Прикоснись к душе

      Страшно…              Сакура темноты не боится — гораздо страшнее чувствовать, ощущать кожей холодный металл.              Кажется, наручники.              Черт, она не то что руками — ногами не может пошевелить: видно, похитители постарались на славу, связав её всю вдоль и поперек. Зато Внутренняя верещит в голове, не прекращая ни на секунду. Сакура и рада её заткнуть, вот только остаться одной хочется еще меньше. «Подыхать, так вместе», — соглашаются они друг с другом. Харуно, правда, закатывает глаза: вот им обязательно было попадать в… плен, чтобы наконец сойтись во мнении?              В помещении затхло и воняет псиной. А еще — сыро, и с потолка на грязные отчего-то щеки льются струи ледяной и наверняка ржавой воды. Уж она-то знала этот на редкость гадостный запах: в больнице в особо плохие дни, когда не хватало даже на нормальное отопление, приходилось экономить на водопроводе. Помнится, они с Цунаде-шишо тогда еще ужасно поругались, не поделив финансовый план на месяц. Зато потом вместе таскали воду из ближайшего колодца своими золотыми сильными ручками. Позже, конечно, подключили к делу Суйгецу, выжав из него буквально всё до последней капли.              Да-а, что ни сделаешь ради любимых пациентов. Одеялами, кстати, тоже пришлось запасаться. Она тогда дома даже не появлялась, проводя в больнице по несколько суток: все проблемы легли прямиком на её «хрупкие» плечи. Ну и Цунаде с Шизуне, естественно.              А сейчас она, связанная по рукам и ногам, с растрепанными, запутанными волосищами лежит в горизонтальной плоскости и мечтает лишь о том, как было бы здорово — таскать воду по несколько ведер сразу, а не ждать, пока вокруг соберутся «зрители».              Зачем, спрашивается, вообще было отращивать волосы? С короткими в этой ситуации было бы гораздо удобнее. Хотя… можно ведь и повторить тот случай на экзамене, раздобыв что-нибудь острое.              Интересно, а можно отрезать лезущие в глаза пряди одними зубами? Можно?              Тело ломит ужасно, конечности так вообще затекают, не давая подумать о чем-то другом, кроме как скинуть с себя эти дурацкие веревки. Честно признаться, она уж думала, что и до этой пещеры добрались технологии. Видимо, зря: вместо оборудованной пыточной со всевозможными инструментами ей предоставлен весьма скромный выбор.              Харуно Сакура, способная ученица и одна из лучших ирьенинов во всем мире шиноби, выглядит сейчас ничем не лучше какой-нибудь дворняги, голодными вечерами окантовывающейся около больницы.              К счастью, Сакура, как и та собака, еще способна за себя постоять. Чему она и научилась за все эти годы, так это истинно безграничному терпению. Терпению и — не бояться собственных сил. Не шарахаться прочь от успехов, к которым пришлось так долго идти.              Саске и Наруто… У них была та самая связь: на тренировках, на совместных миссиях, когда ей с Какаши постоянно приходилось разнимать этих дураков. Учиха и Узумаки — они так и остались каждый при своем мнении: Наруто твердо вознамерился исполнить свою мечту стать следующим Хокаге и даже — чему никто долго не мог поверить — сел за учебники.              Сейчас он наверняка обедал в поте лица: где-где, а в Ичираку-рамен Наруто выкладывался на полную, поглощая всё, что из раза в раз подкладывал ему в тарелочку Теучи-сан.              Друзья друзьями, а раскошелиться всё равно придется.              Хитрющий старик! Истинный менеджер по продажам — или как там сейчас принято называть товарищей, которые впихивают тебе ненужный товар?              Несмотря на плачевную ситуацию, Сакура даже находит в себе силы рассмеяться тихонько: будь здесь Наруто, точно принялся бы горячо спорить:              «Ненужный товар, даттэбайо?!»              Конечно, нужный. Само собой: Узумаки, наверное, и дня без рамена прожить не может. Это у него такая энергетическая подпитка.              Саске совершенно другой. Когда они еще были детьми, он постоянно хмурился и закатывал глаза, стоило ей сделать что-то не так. Хотя нет: он вообще предпочитал игнорировать её присутствие, а если Сакура таки «отличалась», только тяжело вздыхал. Зато своих недостатков этот напыщенный индюк просто в упор не замечал. Такой идеальный, что аж тошно.              Не сказать, что с того времени что-то особо изменилось: конечно, они выросли, но… проблемы остались. И если Наруто еще мог найти общий язык с Учихой, то Сакура…              Если честно, их последний разговор был лучшим в своем роде. Ей хотя бы удалось его немного понять. Пусть это и было ужасно, просто адски тяжело, они всё же смогли оставаться наедине аж двадцать минут и ни разу не поругаться. Саске вообще в этом плане… сложный. А она — не менее своеобразная. Это ж надо: таскаться за человеком столько лет!              «Вот именно, дура!» — а Внутренней всё неймется. И Сакура, кажется, действительно дура, раз, пришпиленная к столу, не находит ничего лучше, чем начать никому не нужную перепалку:              «Сама такая!»              Голос в голове тут же стихает: видимо, кое-кто серьезно обиделся. Ну и ладно — нечего было первой возмущаться.              К слову, за стенкой у кого-то тоже заметно подгорает:              — Вы обещали!              Обещали — нужно выполнять. Вот только Сакура, как и другой неизвестный, улыбается понимающе, зная, что никто никому в этой ситуации ничего не должен. Прежде союзники, люди склонны стремиться к всё большей выгоде.              — Вы с-соглас-сились на наши ус-словия добровольно. Что ж, можете хоть вс-сей деревне доложить — и вас-с тут же упекут за решетку. А Хокаге лично пытать будет: ладно, предатель деревни, но ведь вы покус-сились на с-святое…              О не-ет. Сакура знала это мягкое, вкрадчивое шипение чересчур хорошо. Орочимару опять затеял очередную авантюру?              Была бы тут Цунаде-шишо… прибила б эту неблагодарную змеюку на месте. Они ему, значит, рабочие места в Конохе создают, Медцентр открывают, лишь бы саннин трудился на благо деревни, корпя в этих своих лабораториях, и что же?              Интересно, а Кабуто ему до сих пор прислуживает? В разговоре его что-то не слышно…              Было бы вообще идеально, если б они конкретно так рассорились, не поделив «нажитое имущество» — то бишь её, Сакуру.              Зачем она вообще им сдалась? И Ронин… Она не могла забыть его отстраненный, безразлично-наплевательский взгляд. Почему вдруг Сакура решила ему поверить? Открыться — и только потому, что они поцеловались в том баре?..              Это так глупо — поступать настолько опрометчиво, настолько… Додумать ей не дают — дверь, тоскливо скрипя, отворяется, и в помещение наконец проникает тусклый свет от затерявшегося во тьме факела. Ну и, разумеется, неясные очертания человеческих фигур.              В глазах неприятно рябит: даже такая полоска света воспринимается сейчас как еще один раздражающий фактор. Первый — это само её нахождение в этой убогой пещере-лаборатории.              — Ну и чего вы хотите?              Сакура не боится нисколько. Правда, целей похитителей она пока не знает, а вот из-за этого уже становится не по себе.              — Что вам нужно? — чертыхаясь, она мысленно убивает себя: что за плаксивые нотки в прежде уверенном, твердом голосе? Неужели…              …неужели ей по-настоящему страшно?              Орочимару внимательно и серьезно наблюдает за ней суженными до минимума зрачками, а говорить — не говорит. Видимо, дожидается, когда она сама загонит себя в угол. Хотя куда уж больше — Сакура и без того прикована к столу.              Кабуто тоже тут: подходит вплотную, проверяя надежность наручников и прочность веревок. Хмурится неодобрительно: кажется, ему не нравится её побледневшая кожа.              К счастью, он заметно ослабляет натяжение, и Сакура наконец может вдохнуть побольше воздуха — тот, правда, ужасно пыльный, но сейчас нет смысла воротить нос.              Она даже поворачивает голову, чтобы лучше рассмотреть Ронина, который облокачивается о стену напротив.              Зачем? Просто — зачем?..              Харуно Сакура действительно не понимает его мотивов. У этого странного, непонятного мужчины волосы все в колтунах и каких-то колючках. Видимо, старался уйти от их лагеря как можно скорее и дальше — да так, чтобы капитан Ямато со своими древесными техниками не успел даже переговорить с лесными «сторожами» — деревьями, что с явным неодобрением наблюдали их скромный побег.              У Ронина одежда разорвана в клочья, а под глазом стремительно разбухает синяк. Неужели она, будучи усыпленная специальной таблеткой, даже в таком состоянии умудрилась вдарить ему в лицо? Если так, то Сакура собой прямо гордится: наконец этот предатель не будет похож на Хатаке Какаши.              А ведь она так тонула в их серых, заболоченных трясиной глазах.              Пока Харуно любуется разукрашенным Ронином, Кабуто начинает «комплексное обследование», без лишних заморочек и стрессов вкалывая ей в плечо инъекцию странноватого белесого цвета.              Что еще более странно, так это тот факт, что Якуши не использует свои медицинские техники, а «докапывается до правды» путем довольно древних методов. Или…              …или он просто не умеет?              Кажется, её хихиканье начинает конкретно уже всех раздражать, потому что Орочимару таки открывает рот, «объясняя» обстоятельства дела:              — Это секретная информация.              Ну коне-ечно! Как торговать тайнами деревни — так это пожалуйста, с превеликим удовольствием, а рассказать о собственных планах…              — Цунаде разве ничего тебе не говорила? — змеиный саннин аж скалится, довольный произведенным эффектом: Харуно Сакура кривит губы, выказывая этим всё свое пренебрежение.              Сакура и правда презирает этого человека.              Человека ли?              Шишо всегда её защищала, даже когда Сакура уже стала достаточно взрослой для того, чтобы передать ей пост главврача больницы. Защищала до такой степени, что теперь, дезориентированная и полностью потерянная, Харуно не понимала, о чем идет речь. Одно ей, конечно, чересчур ясно: учитель никогда ей не доверяла, раз замалчивала возникающие проблемы.              Что Цунаде-шишо, что Хатаке! Видят в ней лишь глупого, несамостоятельного ребенка. Если бы считали иначе — делились бы с ней своими рассуждениями, вводя в курс дела.              — Нет. Не говорила, — слова нахально ухмыляющегося саннина задевают за живое, и Сакура ожесточенно кусает губы, силясь не разреветься перед тремя серьезными мужчинами. Хватит. Орочимару уже видел достаточно на том несчастном экзамене на чуунина. Да-а, именно тогда он оставил эту уродливую отметину на коже Саске.              Она ненавидела этого человека. Именно он отобрал у нее Саске. Именно он…              — Признаюсь честно: это целиком и полностью затея этого прекрасного молодого человека… — Орочимару кивает в сторону даже чересчур спокойного Ронина, и Сакура невольно заостряет внимание на его руках — они сжимаются в кулаки, но мужчина тут же прячет их в карманы формы АНБУ.              Еще не переоделся.              — … он предложил и осуществил. А мы — мы с Кабуто-куном просто согласились.              Эта его зловещая улыбка — оскал — бесит, выводит из себя пытающуюся всё контролировать Сакуру. Она в раздражении прикусывает щеку, тут же одергивая себя.              На этот раз отрезвляющий голос Внутренний как нельзя кстати:              «Он тебя провоцирует».              — А еще… твои клетки очень ценны, Сакура-ча-ан. Может, даже больше, чем клетки Хаширамы-сама.              Он же это не серьезно?..              Сакура уже хочет откровенно рассмеяться прямо в это бледнющее лицо, когда неожиданно понимает: он не шутил.              — И зачем вам эти клетки? — ей страшно. Невыносимо, безумно, ужасно страшно! Сакура даже успевает представить, как её тело дробят, и кровь льется, льется по ледяному каменному полу, заползая в расщелины, окрашивая плиты в тошнотворный красный.              Орочимару тоже уже не смеётся — только многозначительно приподнимает брови, мечтательно отводя взгляд.              Больной. Больной ублюдок. Когда ему уже будет достаточно этих ненормальных экспериментов?!              Сакура боится за свое состояние. Еще чуть-чуть — и она окончательно сорвется. А быть растоптанной, быть… униженной она просто не может себе позволить.              — Какаши сен… — куноичи всем телом буквально чувствует этот пронизывающий взгляд. Орочимару видит её насквозь, и это нечаянно оброненное «Какаши-сенсей» в данную минуту играет против нее. Поэтому Сакура, превозмогая сильнейшее желание приложить откровенно забавляющегося саннина, выдавливает из себя еле слышное:              — Хокаге-сама убьет вас. Найдет — и убьет.              На Орочимару эти слова производят скорее обратное впечатление — он хохочет, совсем не замечая, что стены их скромной «обители» начинают трещать от излучаемой им хаотичной, беснующейся энергии.              — Именно это я и сказал твоему дорогому другу. Но Ронину наплевать на нас с Кабуто-куном, как и на тебя со своими жалкими… угрозами. Он жаждет мес-ти…              Мести?              Кажется, она переспрашивает, страшась правдивого ответа. Саске тоже желал лишь одного — и что из этого вышло?..              — Бедный Саске-кун, — его имя звучит слишком сладко, слишком… приторно, и Сакуре хочется сблевануть куда-нибудь — хоть на того же Ронина, что порядочно выбешивает её своим самодовольным видом.              — Он ведь тоже мечтал об этом… лелеял в своих фантазиях сумасбродную мысль об убийстве собственного брата, — Орочимару расплывается в гаденькой улыбочке, но всё же отходит назад к дверному проему. Неужели боится, что она может вгрызться ему в глотку?..              — Ты его никогда не понимала… А он — тебя.              Ей хочется не просто «вгрызться» — трепать, вздергивая этого змеиного ублюдка за края его изогнутого в усмешке рта. Сакура страшится своих желаний — ей кажется, что они навязаны, нашептаны этим коварным голосом.              — Он и тебя хотел убить, Са-ку-ра. А знаешь, что самое захватывающее? Ты до сих пор жива. Не знаешь, почему?              Она чувствует исходящую от мужчины ненависть. Осязает, инстинктивно вжимаясь в стол, стоит Орочимару преодолеть расстояние до него, наклонившись так, чтобы Сакура вздрагивала каждый раз от его насмешек.              Действительно, почему Саске не убил её? Раньше она не задавалась этим вопросом, но сейчас…              У него ведь было столько шансов.              — Можешь не переживать: я послал ему «весточку». Как думаешь, как скоро он прибежит сюда, а?              Прибежит?.. Сакура уверена, что Саске и пальцем ради нее не пошевельнет, какими бы «товарищами по команде» они ни были, какое бы прошлое их ни связывало. О чем она и напоминает умалишенному саннину, горько усмехаясь:              — Он не придет, даже если вы сделаете из меня кровавое месиво.              Это — настоящая правда. Без прикрас, без фальши и лжи, что подчас опутывают сознание подобно зачарованным песнопениям одиноких сирен.              Однако Орочимару другого мнения на этот счет:              — Посмотрим, дорогая... посмотрим.              

***

      

      Его будит тихий, осторожный голос одного из АНБУшников, побоявшегося, видимо, прикоснуться к плечу своего Казекаге. Гаара цыкает недовольно: «Ну что за ребячество?» и со вздохом встает, приподнимая импровизированную «дверь» палатки.              Ночь встречает его пыльной россыпью звезд где-то над взъерошенной после твердой подушки-руки головой. В кои-то веки ему удалось спокойной вздремнуть. Возможно, это так повлияла умиротворенная атмосфера приятно шумящего леса, а может, всё дело в том, что Гаара позволил себе отпустить ситуацию с отравлением.              Разрешил себе выдохнуть и — расслабиться.              Когда он вообще в последний раз так отдыхал? Точно не менее пяти лет назад… Что он за человек такой — раньше Шукаку, теперь нервная работа, добивающая последние мозги.              Еще немного — и он точно слетит с катушек.              Пока есть время, Гаара аж наслаждается ночным безмолвием. Впитывает слабый лунный свет, подставляя бесконечно усталое и измученное лицо ищущему чего-то особого ветру.              Гаара даже завидует ему: развеивая печаль, тот всегда, вечно свободен. Казекаге же не в состоянии подчиниться слишком изменчивому потоку жизни, и эта неспособность плыть по течению раздражает его как никакая другая.              Но окружающая со всех сторон природа тут же теряет свое очарование — стоя на прохладном ветру, Гаара явственно слышит, как через двести метров ругается Ямато-сан:              — Ублюдочный выродок, мать его! Чтоб ты сдох…              Кажется, случилось что-то серьезное: капитан Ямато по звукам не только чертыхается, но и крушит деревья. И Гаара очень надеется, что, ни в чем не повинные, те будут живы: ему хочется прийти сюда еще раз. И еще…              Кто-то особо умный подает голос, нарушая установившееся молчание:              — Так… его убить?              — Брать живым, — лыба у Ямато-сана к доброжелательности явно не располагает. Гаара видит, понимает: еще чуть-чуть, и примерный капитан, всегда рассудительный и уравновешенный, точно взорвется. И именно поэтому, а отчасти еще из-за чистого любопытства Гаара вопросительно вздергивает брови:              — Что происходит? — он добровольно идет «на смерть», судя по ошарашенным лицам присутствующих, и только один — Такеши, кажется — показывает ему твердо сжатый кулак.              Гааре, конечно, приятна такая поддержка, но она не особо сейчас нужна: бояться капитана АНБУ Конохи для него, как Казекаге, последнее дело.              Ямато дышит тяжело, не сразу успокаиваясь. Непрофессионализм? Точно нет: Гаара как никто знает, какие люди обыкновенно попадают в Особое Подразделение Тактики и Убийств. Сам непосредственно ищет подходящие кандидатуры.              Может, поэтому Ямато не припечатывает его острым словцом, вместо новой порции ругательств собранно отвечая:              — Сакуру похитили. А мы недосчитали еще одного шиноби.              — Кто? — Гаара не понимает, почему он так взволнован и… раздавлен? Горло пересыхает, и во рту чувствуется вкус железа — видимо, он прикусил щеку.              Кажется, он горит. Сгорает, ощущая на самых кончиках пальцев давно позабытую силу, способную уничтожить, убить, разорвать на части…              А может, это вовсе не его злость? Может, вспышки неконтролируемой агрессии — это всего-навсего последствия отравления? Яд ведь не до конца выведен из организма — как знать, как это скажется на здоровье, причем не только физическом: сейчас медицина шагнула далеко вперед, и Гаара нисколько не удивился бы, если то вещество могло вызвать какие-либо психологические отклонения.              Сакура — она столько сделала для Песка! Он лично должен ей и не уверен, что когда-нибудь вернет всё. Она спасла Канкуро — и за одно это он, Гаара, будет благодарен ей до самой гробовой доски.              Ямато продолжает молчать, сжав зубы до скрежета. И Гаара, еле сдерживая рвущуюся наружу ярость, четко, выверяя каждое слово, терпеливо повторяет свой вопрос:              — Кто. Это. Сделал?              Неужели капитан прикрывает своего подчиненного, опустившегося на самое дно, если не хуже?              А если так, что тогда?              «Мы убьем его! Убье-ем…»              Он шарахается куда в сторону — от себя самого. Вцепляется дергающимися пальцами в волосы, вырывая их от душащей все внутренности злости.              Шукаку… он проснулся?              Почему, почему снова?! Он только пришел в относительную норму, решившись наконец отдаться собственным чувствам — восхищению выдержкой Наруто и работоспособностью Шестого — в этом они с Хатаке очень похожи. Уважению.              Доверию. И… любви?              Нет, не-е-ет, Шукаку давно вытащили, вырезали из его полусдохшего тела. Он не мог. Не мог вернуться обратно!              НЕТ.              — Ронин.              «Предатель… убьем его?! Нет, лучше раскрошим его тупую башку! Или наше коронное — Песчаная Ловушка?»              Он… насмехается?! Плевать. Гаара не собирается отвечать «второму себе».              Он еще адекватен.              Делая медленные, тщательно выверенные вдохи-выдохи, Гаара постепенно успокаивается. Да, он держит себя в руках.              Он — Казекаге и способен контролировать собственные чувства и эмоции. Пусть это и ненависть. Пусть это и… жажда убивать.              

***

      

      — Я на обед.              Шикамару покидает рабочее место с таким счастливым лицом, словно его тут кто-то насильно держал.              Ну как «кто-то» — Хатаке Какаши.              А у него, кстати, дел по горло, если не по самую седую макушку. Еще чуть-чуть — и придется пользоваться оттеночным шампунем, чтобы казаться моложе хотя бы лет на пять.              Все-таки надо соответствовать… своим сотрудникам. Сакуре, например. Слава богу, маска успешно прикрывает его морщинистое лицо — иначе бы вообще на улицу не вышел.              Не то чтобы Какаши слишком заботится о сохранении давно утраченной молодости, но… да, заботится! Переживает, знаете ли. Может, у него уже какая-нибудь психологическая травма из-за постоянного ношения этой ткани на своем прекрасном лице?              Он специально не отвечает Нара: нечего лыбу строить во время рабочего процесса! Правда, сейчас перерыв на обед, но всё же…              Да, Хатаке Какаши очень строгий начальник. Возможно, это когда-нибудь и выйдет ему боком, но пока можно смело надеяться на идеальную исполнительную работу. Конечно: любой лентяй будет вкалывать, если ему урезать зарплату — причем, в приличных таких количествах.              Работать потому что надо, а не страдать от недостатка денег в своей чертовски сложной жизни. Недостаток ума у них, а не кошельков.              Жизнь вообще штука чрезвычайно простая, а у шиноби и подавно: на войне раздумывать времени нет — там мирские законы не играют абсолютно никакой роли. Убей — или будешь убит. Не думай о смерти: она всё равно внезапно настигнет тебя. У нее есть только черное чувство юмора, если вовсе не его отсутствие.              На войне всё было слишком просто. Это могло показаться странным и отвратительным для гражданских, но… Какаши скучал по тому времени. Сейчас ему приходилось часами — сутками — сидеть в одной позе, листая бумаги, которые ну совершенно никому не сдались. К счастью, у него довольно высокое положение в этом «трудолюбивом» обществе, поэтому раз на дню Хатаке мог устроить себе праздник и, стащив сигаретку у зазевавшегося Шикамару, с исключительным удовольствием закинуть порядком затекшие ноги на заваленный огрызками — хорошо что не окурками — стол.              Курить Хатаке начал от нервов. Он не брал в руки сигареты, наверное, со времен Академии — именно тогда к ним пристрастился Асума. Они и не дружили особо (как ни грустно признавать, в детстве Какаши был тем еще мелким засранцем), но Асума постоянно умудрялся распылять этот свой противный дым около его, Какаши, дома. Ему там, видите ли, лучше дышалось.              Хатаке даже после смерти Рин не хотел курить. Он вообще ничего не хотел, если быть точным.              Когда начал работать в АНБУ, его, конечно, яро склоняли, но Какаши еще оставался вполне здравым человеком и не хотел губить свое здоровье грабанным никотином.              Отделялся от коллектива, так сказать.              Всё рухнуло совершенно внезапно и неожиданно: в один прекрасный день он… поругался с Харуно Сакурой. Причем, по такой глупой причине — в очередной раз опоздал на общее собрание.              Помнится, Сакура что-то кричала о его безответственном поведении и лени. «Вы ужасно инфантильный, сенсей!» — кажется, так она окрестила его слабохарактерность?              В глубине души он чувствовал себя… униженным. Какаши никогда бы не подумал, что может позволить какой-то девчонке — пусть и своей бывшей ученице — орать на него, будто он, Шестой Хокаге и самый уважаемый человек в деревне, был всего-навсего юнцом, не способным соображать и мыслить. Словно это он был слабым звеном в их команде.              Именно так он и сообщил пышущей злостью Харуно, за что потом ему было ужасно стыдно. Стыдно потому, что не уделял Сакуре должного внимания, целиком сконцентрировавшись на обучении Саске. «Видел в нем себя» — что за чушь?..              Это было его личной ошибкой. И тогда, в том дурацком споре, ткнуть Сакуру носом в его — не в её — просчеты было по меньшей мере заносчиво и самодовольно. Такое поведение попросту недостойно поста каге.              В конце концов, кто из них двоих почти сорокалетний мужчина? Харуно Сакура?              Да, она работала как не в себя в этом чертовом Госпитале, высасывающем всю её энергию. И ведь всегда улыбалась, поддерживала всех своим сияющим видом.              Она редко плакала — Какаши мог вспомнить разве что её совсем маленькую. Тогда Сакура легко пряталась за его спиной, не боясь уткнуться сопливым носом ему в жилетку и отчаянно зарыдать по одной простой причине — неугасающим чувствам к небезызвестному нукенину. И Какаши так же легко верил в себя, в свою силу и способность защитить эту до невозможности пугливую девчушку от любых страданий и бед.              Сейчас же ему никак не хотелось принимать, что Харуно Сакура давно выросла, что она в состоянии позаботиться о себе сама, в полной мере отвечая за свои поступки, а еще — совершенно его, Какаши, не уважать.              Взрослой Харуно Сакуре глубоко безразлично, что в кабинет Хокаге принято — на минуточку! — стучать, а уж разговаривать с Шестым на повышенных тонах и подавно запрещено. Хотя он сам в этом отчасти виноват: нечего было позволять Харуно чувствовать себя с ним так вольготно — и уж точно не надо было подставлять ей свое крепкое, надежное мужское плечо в тяжелые для них обоих минуты.              Виноват... полностью. Погрузившись в раздумья, он чересчур быстро выкуривает первую сигарету. Курить начинают по самым разным причинам, но почти у всех это — желанный уход от нежеланной реальности. Реальности, не способной дать то, что ты так давно жаждешь заполучить.              Какаши чувствует это накатывающее волнами спокойствие, и в умиротворении прикрывает глаза, позволяя себе задрать ноги кверху, крутанувшись на кресле и укатив поближе к окну.              Врывающийся через открытую форточку (спасибо Шизуне!), воздух охлаждает горящую лихорадочными мыслями голову, и Какаши понемногу приходит в норму, блаженно ощущая, как из тела рывками уходит зудящее напряжение.              Мышцы лица расслабляются вместе с ягодицами, а ноги вытягиваются аж до подоконника, грозясь замарать его до неоттираемых пятен.              Какаши запрещает себе курить на работе. Что ж, сам придумал дурацкие правила — сам их и нарушает.              А вообще, во всем опять «виновата» Харуно Сакура.              «Я вернусь. Скоро — максимум через семь дней».              Интересно, как долго он будет верить этой фразе, насквозь пропитанной ложью? Знает же, что Сакура только испытывает его на прочность, не подпуская ближе.              Он и сам не может понять, сколько еще продержится. Год? Два? А может, все десять?..              Честно сказать, Какаши уже давно не надеется на взаимность. Сигареты спасают от тоски и продолжающегося чуть больше жизни одиночества, но помочь справиться с чувствами просто не способны. Как там он Сакуре говорил? «Не в твоей компетенции»? Так вот: то же относится и к этим дохлым окуркам.              В дверь стучат — а ведь обеденное время еще не закончилось. Приходится в панике избавляться от возможных «улик», разворачивая любимое кресло к столу и выбрасывая в окно — Пятая его точно убьет — потухшую сигарету.              Нет, он обязательно выкинет её в ближайший мусорный бак. Если не забудет, конечно.              — Хокаге-сама!.. — по одному только писклявому голосу Хатаке уже примерно понимает, что его ждет.              Адские муки заядлого бабника, вот что! Сказала бы Сакура, если б увидела, как всякие наряженные девицы отвлекают его от рабочего процесса.              — Хокаге-сама-а, можно войти?              А вот Харуно не зовет его «Хокаге-самой» и не тянет эти проклятые гласные столь пошловатым голосом. Только «Хатаке!» или, если совсем сжалится, «Какаши-сенсей». На людях, естественно, всё гораздо более прилично: уважаемый-дорогой-любимый. Ну, это в его тайных мечтах.              Да бог с ним, с этим обращением! Лишь бы это позорное «сенсей» не говорила: кто-кто, а Какаши сразу чувствовал себя погано, ощущая эту незримую границу — разницу в возрасте, стоило Сакуре заикнуться об этом.              — Заходите. Давайте только по-быстрому.              Давайте — это потому что Хатаке знает, что за дверью его ожидает сразу несколько дамочек, которые уже наверняка успели и разругаться, и помириться, сплотившись под идеальным лозунгом: «Только не та розовая из Госпиталя».              Кажется, его любовницы намного лучше разбираются в его собственных чувствах, чем они с Сакурой вместе взятые. Конечно: со стороны виднее.              В любом случае, нужно их прогонять. И срочно, а то вернувшийся с обеда Шикамару наверняка будеть бросать на него укоризненные взгляды.              Будто он, Хатаке Какаши, что-то кому-то должен. Будто он уже занят — кем-то.              Между прочим, безответная любовь ни к чему не обязывает, а любить на расстоянии — еще легче и проще. Да, именно так себя утешает Хатаке, зная, что Харуно Сакура сейчас где-то по пути в деревню Песка.              У него нет… постоянной женщины. А короткие интрижки на то и короткие, чтобы не западать в душу всерьез и надолго. Вот Какаши, наивный, и мучается от этой неопределенности, пытаясь — боже, как же это банально! — забыть чарующее ощущение родных сердцу пальцев на своих щеках.              Пятая в разговоре (читай: ссоре) как-то обмолвилась, что эти женщины достают Сакуру даже во время работы, донимая её своими дурацкими ненужными вопросами. Какаши тогда по-настоящему удивился: он вообще не думал, что Сакура так страдает от нападок этих напыщенных дамочек. Да что там, Какаши и не знал толком, что такое женское соперничество и ненависть.              А Харуно Сакура ходила по самому острию ножа, присваивая объект многочисленных женских симпатий себе одной.              — Мы же вроде договаривались: никаких встреч впоследствии. Это был всего лишь…              — …секс на одну ночь, мы в курсе, — о, кажется, именно эта женщина впереди всех — их негласный лидер. Какаши даже усмехается, уже в открытую забавляясь абсурдом всей ситуации:              — Надеюсь, вы не решили устроить… сколько вас там?              Нет, до такого «уровня» отношений они пока еще не дошли, да и вряд ли доберутся, судя по кислым лицам этих женщин. Нет, а чего они, собственно, ожидали? Что из десяти проституток — а именно это занятие и было источником их основного дохода — он выберет одну и будет жить с ней долго и счастливо?              Какаши почему-то надеялся, что они более здравомыслящие и практичные.              — Так чего вы хотели? — не сказать, что ему прямо очень интересно…              — Давайте у всех будут равные права! И у этой розоволосой девки — тоже!              Девки?.. Видимо, пора прекращать этот балаган. Он и так позволял слишком много женщинам, с которыми виделся только раз в своей жизни и то — ночью, когда особо не до разглядываний.              — А давайте вы не будете указывать, что мне делать, ладно? — Какаши и сам пугается своего грозного голоса, что уж говорить о вжавшихся в друг дружку женщин.              Видит бог, он не хотел оказаться всеобщим тираном.              К счастью для его репутации, в кабинет каким-то неведомым образом пролезает Паккун. Какаши даже весь подбирается, разом забывая и о напуганных дамах, и о работе: у нинкена наверняка должны быть какие-то вести. Важное сообщение от капитана Ямато… от Сакуры.              Вот только важное не означает убийственное:              — Сакура…              Всё. Какаши резким и крайне неприличным движением указывает этой женской делегации на дверь, искренне надеясь, что её члены больше не потревожат ни покой Сакуры, ни его собственный.              Паккун чешет за ухом, тоскливо и с крайне угрюмой миной дожидаясь, когда же их уже оставят наедине. Когда за самой любопытной особой закрываются двери, он даже закатывает глаза, показывая начинающему всерьез волноваться Какаши всю гамму чувств. Правда, пес тут же меняет выражение на более озабоченное:              — …Сакура в беде.              В какой беде, что случилось — нихрена не понятно, и Хатаке бесит эта неопределенность. Он вообще ненавидит, когда присылают дурные вести, еще и с таким страдальческим и драматическим видом.              — А что мне, улыбаться, что ли?! — Паккун явно догадывается о его дерьмовом настроении, но, кажется, пес и сам не в особо прекрасном расположении духа.              Видно, всё действительно очень и очень плохо.              — Она… исчезла ночью вместе с одним из команды Ямато-сана, — Паккун виновато клонит макушку, отводя взгляд. Неужели винил себя за «плохой нюх»?              Однако вместо того, чтобы успокоить нервного пса, Какаши просто-напросто сшибает стол к чертовой матери, чувствуя, как руки так и чешутся кого-нибудь прибить.              Нет, не кого-нибудь, а одно конкретное ебало. К несчастью, Паккун гораздо благоразумнее и дальновиднее его самого, потому что резко осаждает его своим лающим голосом:              — Успокойся, Хатаке! У тебя деревня. А мы справимся... как-нибудь… — серьезно? Эти слова только еще больше выводят его из себя.              Почему он не способен уберечь даже одного-единственного человека? Как он может управлять деревней, если не в состоянии помочь Харуно Сакуре?..              Какаши уже не осознаёт, что он делает. Что он УЖЕ сделал: мало того, что стол перевернут вверх тормашками, так его загребущие руки умудрились дотянуться аж до тайника с подарочными бутылками. Видимо, они еще и саморазбивающиеся, потому что летят в дверь прямым рейсом, оставляя на ней почти прозрачную высокоградусную жидкость, медленно-медленно стекающую вниз, на только недавно поменянные доски.              — Справитесь?! СПРАВИТЕСЬ?! А ничего, что эта дура сейчас неизвестно где и неизвестно когда вернется? А если, если…              — Сакура не умрет. Она сильная — ты же сам говоришь об этом чуть ли не всем подряд, — Паккун глядит жестко, и Какаши словно пригвождает к этому дурацкому паркету, не в силах двинуться с места, не в силах найти эту потеряху, защитить, уберечь…              — Сильная… — он повторяет это, пытаясь успокоиться, собраться с мыслями и наконец разрешить критическую и, казалось бы, совершенно безвыходную ситуацию.              Он же Хокаге. Хатаке Какаши — Шестой Хокаге деревни Скрытого Листа, и он не позволит кому бы то ни было красть у него из-под носа его же людей.              Но разве Харуно Сакура — его?.. Ему отчаянно хочется верить, что да, так и есть. Но разве — его?              За окном рушится единым сплошным потоком внезапно начавшийся ливень, и Какаши падает, оседает тяжелым, неподнимаемым грузом на сырой от пролитого алкоголя пол.              Не сумел спасти, оградить от явной опасности. По четкому и как можно более краткому докладу Паккуна, Сакура попалась в хитро расставленную ловушку. И Какаши даже догадывался, чью.              Ямато уже давно сообщал о намечающихся планах змеиного саннина, которому на месте, видимо, не сиделось. Какаши вообще считал, что тюрьма — вот единственное правильное решение для таких преступников, как Орочимару, но совет Старейшин почему-то отклонил его «предложение». Зато как Саске за решетку садить, так это мы с радостью! Правда, Наруто знатно похлопотал, буквально выпросив другу условный срок. Естественно, Учиха теперь должен был «трудиться на благо деревни», причем до конца дней своих, но это всех устраивало.              Кроме Хатаке Какаши.              Саске чуть не убил Сакуру. От этого дерьма он уже никогда не отмоется — Какаши просто не позволит. Учиха еще легко выкарабкался, судя по его довольной роже после скорейшего освобождения.              Сколько Какаши ни пытался — не мог простить. А Сакура, видимо, простила, раз провожала Учиху до самых ворот, когда он решил свалить из деревни. И Хатаке очень надеялся, что навсегда, потому что терпеть это вечно недовольное выражение лица он был не намерен. А еще не вынес бы тщательно отводимого взгляда Сакуры — влюбленного взгляда. До сих пор, мать её.              Какаши знает, что ничем сейчас не может помочь Харуно. Оттого и на сердце тяжело, и хочется, черт возьми, плакать от собственного бессилия.              А может, бросить всё и помчаться спасать?..              Деревня — или Сакура? Вверенная ему Коноха или женщина, без которой он, наверное, и жить-то не сможет?..              — Передай Ямато, чтобы несмотря ни на что доставили Казекаге в Суну, — кажется, он предаёт собственные чувства, выбирая долг. И Сакура, если бы была здесь, безусловно, похвалила бы его за сделанный выбор.              Сделанный — а правильный ли?..              Что бы там ни говорил Паккун, Сакура может умереть. Легко. Перестать дышать при первой же появившейся возможности. Оставить его — навсегда. Как Обито и Рин. Как Минато-сенсей, отец и мама.              Паккун больше ничего не спрашивает. Только кивает серьезно и внимательно, прекрасно зная, что «Всё в порядке?» действительно довольно глупая и ничтожная фраза для такого, как Хатаке. Какаши не нужна чужая поддержка — он предпочитает справляться с внутренней болью сам, без всякой помощи, как справлялся со смертью отца и всех дорогих ему людей.              — Если случится что-нибудь непредвиденное, сразу докладывай.              Паккун видит эти преждевременные морщины в уголках потухших глаз и огромные черные мешки. Какаши, безусловно, старит работа с документацией. Ему свобода нужна, и чтобы ветер подгонял, дул в спину, предоставляя исключительный шанс насладиться состоянием полной вседозволенности и душевного торжества.              Нынешний Какаши держит себя в руках, контролирует каждое действие. Правда, в эту самую минуту он плачет на голом полу, царапая доски до скрежета и содранной краски. И Паккун исчезает в будто наэлектризованном воздухе, с горечью понимая, что никак не может помочь. Да и разве Хатаке Какаши нужно его утешение? Вряд ли. Очень, очень вряд ли.              А Какаши остаётся один на один с раздраенным сердцем, расколоченным тяжеленной железной кувалдой. Жаль, что весь алкоголь безбожно вылит на недешевый паркетный пол: может, с бутылкой-другой он бы намного легче справился с той нестерпимой, мучительно жгучей болью, что щемила в груди, отдавая противным, едким сигаретным запахом. Правда, эта душевная пытка продлилась недолго — в развороченный кабинет широким уверенным шагом влетела Пятая:              — Паккун…              Женщина останавливается на полуслове, не отрывая изумленного взгляда от его, Какаши, несчастного вида: подумать только, и ведь этот разбитый, изувеченный человек — Шестой Хокаге! Хатаке даже посмевается хрипло, не спеша подниматься с колен.              Он готов поклясться, что в этих проницательных глазах на одну ничтожную секунду мелькает чуждая ему жалость.              Да, он жалок. И ведь это еще одно подтверждение тому, что нельзя так запросто доверять своим чувствам, и уж тем более — идти у них на поводу.              К счастью, Какаши пока не дошел до той стадии, когда жаль становится уже себя. Может, поэтому он, преисполненный этой уверенностью, неестественно, зловеще улыбается, силясь приподнять уголки обкусанных до кровавых следов и отметин губ.              Может, поэтому он скалится невесело, задирая голову наверх и пялясь куда-то в обсыпающийся побелкой потолок:              — Как думаете, кто-то её спасет?       

***

             Ино в любовь не верит. Не верила до того момента, как нагруженный всевозможными кистями и мольбертами Сай не приперся на порог её дома, обворожительно улыбаясь.              Улыбка у него настоящая, честная, искренняя. Она всегда удивлялась, как у такого человека, как Сай, может получаться настолько правдоподобно.              Ей нравилась его улыбка. Ей нравился он сам, с этим странноватой белющей кожей и ничего не выражающими глазами. Конечно, до того момента, как Сай влюбился в нее.              Ну, Ино хотелось в это верить. В испытываемые им самим чувства, в завтрак по утрам, когда Сай заваливался на кровать с таким красноречивым видом, будто точно знал, что ей очень скоро надоест пожирать круассаны и они займутся чем-нибудь поинтереснее.              Сексом, например.              «Фу-у», — сказала однажды Сакура, даже не дослушав до конца одну из их совместных ночей. Ой, больно надо: у Ино, по крайней мере, всё на личном в порядке.              Нет, этой же дуре розовой перспективных кавалеров подавай. У Ино, правда, желания поприземленнее будут.              «Лишь бы не копия Саске», — повторяла она как мантру, стоило хоть раз увидеть на лице подруги блаженное выражение.              А если и Саске, Ино его первая прибьет.              Нет, Сакура действительно такая смешная! Да вокруг нее толпы мужиков, и из «перспективных» там достаточно будет. Взять вот, к примеру, того же Хатаке — чем не устраивает?              «Ну-у, он мой бывший учитель. И вообще, Яманака, ему почти сорок!» — и что это за отмазы? А других аргументов у Харуно и нет.              Если честно, Ино уже смирилась что-то там доказывать этой упертой девственнице. Не хочет — ну и не надо. Вся надежда на Внутреннюю: та может не только убедить, но и не по той дорожке повести. Запросто вообще.              Сейчас же гораздо существеннее — уговорить Шикамару на очередной пятничный ужин. С Чоджи договариваться не надо — сам прискочит, еще и самым первым. К счастью, она не напялила на себя каблуки, а то бы точно навернулась в этой бог когда построенной Резиденции.              Пятничный ужин — традиция их команды. Правда, уже без Асумы-сенсея…              Шикамару в последнее время не являлся в их любимое кафе. Игнорировал все попытки разговора, постоянно ссылаясь на горы, тонны бумажной работы. Будто у Ино не было своих дел! Цветы, между прочим, тоже требуют должного ухода.              Интересно, как там у них продвигается с Темари? Ино даже ускоряется, расплываясь в хитренькой понимающей улыбочке: наверняка ведь скоро поженятся.              Они с Саем так давно планируют. И скоро реализуют… От радостных мыслей ей уже который месяц сносит башку.              Ино Яманака — девушка приличная. Но, черт, почему, идя в сторону кабинета Хокаге, она чувствует себя такой раздетой? Не настолько же эти люди заработались, чтобы пялиться на нее посреди дня?              Кажется, Шестой их гоняет по полной программе. Иначе и не объяснить этих изможденных лиц. Сходили прогулялись бы, что ли. Правда, что-то Ино подсказывает, что, если Хокаге вдруг будет помирать, он не отпустит никого из подчиненных даже за скорой помощью. Ужасно принципиальный человек.              — Как думаете, кто-то её спасет? — обрывок разговора просачивается сквозь узкую щель в двери, и Ино замирает, не решаясь прервать наверняка важную беседу.              Голос точно принадлежит Хатаке Какаши. Но… почему он такой сдавленный и надрывный? Ино не может знать.              — А разве не ты? Я как раз пришла просить организовать команду для её поисков! — Цунаде-сама?              Ино немного стыдно, что она подслушивает то, что для чужих ушей не предназначено, но остановиться она, кажется, не в состоянии: уж больно интересно. И…              …кто-то пропал?              — Просить?.. — Шестой смеется полусумасшедше, и Ино ощущает, как холодеют её руки. Дурное предчувствие набатом бьет в ушах, и виски начинают неприятно пульсировать, распространяя боль по всему телу, которое покрывается несчетным количеством мелких мурашек.              — Ты больной, Хатаке! — Яманака в страхе зажмуривается, ясно слыша, как что-то тяжелое прилетает со всей силы в окно, разбивая стекло просто вдребезги. — За отчеты садись. Живо!              — Она умрет? — голос этого закрытого, всегда спокойного человека сейчас предательски, испуганно дрожит.              Хатаке Какаши… сотрясается в рыданиях?              — Сакура? Да она еще тебя переживет, пень ты старый!              Ино не понимает, когда и сама начинает плакать. Глухо и тихо, чтобы никто не услышал.              Интуиция еще никогда её не подводила. Сакура! Что с ней случилось? Она… умирает?              Размазывая слезы по горячим (кажется, у нее жар) щекам, Ино бежит прочь от этого кабинета. Пятничный вечер? Конечно… только под одеялом и на твердом, надежном плече Сая, гладящего её по голове.              Она мечтает всё забыть. Не слышать этого неуверенного, лихорадочного голоса Хатаке Какаши, не чувствовать болезненной пустоты в своем сердце.              Сакура, её любимая Сакура сейчас захлебывается от рыданий! Нет, Ино усиленно мотает головой.              Потому что она знает наверняка: Харуно Сакура отнюдь не слабачка. И вообще, эта невозможная дура даже замуж еще не вышла! Рано ей умирать.              Рано.              

***

      

      Сакура ненавистно сплевывает накопившуюся в горле слюну куда-то в сторону, с яростью в глазах уставляясь на ухмыляющихся мужчин. Нахальные действия Кабуто отточены до мастерства: он слишком легко разрезает кожу на её оголенном бедре, серьезно кивая наблюдающему рядом Орочимару.              Ронин участия в их разговоре не принимает. Он вообще не сказал ни слова с тех пор, как притащил её сюда. Сакура чувствует, как начинает по-настоящему раздражаться.              Она нужна им из-за клеток и… Саске?              Если честно, Сакура даже не знает, где он сейчас. Единственное, о чем она хотя бы смутно догадывалась, так это то, что Саске находился где-то между временными измерениями. Пространственно-временное доудзюцу — так, кажется, называлась его особая техника?              Она… хочет надеяться на его приход. Учиха Саске, бывший нукенин и человек, чуть не убивший её саму, спасет её от нечеловечески жестоких экспериментов — подумать только! Однако в то же время Сакура жаждет, чтобы он не приходил: Саске не виноват, что она являлась его слабым местом.              Пожалуй, его единственным слабым местом.              Раньше она думала, что ему плевать на очередную девчонку, вдобавок еще и с огроменным лбом и ярко-розовыми волосами, что неизменно привлекали внимание всех вокруг, становясь причиной постоянных насмешек.              Раньше Сакура вообще мало что думала, если уж совсем честно. Да, она любила Учиху Саске, её Саске-куна, но она никак не понимала, что с каждым разом, с каждым прикосновением к нему делает Саске… слабее. Уязвимее, беспомощнее.              Делает его не надуманным в своих розовых мечтах образом — человеком, не чурающимся собственных чувств. Маленькими детскими шажочками плетется за ним — и вдруг неожиданно оказывается рядом.              Это не Саске тормозит — это она становится сильнее, ожесточеннее. Взрослее. Это она психует, бесится, ревет, если у нее что-то не получается, а потом неизменно, всякий раз встает, поднимается, еще старательнее отталкиваясь от земли, от своих страданий и слез.              Отталкиваясь — в самое сердце…              Сакура правда больше не желала мучиться, лежать на дне, обессиленно раскинув руки в разные стороны. Дышать тяжело, не поспевая за знакомой с детства спиной с гербом Учиха — не желала. Больше — нет.              Друг — она почему-то перестала воспринимать Саске как парня. Как мужчину, на которого она могла опереться.              Может, потому что решила поверить в себя? Потому что Учиха болтался неизвестно где, когда был нужен деревне, Наруто, ей? Потому что…              Тут не о чем говорить. Он предпочел уйти, убежать, скрыться. Не замечать её обеспокоенных взглядов, а если и видел во время их коротких встреч на поле боя, что она еле сдерживается, чтобы не разреветься, просто унижал её, снова и снова всаживая остро заточенный нож в её исстрадавшееся сердце.              И в какой-то момент всё окончательно рухнуло. Даже пепелища не осталось — к счастью. Сакура была действительно счастлива, даже искрила давно потускневшими глазами, прыгая по дому и визжа как ненормальная. Именно тогда война закончилась, и чувства тоже… закончились. Исчезли вместе с ворохом её проблем.              — Он не придет, вы только теряете время! — она никогда не была достаточно дипломатичной, чтобы не говорить, когда её об этом не просят. Орочимару определенно нравилось, как она вспыхивает и раздражается. Кажется, он зависим от чужих эмоций и чувств, не имея возможности самому испытать их вновь. Глубоко израненный бедный ребенок. Когда он вообще первый раз оступился, не желая мириться с политикой деревни?              — Саске сам по себе. Ему наплевать и на меня, и на вас, и на весь этот чертов мир, — господи, кому она это говорит? Им же и самим плевать, лишь бы в этой пещере всегда было тепло и сухо. Хотя Орочимару, верно, без разницы: змеиная кожа для такого и нужна.              Что-то неуловимо меняется в воздухе — он накаляется до предела, но Сакура не понимает причины. Неужели получилось разозлить?..              Получилось — потому что Ронин вдруг срывается к ней, рывком дергая её за превратившуюся в лохмотья одежду.              — ЗАТКНИСЬ!              Сакура сглатывает, чувствуя, как чужие руки перемещаюся на её шею, больно зажимая артерию. Хватка просто железная, каменная, убийственно-жесткая. Кажется, Ронин плавно съезжает катушек: его глаза, прежде серые, дождливо-темные, сейчас больше похожи на две черные дыры, в которые Сакуру против её воли засасывала, утягивала за собой странная магическая сила.              Она очень надеялась, что в её глазах нет страха. Бояться, что тебя убьют, для нее ненамного страшнее однобокой любви. С невзаимными чувствами гораздо, гораздо сложнее. А еще почти невозможно выкарабкаться из самостоятельно вырытой ямы.              С Ронином еще есть шанс договориться. И время тоже есть — аж целых двадцать секунд. Потому что больше она не выдержит: сдохнет, задохнется в этих жестоких пальцах.              В любой другой ситуации Сакура уже начала бы искать выход. Лазейку, способную достать её из любого на свете дерьма. Попробовала бы уговорить — что она, зря, что ли, решилась на работу в АНБУ?..              Только вот сейчас ей не до распутывания клубка психологических проблем. Ронин так жаждет её убить? Что ж, пожалуйста! Она обмякнет в его руках с большим удовольствием.              Зато не придется потом объяснять Какаши, почему она не вернулась к нему через обещанные семь дней. Почему бросила его в этой кишащей людьми Резиденции совсем одного, почему не сдержала данного однажды слова. Да ей банально стыдно посмотреть в его обеспокоенные глаза и услышать ответ — приговор.              — Давай уже! Дожимай… — Сакура бесстрашно вскидывает подбородок, предвкушающе улыбаясь. Интересно, насколько быстро придет ожидаемая смерть?..              Видимо, никогда — Ронин швыряет её обратно на твердый стол, принимая… боевую стойку?! Сакура даже глаза округляет, перестав понимать происходящее.              Правда, всё быстро встает на свои места, стоит заметить красные полыхающие всполохи в до боли родных ожесточенных глазах. Суженные черные зрачки — и залитая кровью опасная радужка.              — Тц… ну что за идиотка?