть.              Например — заставить себя переступить несчастный порог квартиры после разговора с Югао. Если честно, Сакуре вообще хотелось там на крыше и уснуть. Нет, ну а что? Узуки по своей доброте еще и пледиком прикроет, в самодельный плащ, который Сакура так долго сшивала, завернет. Колбаской этакой.              Ей было бы замечательно и тепло на коленях у подруги, страдающей меланхолией. Моргать, с улыбкой глазея в усыпанное звездами небо. Урчать довольно, сильнее заматываясь в смешной клубок из спутавшихся окончательно волос, — и мечтать.              О том, как однажды она будет кашеварить на кухне. А муж — интересно, как он будет выглядеть? — на цыпочках проскользнет в буфет за очередной печенькой.              Да, это вам не Хатаке Какаши с его нелюбовью к сладкому. И с его нелюбовью вообще ко всему, раз уж на то пошло. Если б любил, не выгреб бы в прихожую, не дал бы и повода сплетнице-соседке распускать всякие слухи.              А с другой стороны… он ведь не знал, кто стучал в двери. Может, это Яманака. Или Наруто, на худой конец.              Но Сакура усиленно мотает головой, вытряхая из своей глупой башки не только перхоть, но и мысли о сиюминутном прощении. Какаши Хатаке виновен — и сразу по всем статьям! Ничего не поделаешь. Меньше доверять всяким коварным мужчинам надо.              Ой, она и доверялась-то ограниченному кругу лиц. И что же, какие-то два, извините, мужика перекроют всё её стремление к постижению самой себя? Нет уж!              Настрадалась — больше что-то не хочется. Может, только лет через пятнадцать-двадцать…              Но время идет, и вообще пора спать, а Сакура до сих пор тыкается головой в закрытую дверь.              Какаши все-таки ушел, закрыв её на ключ.              А мог бы и не уходить, дурак.              «Тьфу, сама ты дура! То зовешь, то не зовешь — определись уже!» — кажется, у кого-то заметно подгорело. Внутренняя аж дышит тяжело, будто в голове у Сакуры можно кроссы бегать. Стометровку — и на время, блин.              «А можно потише? Я определяюсь!» — психовать друг на дружку они умеют, а вот решить назревающую проблему — это вряд ли. Зато Сакура наконец шебуршит рукой в сумке, ища ключи, и радостно выдыхает, когда находит.              Щелчок — и она дома. Они — дома.              Но что-то определенно не так. Даже дышится легче — кажется, Какаши постарался открыть окно.              И… полы помыты?! Что за…              Идеальная чистота на кухне! Не пойми откуда взявшиеся цветы — в вазе! На столе скатерть чистая! А занавески не валяются по полу, заметая всю пыль, потому что её, черт возьми, нет!              Действительно, «что за»?..              Сакуре стыдно. Просто ужасно, хотя хозяюшка-Какаши наверняка даже цели такой не ставил — ввести её в ступор. Скорее, банально хотел помочь: в квартире до его крепкой мужской руки царил полный бедлам.              Но если он так тщательно прибирался, то, думается, и в ванную успел заглянуть?..              «ТОЛЬКО НЕ ЭТО!» — Внутренняя вопит, и Сакура аж покачивается, хватаясь за виски: боль адская.              Ну и зачем, спрашивается, так орать?              Однако всё встает на свои места, стоит Харуно вдруг внезапно вспомнить, что она не вытащила из слива свои розовые патлы. Черт. Побери.              А вдруг… вдруг Какаши заходил в ванную комнату? Вдруг…              Ой, мамочки, а вдруг он там мылся?              Боже, ей еще никогда не было настолько страшно. Даже когда она думала, что Саске поглотит его черная печать. Даже когда она отрезала свои длиннющие розовые волосы.              И вот теперь — нате. Нет, такого позора она точно не вынесет: подумать только, Хатаке Какаши, её бывший сенсей, Шестой Хокаге и вообще человек, которого она покрывала в мыслях последними словами, мог видеть, МОГ ВИДЕТЬ её волосню, которую она забыла убрать!              Лучше б сожгла, чем так мучиться.              Но Харуно Сакура — девушка умная. А еще смелая, потому что таки отваживается на страшный в своем роде поступок — шагает по направлению к ванной, сжимая кулаки, будто её там кто убить захочет из-за столь банальной оплошности.              Банальной — а ведь ужасно смущающей! Ну почему, зачем она вообще пустила Хатаке в свой дом? Сидел бы у себя и даже не подозревал бы, что у девушек, оказывается, волосы выпадают.              Нет, ну Какаши так-то с опытом. Ясное дело, что он знает, что к чему. Да его не то что волосами, месячными не удивишь, а это дорогого стоит. Что и говорить — прямо идеальный жених.              Только что-то он со своими прекрасными качествами до сих пор холостяк. Подозрительно? Да Сакуре сейчас не до любовных заморочек!              Выдыхая заранее и в каком-то уж совсем детском порыве зажмуриваясь, Харуно ступает босой пяткой на плитку. Чтобы прямо пробило, да так, что она больше ни в жизнь к себе мужчину не позовет. Сразу вытурит. В конечном счете, попросится ночевать к нему — но уж никак не наоборот! Чтобы еще раз…              Однако все её мыслительные процессы на минуточку так приостанавливаются — в чертовом сливе идеально чисто.              У нее вся жизнь перед глазами проносится.              Хатаке всё видел. А-а-а, ну за что ей такое наказание-то?              Что Какаши вообще думает по этому поводу? Считает её грязнулей? О ужас…              «Харэ сопли разводить, только чисто стало!» — а Внутренняя умеет поддержать. Сакура даже оживает, с удвоенной силой вцепляясь себе в макушку и выдирая приличный клок волос.              Мысли из головы не уходят. Наоборот, копошатся с завидным постоянством, преподнося бедной Харуно такие сюжетные повороты, что тошно становится.              Но одна особенно застревает в мозгу, не давая сосредоточиться на последствиях:              «А мылся ли сам Какаши?»              И если да, можно ли найти его седые волосы? Очень бы хотелось: по крайней мере, какое-никакое доказательство…              Как говорится, на войне все средства хороши. Или все-таки в любви? А, неважно.              Гораздо больше её тревожит намечающийся разговор с Хатаке. И как ей теперь ему в глаза смотреть? В пронзительные такие серые глаза…              Сакура с ног валится — прямо в ванну. За окном ведь наверняка рассвет, а поспать ей уже не дадут дурацкие волнующие мысли. Засели в розовой голове — и ведь не выходят!              А ей — что делать? Зарыть голову в песок, бурю-непогоду переждать?              Да как бы не так! В конце концов, она шиноби или кто? И без плана действий всё получится. А у Какаши тоже немало скелетов в шкафу.              И ведь она отроет. Только вот… сможет ли сама открыться ему? Надо бы. Очень, очень надо.              Но, видимо, не настолько, потому что Харуно Сакура тут же отрубается, устраиваясь в маленькой ванночке поудобнее.              «Как-нибудь, как-нибудь переживем».              

***

      

      Он хмурится, пытаясь не заснуть. Но глаза всё равно слипаются, и Какаши откидывает гудящую голову назад, на мягкое, заставляющее мгновенно провалиться в короткий сон, кресло.              А ведь день только начался.              Хатаке клюет носом с самого утра. Просто потому, что слишком много дел навалилось за раз: сначала стопка отчетов больше обычного, присланная из больницы (Цунаде, видимо, постаралась), потом вошедшее уже в привычку проветривание кабинета деятельной Шизуне. Были у Какаши кое-какие подозрения на её счет: наверняка ведь Пятая заставила. Кажется, та всё еще обижалась на витающие в воздухе сплетни.              А ведь Какаши даже не задумывался особо, к чему они могут привести. И вот, пожалуйста: у него в послужном списке через каждую должность значится Харуно Сакура и еще несколько внебрачных детей — от нее же.              Интересно это получается: он, оказывается, примерный семьянин, только с некоторыми отклонениями. В частности — бесконечными опозданиями на работу и запретной любовью к Харуно Сакуре, которая — так, к слову — продолжала ждать своего ненаглядного Учиху.              Ждала-ждала — а всё без толку. Какаши и сам видел, понимал, как девушке, должно быть, тяжко с укоренившимися представлениями общества: все кому не лень твердили, что Сакуре пора бы уже и замуж выходить.              Детишек рожать: здоровая женщина!              И это только часть сплетен, что он успел услышать, плетясь в Резиденцию на утреннее совещание. Кто вообще придумал эти идиотские заседания в шесть с половиной утра? Явно не они с Шикамару…              Но Какаши подозревал, что люди успели перемыть и ему, и бедной и ни в чем не повинной Сакуре все косточки, не забыв о разнице в возрасте и давно оставшихся в прошлом отношениях учителя-ученицы.              Честно сказать, сам он тоже нередко думал об этом. Но, чтобы не погружаться в уныние, предпочитал всё же запихать все мысли о Харуно как можно дальше.              Выходило, правда, не очень. И его поведение рядом с ней только еще больше усугубляло ситуацию.              Его чувства… Думала ли о них Сакура? Думала ли она о нем?..              Хотелось верить, что да. Пусть хоть немного…              Он ведь не просил большего. А она убежала сразу же, как только захлопнула за соседкой двери.              «О не-е-ет…»              Какаши не хотел ничего вспоминать, и ворошить тоже ничего не хотел. Да что он вообще хотел?              Харуно. Харуно Сакуру.              Может, поэтому, кинутый ею в её же квартире, он не нашел ничего лучше генеральной уборки. Отдирал всё до блеска. Фанатично, по сто раз меняя воду в притащенном с улицы ведре.              А потом… потом мылся. Наконец — в нормальном душе, всё же не до конца избавившись от мыслей о той миссии на горячих источниках. О Сакуре, своими влажными розовыми волосами навсегда запомнившейся ему вдруг повзрослевшей девчонкой.              Женщиной, которая ему внезапно понравилась.              Нет, Какаши, конечно, знал, что любовь не приходит из неоткуда. Она росла в нем, множилась, а вылилась совсем во что-то непонятное. В клубок из собственных чувств, размотать который Хатаке был пока не в состоянии.              Пока. Но когда-нибудь…              Да что толку думать! Сакура Харуно вновь захлопнула перед ним все двери, как тогда, на источниках.              Она таяла под его умелыми прикосновениями. А еще — ловила ртом воздух, до одурения сжимая его плечи, которые покрывались мелкими-мелкими мурашками от холода и стекающей по оголенной коже воды.              На какую-то чарующую секунду Какаши вдруг показалось, что ей… нравится. Нравится сам процесс, и обнимать его до хруста в спине тоже очень нравится.              Сакура счастливо улыбалась ему тогда. И даже, отбросив всё стеснение, гладила его чувствительную грудь, с удовольствием вцепляясь в мокрые пряди волос. Выдыхала куда-то в шею, прижимаясь всё сильнее.              Ей ведь… нравилось, да?              Да. Какаши чувствовал это невесомое «да» на своих ладонях, что обводили её лицо, а потом, потеряв всякий стыд, собственнически легли на затылок девушки.              Она ведь этого хотела?              В любом случае, Какаши и сам уже не мог остановиться. Сказать себе «хватит»? Да он бы лучше задохнулся, проведя под водой дольше одной минуты, чем отпустил бы Харуно тогда!              Сил хватило лишь на слабое и тихое:              — Позволь себе забыть, — и вот уже он, как одурманенный, нежно захватывает её губы, обводя нетерпеливым языком пухлую нижнюю. Сакура слишком, слишком красива, чтобы прервать поцелуй хоть на секунду, и Какаши уже не чувствует, не ощущает той грани, когда, взбудораженный, стаскивает с нее махровый зеленый халат, заметно промокший после ряда их купальных процедур.              А Сакура будто отмирает, освобождаясь от тумана в розовой голове, и шарахается в сторону. Прочь — и как можно дальше:              — Н-не прикасайтесь!              Что?..              Он не какой-нибудь тиран. Не Саске Учиха, что, издевательски бросив: «Раздражаешь», отвернется и исчезнет в сумраке ночи.              Какаши Хатаке — не тиран, и уж точно не станет принуждать бывшую ученицу. Он не настолько моральный урод, чтобы позволить Сакуре хоть на секунду почувствовать себя использованной.              Но Харуно, видимо, считала иначе.              Она спешно накидывает на себя сразу несколько полотенец и, глядя на него затравленным зверьком, медленно отступает к самому бортику, а потом и вовсе вылезает из воды, отряхиваясь и повторяя, как полоумная: «Не приближайтесь».              А он стоит по пояс в горяченной воде, стоит и мучается от собственного неведения.              Почему Сакура Харуно боится большего? Почему… не позволяет ему, Какаши, приблизиться, тогда как Саске она готова ждать аж до поседения?              И почему, исчезая в женской душевой, даже не оборачивается?.. Он ведь совсем отчаивается, не зная, что и думать.              Сакура захлопнула двери прямо перед его носом, но… она ведь ничего и не предлагала. Это он думал о ней, он не мог спать больше трех часов, ворочаясь постоянно, вдыхая запах свежевыстиранной наволочки от взбиваемой каждый раз подушки.              Потому что иначе чуткий нос чувствовал её духи, и Какаши бы и вовсе не заснул. Совсем.              Вчера же он вновь попытался смыть с себя все воспоминания о ней. Глупо? А вот Какаши тогда так не казалось: стоя под режущими струями горячего душа, он мог только как ошалевший вдыхать запах её шампуня. А потом им же намыливать свою седую голову, которая отключилась сразу, стоило взять в руки заветную баночку.              Зачем? Какаши тогда не особо об этом задумывался. Гораздо приятнее было ощущать знакомый, родной аромат на своем теле.              Но уже у себя дома он, обессиленный и устало-разомлевший, еле дополз до кровати, стараясь по возможности не вспоминать, что делал в квартире Харуно.              Какаши вообще очень надеялся, что никто не узнает о его пятиминутном помешательстве. Особенно — Сакура. Да, она особенно…              — Хокаге-сама, пришли результаты проб яда, — спешно нанятая помощница теперь замещала всех тех неудовлетворенных женщин, которые при любой возможности вешались на Какаши, не заморачиваясь о его состоянии. Это же Хатаке Какаши, секс-символ Конохи! Ему потрахушки каждый день подавай.              Да уж, они не могли и представить, что встаёт у него только на Харуно Сакуру. А та предпочитала не замечать его взглядов — или и правда не замечала?              С той миссии они не разговаривали месяца три. А потом события как-то завертелись, и вот Какаши уже Шестой Хокаге, а Сакура подалась в АНБУ, решившись на невозможное.              Они… продолжали делать вид, что ничего не произошло. Тот поцелуй, тянуче-медленный и томительно-нежный, не произошел. И ладони Харуно не гладили его спину, не обводили усталые плечи, стараясь облегчить боль от оставленных лезвием чьей-то катаны глубоких порезов.              Рубанули ту связь, не желая думать о большем. Только вот обоим было от этого только хуже.              Какаши трет глаза, стараясь вникнуть в материал, что презентует ему помощница. Правда, сложно нормально работать, когда в голове набатом бьет одно женское имя, а пальцы заметно дрожат, не в состоянии забыть подаренные однажды объятия.              Или уже дважды? Сакура ведь обняла его, когда он, поддавшись её уговорам, согласился принять её в АНБУ. На секунду, но Какаши чувствовал эти теплые руки.              — И что с ними? — говорят о серьезных вещах, а в мыслях у него крутится розоволосая куноичи. И не уходит же!              Но работа не оставляет шансов на дальнейшее пребывание в собственных фантазиях: Какаши прикладывает два пальца к виску (так ему почему-то легче понимать информацию) и бегло сверяет бумаги по поводу лабораторных опытов Пятой.              Всё чисто и идеально — даже необычно, зная буйный нрав Цунаде. Ясно, что женщина берется за новую работу всерьез.              Отношения между деревнями — штука сложная и геморрная, по словам того же Шикамару, которому приходилось ездить в частые командировки. Не то чтобы ему не нравилось: поначалу, когда Темари еще жила в Суне, он только и делал, что таскался туда-обратно, но с переездом Принцессы Песка в Коноху…              Какаши теперь банально некого было отправлять следить за обстановкой. А та наверняка накалилась с учетом последних событий.              Отравление Казекаге — подумать только! Они могли подозревать кого угодно, но эти намеки Гаары на шиноби из Конохи выводили из себя. И заставляли раздумывать над вопросом, поставленным перед Какаши ребром.              Нет, Сакуре он точно ничего не скажет: Цунаде и сама со всем справится. Прислали же результаты проб? Вот и прекрасно. Нечего Харуно в очередное дерьмо впутывать: ей хватает напряжения и с Медцентром, и с Госпиталем, а теперь еще и с работой в АНБУ. Лечить людей с психологическими проблемами — это ужасно сложно. И…              «Невозможно», — констатирует факт Какаши: он бывал на нескольких войнах, и на всех видел смерть — товарищей, отца, погибшего из-за собственной «ошибки», а потом и ненависти всей деревни, лучшего друга…              Нет. Нет, даже он со своей рациональностью и спокойствием не сможет вычеркнуть эти годы из своей памяти, что уж говорить о шиноби, впервые столкнувшихся с трагедией.              А Сакура была уверена, что да — смогут. Более того, будут счастливы, во что Какаши и совсем не верил, пусть и согласился ей во всем помогать.              Наверное, в этом и была его главная проблема: не желая меняться, избавить наконец себя от мучительных воспоминаний, Какаши продолжал отгораживаться ото всего мира. И не видел в своей отстраненности и замкнутости ничего плохого. Действительно, что может быть плохого в том, что какой-то Хатаке Какаши напьется на собственной кухне в полном одиночестве?..              Счастье! Ну и куда с ним? Харуно вот всегда чем-то горела, даже когда страдала в глубине души: сначала этот… Саске, потом медицина, исследования, поддержка чужих ей людей…              Ему иногда казалось, что стоило отгородить и её. Ото всех. Зачем она улыбалась всем подряд? Они ведь говорили такие гадости за её спиной…              Но Какаши продолжал спускать всё на тормозах. «Как-нибудь само образуется», — видимо, это девиз всей его жизни.              — Хокаге… Хокаге-сама! — а эта помощница не из робких: аж голос повышает, стоит ему благополучно уснуть на рабочем месте.              Конечно, вряд ли кому понравится, когда его так нагло игнорируют. А ведь Какаши просто хотел немного отдохнуть…              — С ядом пока ничего непонятно: госпожа Цунаде не может найти антидот, — последние слова порядком струхнувшая секретарша шепчет уже тихонько, являя яркий контраст по сравнению с недавней вспышкой. А потом и вовсе добавляет, с надеждой заглядывая ему в глаза:              — Может, попросим Сакуру-сан…              — Нет.              — Но…              — Я же сказал! — Какаши редко когда грохает руками о стол, но в этот раз его реально доводят: весь мир, что ли, на Харуно сошелся? Больше способных медиков нет? И вообще, если даже Пятая не смогла, то Сакуре тем более будет сложно что-то отрыть. И он это ей не в обиду говорит.              Помощница, видимо, обижается, потому что с убийственным выражением лица кладет документы на стол и, рассерженная и наэлектризованная, выходит вон из кабинета. Дверью, правда, не хлопает.              С одной стороны, похвально, что новоиспеченные сотрудники так рьяно заботятся о благополучии аж соседней деревни, но настаивать на своей инициативе всё же не стоит. Пока что Хатаке Какаши — глава Конохи, так что ему и решать, кому поручать дела.              То ли день сегодня такой неудачный, то ли еще что, но его окончательно решают добить: стоит только аккуратно закрыться в четырех стенах, как, распахивая несчастные двери, в кабинет врывается Собаку но Гаара вместе с режущими глаза песчинками из своего извечного сосуда-тыквы.              Какаши аж за голову хватается: что ж ему так не везет с работой? Пора бы уже и на пенсию — лишь бы Наруто дождаться…              Гаара, видимо, тоже думает лишь о том, как бы вместо консервативного старикана разговаривать на равных с Узумаки. Только Какаши пока такой прекрасной возможности не предоставляет, откидываясь на спинку кресла, наверное, в сотый раз за день.              — Мы уезжаем сегодня вечером. Нужен дополнительный отряд. Надеюсь, вы сможете его организовать, — ему кажется, или Казекаге наконец научился применять свой сарказм? Что ж, он с превеликой радостью понаблюдает за тем, как разозленный, но старательно не озвучивающий свои претензии Гаара будет пытаться вставлять палки ему в колеса.              Если Суна в дальнейшем не откажется от своих подозрений, придется разорвать недавнее соглашение об объединении двух подразделений АНБУ. Конохе не нужны союзники, которые в любой момент могут стать главными врагами, как бы печально это ни звучало.              — Хорошо, — Какаши всегда идет на уступки. Отряд? Будет. Деревня Скрытого Листа обеспечит безопасность пока еще партнера. Сотрудничество — это то, что у них осталось и от чего Хатаке категорически не желал отказываться в условиях мира.              Но Гаара продолжает гнуть свою линию с одной небезызвестной куноичи в главной роли:              — Благодарю за поддержку, Хокаге-сама. Вы же не будете против Сакуры-сан? Я пригласил её для сотрудничества. Да и, признаться, оставшаяся в организме доля яда не позволяет мне поступить иначе: во всяком случае, Сакура сможет помочь, если будет совсем плохо.              Совсем плохо?! А ничего, что Каге другой деревни сначала должен спросить у него, Какаши, разрешения, а не «приглашать» Харуно Сакуру в сомнительного рода путешествия?              Но, даже если бы Гаара сделал всё «по правилам»… отпустил бы Какаши дорогого себе человека? Смог бы — отпустить?              — А она согласилась? — действительно, приняла ли Сакура такое предложение? Хотелось бы думать, что нет.              У Какаши вообще все чувства накалились до предела. Он и сам понимал, что чересчур опекает эту девчонку, но ничего не мог с собой поделать. Ведь что значит — любить? Может, это из той серии, когда хочется очень сильно о ком-то заботиться, и плевать, что этому кому-то твоя забота, по сути, не сдалась?              — Да. И если вы…              «Да» — и больше ничего слушать не надо. Какаши просто машинально, по привычке кивает головой, а в ушах закладывает ужасно, лишая их обоих возможности дальнейшего разговора. Гаара своего добился — теперь бы еще оправиться от нанесенного ему, Какаши, ножевого ранения.              Прямо в сердце — без каких-либо преувеличений.              Казекаге, благодарно кивая, тоже уходит, прикрывая за собой двери. И Хатаке, обессиленно вздыхая и чуть ли не вешаясь, очень надеется, что в этот раз больше никто и ручку тронуть не посмеет, не то что зайти внутрь.              Однако такой смельчак находится, и удивляться тут особенно нечему: в кабинет, цокая каблучками, спокойной и размеренной походкой ступает Харуно Сакура.              Она ведет двойную игру, то отталкивая его, то заставляя опускать глаза, боясь показать взглядом всю гамму обуревающих его чувств.              Сакура медлит — он видит это её сомнение, считывает его по одному только нервному заламыванию пальцев на правой руке.              Кольца там, кстати, так и нет. Пока нет, ведь это только дурацкий вопрос времени, как скоро она выйдет замуж: такие женщины, как правило, одни не остаются.              Мужчины по таким годами убиваются, и Хатаке Какаши тому явный пример.              Он не думал даже, что она может так спокойно, без особого шума заявиться к нему после всего что произошло. Сакура каждый раз его удивляла, хотя… можно ли считать их совместное пробуждение столь важной причиной для игнорирования вопросов, с которыми Харуно, вероятно, и пришла?              Думается, что нет. Сакура вообще не собиралась обрубать все связи с ним только из-за утреннего инцидента, и Какаши был этому очень рад. Правда, ситуацию омрачал тот факт, что Харуно всегда заставала его врасплох. Тогда, когда он был абсолютно, совершенно, тотально не готов к постукиванию её каблуков о паркет Резиденции.              Она хотела на всё получить ответы. На всё и сразу. Но так не бывает — по крайней мере, Какаши сделает всё, чтобы у Сакуры оставалось как можно больше вопросов. Ведь иначе она просто уйдет, заскучав.              Возможно, он жесточайше ошибался. Напридумывал себе непонятно что, создав в голове розовый образ, а теперь мучался от осознания неправильности происходящего.              — Почему вы не сказали о Гааре? Он же умереть мог! — Харуно на ошибках не учится: всё так же лезет напролом, натыкаясь на его стальной взгляд.              Какаши не хотел срываться на ней и пока даже успешно держался, и только глаза выдавали всё его недовольство и накопившуюся злобу.              Но Сакура не отступала. Более того, в ответ сделала три шага вперед. Огромных таких шага — до самого его стола. И ведь нисколечки не перетрухнула. Кажется, Пятая её не только боевым и медицинским дзюцу обучала.              И ведь этой розовой проблеме удаётся вывести его из равновесия: Какаши, не отдавая себе отчета, тянет руку к её нахмуренным бровям. Хочет успокоиться, но ни черта не получается: Харуно слегка наклоняется назад, и его пальцы загребают только воздух, лишаясь собственного кислорода — улыбки на губах любимой девушки.              А имел ли он право на столь громкие слова?              — Умереть?! — нет, он не может нормально реагировать, когда Харуно рядом, еще и смотрит презрительно, кривя свои розовые губы. И Какаши, с яростью заламывая собственные пальцы, плюёт ей прямо в лицо:               — Это не в твоей компетенции.              Может, и зря. Только ведь не докажешь, и Сакура, пораженная, тоже ничего доказать не сумеет: Хатаке знает её с головы до пят, а еще больше верит в адекватность Харуно. У нее же есть какие-то там принципы, вот пусть и следует им, шиноби лечит, а не лезет туда, куда не просят.              Только работу Хатаке и может назвать пока еще сокровенным местом: она олицетворяла собой его непоколебимость в таких вот случаях. Если же он потеряет авторитет в глазах Сакуры, то скатится до простого «бывший учитель» — и окончательно всё потеряет.              Её. Потеряет её.              Харуно молчит. Страшно зла на него, наверное. Ну еще бы: запрещают заниматься любимой деятельностью, то бишь — спасением жизни. А тот факт, что в процессе Сакура и сама может её лишиться, даже не рассматривается.              И откуда в ней столько энергии? В её возрасте он уже настолько устал от жизни, что хотел только валяться на диване в гостиной вместе со своими собаками. Может, умирать — тихонечко так, беззвучно.              — Хокаге-сама… — Сакура закрывается в себе: даже на официальный тон переходит, забывая, что перед ней сидит просто вконец задолбавшийся Хатаке Какаши.              Её… друг?              — …я всё равно пойду. Уже согласилась, знаете. Так что плевать мне на ваши запреты! — Харуно как никогда близка к истерике. И Какаши с какой-то извращенной радостью ждет, когда она окончательно психанет.              Боже, да он сам псих, раз жаждет увидеть ненависть в её взгляде! А может, просто хочет понять её настоящую: приоткрыть ту дверь в мир Харуно Сакуры, который наглухо запечатан. Забетонирован.              Но больше всего Какаши не хотелось ссориться.              — Ты себя сейчас ведешь как маленькая. Только приказы и понимаешь — вернее, не понимаешь, — он массирует виски, стараясь не попадаться в умело расставленную ловушку взаимной неприязни. Всё еще можно исправить, и с Сакурой нужно договариваться, а не кидаться обвинениями и уж тем более не обращаться с ней, как с ребенком.              Она ведь взрослая уже. Может постоять за себя в случае чего.              — А вы — как мудак! — ла-адно, ничего, видимо, не получится. И вообще, это разве оскорбление? Он и сам знает, что из себя представляет.              Мудак? Хорошо. И Какаши, ведомый дурацким желанием доказать, показать Харуно, на что он по-настоящему способен, откидывает кресло прочь, вскакивая из-за стола и, резко хватая девушку за руку, разворачивает ту лицом к себе, на всякий случай пригвождая к столу, чтобы и дернуться в сторону не могла.              Сакура непонимающе хлопает глазами, но вырваться из удушающих «объятий» почему-то не спешит. То ли ждет, когда ему наконец надоест держать её так, то ли еще что.              Но в том-то и сложность — Какаши не надоест. Никогда не надоест — он чувствует это по подрагивающим розовым ресницам, которые Сакура из принципа не красит, а еще по её участившемуся дыханию. Сердце же будто замирает, и вся Харуно вместе с ним: смотрит-смотрит на Хатаке пронизывающе-пронзительно, а потом и вовсе придвигается ближе, глубоко вдыхая носом витающий в кабинете запах мужчины — кофейные зерна, смешанные с только что распечатанной в типографии бумагой. Приятный аромат, незабываемый.              Какаши тоже смотрит, только по-другому. И сердце у него бьется в каком-то ему одному известном ритме: рвано-рвано, резко ускоряясь впоследствии и грозя Хатаке ужасным заболеванием под скромным названием «любовь».              Помнится, когда-то в детстве он стащил у отца книжку о Ромео и Джульетте. Непонятно, правда, почему тот её хранил: совсем ничего интересного. Единственное, что Какаши, наверное, запомнил, так это то, что у влюбленных сердца бьются одинаково. «Глупости какие», — подумал маленький Хатаке и тайком от отца вырвал несколько страничек, чтобы показать ребятам со двора, какую же иногда редкостную дрянь выписывают.              А сейчас ему отчаянно, до мурашек хотелось почувствовать, каково же это — когда сердца бьются в унисон? Кажется, ждать было бессмысленно: Сакура не страдала любовной болезнью. Больше — нет, пусть у него и оставалось дурацкое сомнение в её чувствах к Учихе.              — Я… не пущу тебя, — шепчет ей на ухо, не решаясь, впрочем, тронуть соблазнительную мочку, — и даже не раскаивается. А чего думать, раз уже всё решено? Харуно от своего не отступит: покинет деревню сегодня же вечером, оставив Какаши в его полупустом, продуваемом всеми ветрами кабинете.              Сакура хмыкает — кажется, она постепенно отходит и даже чуть улыбается. А Какаши, подсознательно желая запомнить её такой, пялится на девушку, не скрывая своих чувств: захочет — сама обо всем догадается.              — Какаши, ты… — она хочет возразить, но Хатаке вдруг накрывает её ладонь, опирающуюся на поверхность стола, своей — сухой и горячей — и наклоняется ближе. Поцеловать?              — Ты остаешься здесь, Сакура, — нет, Какаши просто нужно убедить себя в том, что она никуда не уйдет. А вдруг…              …вдруг с ней все-таки что-то случится?              Плохое это было решение — разрешать Сакуре вступить в АНБУ. Её и раньше невозможно было убедить не бросаться сразу на огонь, а что сейчас? Всё заметно ухудшилось, и теперь уже Харуно мало и этого — ей непременно надо спасать еще и каге деревни Песка, а потом и еще кого-нибудь: всё же тот тип с цветами, про которого ему твердил Ямато, не мог не настораживать. Бывший пациент?              А может, просто бывший?              В любом случае, не хотелось опять погружаться в состояние полной апатии. И Какаши, видя, как Сакура в попытке помочь обхватывает его лицо вырвавшимися из плена его же пальцев ладонями, как никогда хочет жить.              Разумеется, с одной оговоркой, что Харуно Сакура будет и дальше гладить его кожу с такой нежностью и заботой.              — Я вернусь. Скоро — максимум через семь дней.              Семь дней! Но, кажется, Харуно разрешение больше не нужно: Какаши и сам не понял, как негласно его же и дал. Словно смирился, отошел на второй план.              Не следовало потакать Сакуре во всем, и в то же время ему нравилось видеть её теплую улыбку, будто всё оставалось как прежде.              А еще хотелось видеть её довольное личико как можно чаще. Нехотя отпуская Харуно Сакуру, Какаши всё же смел надеяться на её скорое возвращение, запутываясь в коварных любовных сетях всё больше.              Глупый — он наивно думал, что еще можно выпутаться, освободившись от собственных чувств, засевших так глубоко, насколько это было возможно.              

***

      

      — Ямато-са-ан! — Такеши орет аж с другого конца улицы, отчего мужчина даже уши затыкает, морщась.              Между прочим, выдвигаться нужно было часа два назад. А всё эти девушки, коих было целых три в их суперсплоченной команде: Югао, Норико и Сакура. К слову, последняя вообще к ним отношения не имела, но Ямато после случая с той вечеринкой и, как следствие, отсутствием сна ни за что бы не упустил возможности уколоть Харуно.              На её счастье, пришла Сакура вовремя — еще и с рюкзаком за плечами. Небольшим, чему Ямато был очень благодарен: в походе на три дня особых тяжестей и не нужно. Руки-ноги имеются — и вперед, как говорится.              — Скоро уже? — о, не терпится ей. Ему, может, тоже хотелось бы уже лежать на привале, по очереди карауля выбранное на ночь местечко, но не все члены их отряда такие пунктуальные.              Вообще, Ямато нередко думал, что с назначением Хатаке на должность Шестого добрая половина Конохи стала опаздывать, причем более чем на тридцать минут. Какаши — плохой пример для подражания, если это не касалось его техник. Тут семпаю, конечно, не было равных — и даже сейчас, не имея Шарингана, Хатаке справился бы сразу с десятком обученных шиноби. Ну, может он немного преувеличил…              — Вот дождемся Норико, тогда и пойдем, — Сакура недовольно куксится и еще сильнее заматывается в непонятную материю: где и откопала? Но Ямато как-то не до разглядывания походного наряда своей подчиненной — отругать бы по-хорошему обнаглевших членов команды.              Да и позорно как-то стоять перед Казекаге, ждущим своих провожателей. Неудобно.              — Норико со мной! — счастье-то какое: Такеши тянет за собой смущенную донельзя девушку, которая зачем-то навела марафет.              За-чем.              Но Ямато ответ получает сразу и незамедлительно: Норико, глазами в землю утыкаясь, боится посмотреть на оживленного Такеши, который одним своим приходом уничтожает скопившееся вокруг уныние, заговаривая со всеми сразу и тут же толкая какую-то воодушевляющую речь.              Ямато знает симптомы наизусть. Выучил уже за свое пребывание на посту капитана: сначала смущение, непонимание, потом злость на самих себя за взявшиеся из неоткуда чувства, ну а там недалеко и до принятия и признания. И Норико сейчас являла собой наиболее полную картину любовной драмы.              Такеши девушку в упор не видел — точнее, видел, но замечал её не больше, чем остальных, занятый своим огнедышащим энтузиазмом. Бешеный он — Ямато это сразу понял, как только принял этого парня к себе в отряд.              Но самое интересное заключалось в том, что эти двое были влюблены друг в друга по уши, только вот Норико почему-то думала, что Такеши на нее плевать, а Такеши, скрывая симпатию к девушке, не верил в себя и собственный успех.              — Меня ждете? — ну наконец-то! Нарисовалась: Узуки, откидывая фиолетовые пряди назад (тоже прическу замутила), неспешным шагом двигалась в их сторону, совершенно не заботясь ни о наверняка заиндевевшем Казекаге, ни о нем, Ямато, бедном капитане этого отряда разгильдяев.              — Не дождемся, Югао, — бурчит он, подкидывая рюкзак с палаткой и основным провиантом. Остальное тащит на своем горбу каждый из команды, за исключением, правда, Гаары — тому по статусу не положено.              Девушка подбегает — жаль, не на каблуках — и, улыбаясь и зачем-то высовывая язык (вероятно, думает таким образом получить прощение), хватает под руку замешкавшуюся на минутку Сакуру.              С той, кстати, надо отдельно поговорить: Какаши, видимо, окончательно и бесповоротно сбрендил, потому что отпустил её в свободное плавание, но под его, Ямато, прямую ответственность. Говоря простым языком, если с Харуно в походе что-то случится, спросят с него. И не просто спросят, а изрешетят взглядом.              По крайней мере, Ямато надеялся, что до рукоприкладства не дойдет: все-таки Какаши еще хранил самообладание. Вопрос только, когда это его эфемерное спокойствие рухнет?              И как же приятно наконец выдохнуть, встряхнув хорошенько рюкзак, и, прочувствовав готовые ко всему мышцы, отдать приказ:              — Выдвигаемся.              Но план в очередной раз срывается, стоит кому-то за сто километров крикнуть:              — Нас подождите!              

***

      

      Шикамару разлеживал на подоконнике, специально приспособленном для его ленивого тела, когда Темари, вернувшись из магазина и водрузив с громким стуком сумки на кухонный стол, радостно воскликнула:              — Давай вставай, провожать пойдем!              Кого — провожать? Зачем провожать? Шикамару был вообще категорически не согласен с самим побудительным импульсом, что и стал главной причиной поднятия его затекшей задницы с теплой подушечки.              И самое важное: какой черт заставил эту женщину переться в магазин в одиннадцать часов вечера? И какие такие магазины в такое время работают?              Нет чтобы благополучно закрыться до следующего утра! Так теперь ему, Шикамару, придется тащиться за не в меру деятельной Темари через всю деревню, только чтобы — вы только поймите! — пожать руку её сердобольному братику.              А если он никому свои бактерии передавать не хотел и принимать чужие — тоже?              — Может, в другой раз, а? — встав с подоконника, он всё же питал какую-никакую надежду на успех операции под кодовым названием «поспи и будь покойна, дорогая моя».              Но Темари была непреклонна:              — И когда? Через пятьдесят лет, когда ты наконец соизволишь на мне жениться?              Ой, зря он так. Сидел бы, помалкивал, не встревал в её длиннющий монолог о неразрывных узах семьи. Ага, только она не принимает во внимание тот факт, что сама же и ненавидела своего младшенького братишку лет так до двенадцати.              Но нет, мы же самые умные. Вот и тащись ты, Нара, со своей почти женой до самых ворот. Именно тащись, потому что по-другому ты не умеешь.              Не будет же он бежать сломя голову за благословением Казекаге?              — Пойдешь со мной — и кое-кто обеспечит тебе мягкий матрас… — о-о, Темари перешла на хитрости. Неплохо-неплохо…              Мягкий матрас — это их секретное слово. И Шикамару, знающий, что за ним последует, чрезвычайно взбудоражен этой прекрасной новостью.              Не каждый раз такой шанс выпадает. Вот и он купился на простой трюк с леденцом:              — О’кей… во сколько идем?              Сейчас, потому что через какие-то десять секунд они бежали как не в себя. У него аж второе дыхание открылось — или как там обычно говорят?              Но встретили их, правда, не слишком радужно: капитан Ямато вообще со злости сплюнул на гравий, когда Темари прокричала: «Нас подождите!».              Оставалось надеяться, что у нее всё в порядке со связками: могла ведь и сорвать себе голос. А на Гаару, мнущегося с ноги на ногу, ему было как-то до лампочки.              — Приезжай еще, ладно? — Темари шмыгает носом — не дай боже плачет. Казекаге же стоит столпом, не смея её обнять: кажется, он чувствует себя не в своей тарелке на глазах у стольких зрителей. Шикамару, правда, в их сторону не особо смотрел — разве что чуть-чуть.              — Береги себя, — нет, Темари реально тут реветь собралась? Все признаки тяжелого расставания налицо. Такое себе зрелище.              Только вот Шикамару не хочет, чтобы она плакала тут при всех. Может и на плече у него рыдать — хоть сколько, но дома. У них дома. Поэтому, игнорируя Гаару и остальных, он просто и легко разворачивает красную от наворачивающихся слез Темари, утыкая её себе в грудь, чтобы не рыпалась лишний раз.              И она, благодарно вжимаясь в его продрогшее с осеннего холода тело (Шикамару выгреб на улицу в домашних штанах и куцем свитере), едва прикасается своими синющими губами к его одежде, что-то бурча себе под нос.              Смешная.              

***

      

      Она так и не набралась храбрости спросить Хатаке сразу в лоб о волосах в ванной. Не осмелилась. Струсила, едва зайдя в его кабинет.              А сейчас стояла на осеннем ветру, дожидаясь общего отправления, которое так слезно выпрашивала. И вообще, может она помочь Гааре или не может? Раз она в состоянии сделать хоть что-то, нужно этой возможностью пользоваться.              Даже если Какаши так и не пришел их провожать.              Сакура еще с надеждой смотрела на горизонт, на мирные домики, владельцы которых наверняка уже спали, выключив весь свет. Пока Ямато-сан не возвестил об уходе.              Зато Наруто с Цунаде-шишо пришли. Говорили напутствующие слова, хлопали по плечу. Узумаки так вообще успел шепнуть на ухо: «Саске за тебя волнуется — присылал письмо».              Волнуется? Серьезно? Что-то она очень слабо в это верила. Сакуре вообще теперь сложно было кому-то поверить. Даже Наруто, улыбающемуся ей от уха до уха и с довольной мордахой улетающего в Ичираку — лопать очередную ночную порцию.              И как в него столько влезало? Нет, лучше: откуда у Наруто деньги?              Впрочем, ему после войны чуть ли не каждый ежедневно отдавал свой талончик-билетик-фишечку на вторую порцию. У Узумаки их штук сто уже накопилось, и, видимо, он решительно их тратил.              Шишо наоборот строго погрозила пальцем, наказывая, чтобы «обязательно возвращалась». Ну да, а куда ей еще деваться? Не с Саске же миссии выполнять — да он её и не возьмет. Делать вот Учихе нечего: брать с собой всяких куноичи на опасные для жизни и здоровья задания.              — Он не придет, — Сакура аж вздрагивает, косясь на Гаару, который с безмятежным видом смотрит туда же, куда и она — на деревню. — Мы уже попрощались, так что Хокаге незачем тратить свое время на это.              Действительно, незачем. Но всё равно же обидно!              Несмотря на заверения Казекаге, ей думается, что Какаши не пришел из-за нее. Боялся передумать и не отпустить никуда?              — Вечно ты всё преувеличиваешь, — кажется, последние слова она говорит вслух, иначе как объяснить снисходительную моську Паккуна, который непонятно зачем здесь находился? Точно поесть пришел: догадался, гаденыш этакий, что у Сакуры в рюкзаке куча консервов.              Но она сама всё употребит и ни с кем не поделится. Да, вот такая жадина — и что этот песель, постоянно сующий свой нос куда не надо, ей сделает?              — Ты тут зачем? Следить? — Сакура подозрительно щурится, стоит нинкену заискивающе выпучить глазенки. «Не сработает», — вздыхает она, видя все усилия этого хитреца.              — Какаши послал. Говорит, убьешься еще ненароком.              Ну уж!.. Спасибо, Хатаке, выручил прямо. Теперь на нее без жалости не посмотрят: вон как Норико морщит свое накрашенное лицо. Тьфу.              — Передай Хатаке, что я у него в неоплатном долгу, — шипит она на выпятившего грудь песеля. — И еще…              — «И еще»! — передразнивает ведь! — Без тебя как-нибудь разберемся.              Фу ты, какие «мы» важные. Ну и ладно: главное — не угодить в очевидную ловушку, иначе Паккун будет этот момент ей всю жизнь припоминать.              К счастью, их нешуточную перепалку прерывает Ронин, что, отделившись от дерева (а ведь Сакура его сначала даже не заметила!), выражает лишь одной емкой фразой всё свое недовольство уже трехчасовым стоянием на месте:              — Выдвигаемся или как?                     До привала они добираются быстро: ну еще бы, не болтали лишний раз. Только по делу, ну и Паккун изредка канючил еды. Знал ведь, на что соглашался, а всё равно жалобно поскуливал. Сакура вконец не выдержала и на ходу всунула ему в пасть толстый кусок ветчины. Паккун его схрумкал в одно мгновенье и замолчал. Наелся.              — Господин Казекаге, вы можете располагаться, палатку вам соорудят. Остальные — за мной! — Ямато как всегда действовал быстро и по делу. Сакура даже восхитилась его управленческими навыками — мысленно, разумеется: никому сейчас особо не хотелось выслушивать её хвалебные речи в сторону капитана — все были заняты.              Ямато помечал место и, приказывая Югао осмотреть территорию, попутно распределял оставшиеся обязанности: Норико должна была передать часть своего электричества набранной в вёдра воде, чтобы в случае опасности шарахнуть этой «теплой водичкой» в первого попавшегося вражеского шиноби; Такеши вместе с Ронином (тот до сих пор таскался с угрюмой ухмылкой) ставили палатки и разжигали костер. Сакуре же с Паккуном повезло меньше: их заставили — в прямом смысле! — чистить картошку. Получалось, мягко сказать, ужасно: оборзевший песель ни разу не помогал, предпочитая валяться в траве и ловить блох, которых, как он категорически заявлял, у него не было и не будет.              Но Сакура всё равно не упускала случая побесить Паккуна, отлынивающего от должностных обязанностей. Раз он не помогал отряду, мог бы и дальше дрыхнуть на диванчике в квартире Какаши — в свою Сакура этого проглота ни за что не пустила бы.              — Готово, — кажется, настроение у нее такое же, как у Ронина во время разжигания дров, которые предоставил Ямато благодаря своей уникальной способности управлять деревом. Сакура ему в этот момент ужасно завидовала: если бы она владела этой техникой, с легкостью могла бы не мыть дурацкую мелкую картошку, а это дорогого стоило.              К счастью, через каких-то полчаса они уже сидели у костра, пожирая консервы и печеные картофелины, которые, на удивление, даже не подгорели. Ну, не очень сильно. Сакура всё еще надеялась на свои кулинарные способности.              — Зачем ты пришла в АНБУ, а, Харуно? — Норико всё не унималась: та и норовила поддеть. Не иначе как мстила за ту экскурсию, которую для Сакуры проводил Такеши: она видела, как Норико тогда на нее смотрела. Убийственно-холодно. И это при всем своем наэлектризованном характере!              — Снова допрос? — нет, Сакура на такие уловки не покупается. Лучше уж картошкой давиться, чем ответить. Но в бок отчаянно кто-то толкает — кажется, Узуки, — и Харуно решает дальше «не выпендриваться», как часто повторяет про нее Норико:              — Не все смогли оправиться после войны. Им нужна поддержка, и шиноби в АНБУ — особенно.              Она и правда так считает и выкладывает всё сразу, не размазывая сопли по земле. Но в груди всё равно ёкает, стоит вспомнить пустое, ничего не выражающее лицо Саске, и Наруто после их последней битвы, и разбитого Какаши-сенсея, заливающего воспоминания алкоголем, когда думал, что она его не видела.              Им всем нужно было отпустить, но, как известно, чтобы попрощаться с чем-то, нужно сперва залезть к себе в душу, вывернуть там всё наизнанку, а этого никому как раз и не хотелось. Не хотелось новой боли.              Норико замолкает, но ненадолго, потому что находит более важную причину для ненависти, и Сакура её в этом не винит:              — Так ты что-то вроде психиатра? Мы, по-твоему, крысы подопытные?!              — Хватит! — Югао не часто можно разозлить, однако у Норико, кажется, это прекрасно получается.              — Но ведь она даже ничего не делает! Зачем напрашиваться к нам в отряд, только чтобы потом лизать ч…              — ХВАТИТ.              Узуки дышит тяжело, и Норико тоже: явно намечается драка. Парни же никак не реагируют на женскую ссору, только капитан Ямато, гладя довольно урчащего Паккуна, грозно сверкает глазами.              Интересно, а он тоже согласен с Норико? Сакуре хочется отойти в кусты, а потом выблевать всё, что она только что услышала. Такое ощущение, что все вокруг думают, будто она спит с Хатаке ради карьеры в АНБУ. Ну охренеть можно!              Правда, в одном она всё же согласна — кроме беседы с Такеши и разговора в магазинчике Риоты, шанса помочь кому бы то ни было больше не представлялось. Может, стоило и дальше оставаться в Госпитале?..              Нет. Нет, ей необходимо было вырваться из размеренного темпа жизни и начать уже предпринимать отчаянные шаги. Потому что только так можно было что-то поменять, а Сакура не желала больше видеть убитого собственным горем сенсея. В конце концов, если даже Какаши не удалось себя «реанимировать», кто вообще мог помочь остальным запутавшимся? Они ведь просто хотели жить, детей хотели, мира — и что, теперь до конца своих дней умирать в агонии?..              — Сакура помогла мне, когда было настолько плохо, что я хотела сдохнуть, чем жить в мире, где не было Хаяте, — спокойный голос Югао возвращает её из плена однообразных тяжелых мыслей, и Сакура благодарно улыбается подруге, которая стойко держится под бешеным взглядом Норико.              Такеши вдруг тоже встает:              — Может, я многого не знаю, но… кажется, лечение психологических заболеваний — это долго и тяжело, — Норико аж тушуется, пряча глаза. — А еще Сакура подбодрила меня недавно, решив одну проблему, так что я по-своему ей благодарен.              «Сакура то, Сакура се…» — ей самой ужас как неловко видеть это идеологическое противостояние. Тем более, когда два оппонента влюблены друг в друга. И смешно, и страшно одновременно.              К её великому облегчению, Ямато прерывает назревшую дискуссию, что-то говоря о дежурстве. Все сразу поникают, зная, что капитанская монетка не раз обламывала хороший сон: кому-то всё равно придется караулить, даже несмотря на многочисленные техники радиусом в двадцать метров.              — Орел — Сакура с Ронином, решка — Такеши и Норико, — а ничего, что последние двое не охранять будут, а смущаться? Сакура уже хочет возмутиться, но её перебивает Паккун, которому вообще слова не давали:              — А вы, капитан? И Узуки тоже. Что за привилегии? — кажется, нинкену невдомек, что за свои высказывания он и сам будет караулить. По крайней мере, Сакура очень этого жаждет.              — А мы в следующий раз, — отрубает Ямато, подбрасывая монетку в воздух и тут же её ловя:              — Орел, Харуно. Новичкам везет.              

***

      

      Сакура морщится, впрочем, только сильнее пододвигаясь к такому же нахохлившемуся Ронину: вместе как-то теплее будет. Тот даже не против: разворачивается к ней лицом и, оттягивая кожу на щеках девушки, улыбается хитро.              Сакуре так и хочется съязвить: «Что за резкие перемены?»,, но Ронин вдруг усмехается, и она сразу вспоминает, где могла его еще видеть.              Вечеринка! Она за всеми этими делами и забыла, что поцеловала его. Или он её?              Ой, да без разницы. Ему же плевать, да? Просто если нет, то их обоих ждут серьезные проблемы. С чувствами вообще сложно спорить.              Ронин смотрит внимательно, а рук с её лица так и не убирает. Сакура от нервного напряжения сглатывает, чувствуя странный привкус на языке — тот жжет, напоминая о колком пьяном поцелуе.              Мужчина, блестя глазами, переключается на её маску АНБУ, откидывая ту в сторону:              — Это ведь не твое, я прав?              Прав, и, если ему будет от этого легче, Сакура готова подтвердить еще раз и еще. Потому что Ронин выглядит как-то пугающе, и вообще ей и правда страшно. А еще холодно: ночь накрывает неприкрытую розовую макушку внезапно, заявляя свои права на следующие пять-шесть часов.              А потом что-то горькое попадает на язык, и Ронин, резко выкручивая её руки, затыкает ей рот горячим поцелуем, передавая со своей слюной какой-то чужеродный объект — кажется, таблетку.              «Таблетка! Яд!», — Сакуру точно кто-то по голове бьет: как она могла раньше не догадаться?! Но, замешкавшись, она позорно глотает неизвестное вещество, собственноручно отрезая себе все пути назад.              Дура, какая же она дура! Так облажаться…              Сознание отключается не сразу, а вот тело — да, и Харуно даже вдохнуть нормально не может, поднимаемая чужим ей мужчиной за шкирку, словно какой-то котенок.              Слова тоже нереально разобрать: кажется, Ронин что-то шепчет тихонько, скаля зубы. Урод.              Что будет делать Какаши, когда узнает о ней и её наивной глупости? Наверное, очень расстроится. Очень.              Кажется, она тоже его слабость, только вот понимает это Сакура слишком поздно: в ушах звенит, а в голове настолько пусто, что, оглушенная и обессиленная, она даже плакать не хочет, не то что думать о будущем.              Да и вряд ли оно такое радужное. Скорее, безобразно разукрашенное в сплошной красный цвет. И черный, разумеется, тоже.