Прикоснись к душе

      Сакура.              Он с замиранием сердца наблюдает за ястребом, что плавно-медлительно хлопает крыльями, ища своим зорким взглядом место, где можно было бы приземлиться.              Смешно, но почему-то хочется верить, что это она послала ему весточку. Пусть два слова, пусть одно «возвращайся» — Саске знал, даже такая малость способна сейчас скрасить его одиночество.              Миссия затянулась. Конечно, он понимал, на что идет, когда Какаши вызвал его к себе и, потребовав объяснений, долго и внимательно слушал его скупую речь, а потом так же долго разъяснял обстоятельства, в связи с которыми он, Саске, должен был отправиться чуть ли не на край земли добывать наиважнейшие для Конохи сведения.              Нет, естественно, он знал, что оступился, причем не раз. Краем глаза видел, как в него тыкали пальцем какие-то малолетки. Унизительно. Просто прекрасно! Он, один из сильнейших шиноби во всем мире, теперь был никем — человеком, которого по мановению руки скучающего на своем посту Шестого сделали незримой тенью деревни.              Если бы не поручительство Хокаге, гнить бы ему, Саске, сейчас в тюрьме. Так, по крайней мере, плевали ему в лицо чувствующие свою власть шиноби, которые откровенно наслаждались своим триумфом.              Какая жалость, что сам он не собирался подчиняться кому бы то ни было. Это не Шестой, а Наруто с Сакурой спасли его. Опять. Снова.              Узумаки как был добряком, так и остался: узнав, что его посадили, Наруто просто приперся в тюрьму и переколошматил специальное подразделение АНБУ, дабы разломать разделяющие их решетки. К счастью, Сакура вовремя отрезвила чуть было не поехавшего умом Узумаки, и тот, насилу смирившись, отсидел пять дней рядышком, в соседней камере. Правда, Наруто лучше кормили, да и он целыми днями болтал с охраной, так что приходилось затыкать уши и с демонстративным видом ложиться спать — на разломанную к чертям собачьим железную кушетку.              Спустя месяц его таки освободили. Саске смутно помнил, как его вели по направлению к кабинету Хокаге — только краем уха слышал, как сопровождающие тихонько переговаривались, то и дело упоминая имя Сакуры:              — Говорят, она в ногах у него валялась. Умоляла простить этого предателя.              — Шутишь? Ну и бабы пошли…              Он всё понял, когда увидел напряженное лицо Какаши. Сжатые кулаки, содранные костяшки — Саске даже удивился таким метаморфозам: Хатаке всегда был в перчатках, неужели он настолько вышел из себя? На короткую секунду ему стало жаль этого человека — но всего на секунду, потому что после Саске встретил этот ожесточенный взгляд.              Такие глаза — он помнил — были у Орочимару, когда тот копался в трупах. Такие глаза Саске видел лишь раз в своей жизни и надеялся их забыть как можно скорее.              Эти глаза жаждали убивать.              Больше Какаши ничем не выказал своего нестабильного состояния. И этому, наверняка психологически нездоровому, шиноби он должен был доверить всю Коноху и отправиться неизвестно куда неизвестно на сколько лет?              Почему не он, Саске? Почему не он — Шестой Хокаге, почему, почему, почему?! Он ничем не хуже инфантильного, вечно опаздывающего Хатаке — даже лучше.              Но прошлое слишком неумолимо. И оно обязывает платить по всем счетам, склоняя твою голову на потеху победителям.              Хатаке Какаши победил. Но, как известно, войны никогда не заканчиваются.              –Будешь оправдываться? Хотя кому я это говорю… — Какаши вперил в него уничижительный взгляд, а потом, притворно расслабившись, откинулся в своем фирменном жесте на спинку кресла Хокаге, вытянув синющие, в еще не заживших ссадинах, руки перед собой. Своим видом он будто хотел заставить его, Саске из прошлого, почувствовать вину, ощутить её своим тощим, «сидящим» на сухпайке телом и — сдаться. Сложить оружие — не в физическом смысле, а в собственной голове. Испытать горечь поражения.              — Ты меня отпускаешь? — ему всё еще не верилось в происходящее. Хатаке Какаши — не тот, кто способен простить чужие ошибки, совершенные не дважды и не трижды — совершаемые сознательно, с циничным расчетом на результат.              Смертельный исход, если быть точным.              Какаши тогда предпочел уйти от ответа, переключившись на крики детей за окном. Будто ему были интересны эти козявки, орущие на всю деревню!              Саске знал, что именно занимало все мысли этого человека. Хатаке отнюдь не являлся добрым и честным персонажем из сказки, как могла думать преисполненная света Сакура. О, Какаши был гораздо, гораздо хитрее: вряд ли он добился бы таких высот при всей своей кажущейся беспечности.              Жизнь без матери, самоубийство отца, долгие годы капитаном АНБУ, несколько войн — разве нормальный человек мог всё это вынести?              Саске знал: Хатаке Какаши хуже его самого. Если он был честен с собой, то учитель — бывший учитель — предпочитал скрывать свои проблемы за фальшивой улыбкой.              Добродушный, всегда готовый помочь, внимательный, очень заботливый, сильный — кажется, так описывали Хатаке все девушки в округе?              Идеальный человек, чтоб его.              Интересно, Сакура тоже так считала?..              — Кто она для тебя? — кажется, они оба думали об одном и том же. Саске поморщился, проигнорировав тот самый вопрос, ради которого, верно, всё и затевалось.              Хатаке всегда очень бережно относился к Сакуре. Разве что по головушке не гладил… а нет. Гладил. Саске было не по себе от этих «доверительных жестов», но он почему-то не придавал им значения.              До какого-то момента.              Сакура тогда плакала, уткнувшись себе в коленки. Саске не мог подойти. Он убеждал себя, что не мог: это слабость, это проявление чувств, которых не должно было быть.              А Какаши подошел. Более того, потрепал её по розовой макушке, подбадривающе улыбнувшись и что-то прошептав, — Саске, оглохнув от непонятно откуда взявшейся злости, не расслышал, что именно.              Сакура засветилась от счастья, подняв свои зеленые омуты на хитро щурившегося сенсея. Она воспрянула духом — вот так, за ничтожную секунду, за мгновение до того, как Саске, не выдержав, показался из-за деревьев.              Он тоже хотел помочь ей! Успокоить. Обнять. Посмотреть так, чтобы она поняла: он чувствует.              Он не чужой.              Но Сакура на него не смотрела.              — Кто она для тебя? — тихий голос. Ярость — вот что скрывалось за внешней непринужденностью Хатаке.              У них была связь. Как у него и Наруто.              Они были связаны.              Связаны.              Но Саске разорвал её, потому что он эгоист. К счастью, Какаши истинный джентльмен, а джентльмены обычно уступают свою очередь.              — Это… дорогой мне человек.              Ты лжец, Саске. Она больше, чем просто «драгоценность». Но ты, разумеется, об этом не сказал: от чувств надо избавляться.              Правда же?..              — Дорогой? — Какаши позволил себе рассмеяться, обнажив острые зубы. Точно псих. Как и он, впрочем. — Ты издеваешься?! Ты чуть не убил её. Дважды.              — Я сожалею о случившемся.              — Уходи, — он ведь не ослышался? Какаши… избавлялся от его присутствия в деревне?              — Уходи, Саске. Она видеть тебя не хочет, — намеренно усталый взгляд и жесткость в голосе.              Неужели этот идеалист тоже умел лгать?              — Не говори за нее.              — Не говориТЕ. Надо уважительнее относиться к старшим, Саске…кун, — Какаши приподнял уголки губ в коварной усмешке, а он, последний из Учиха, просто стоял, потрясенный этим «перевоплощением».              Вот он, настоящий Хатаке Какаши. Манипулятор…              — Если не отправишься на миссию сейчас же, рискуешь снова загреметь в тюрьму. И никакие слезы Харуно тебя уже не спасут, —...и шантажист.              «Сакура приходила. Сакура…» — билось в голове, но Саске не мог поверить в то, что Харуно после всего, через что она прошла, была еще способна на слезы.              Сакура сильная. Нет, тут что-то другое.              — Сколько лет? — Саске не понимал тогда, что именно спрашивал: срок заключения или же время, которое он должен был вновь провести вдали от деревни. От… друзей?              — Пожизненное — или всего лишь год на задании.              Кажется, Какаши было выгоднее сплавить его куда подальше, и он всеми силами пытался этой цели достичь. Что ж, Саске был не против помочь:              — Я согласен.              Хатаке кивнул и не удержался от победной ухмылки. Как же, всё прошло, как он и хотел. Быстро и без следов.              — Скажешь им, что хочешь искупить грехи.              Грехи! И почему Наруто так легко поверил ему, почему Сакура…              Какаши обставил его, забрав все лавры себе. Правда, он не учел того факта, что Саске всегда помнил нанесенные обиды.              А еще он обожал мстить. Первым делом он, конечно, выколет Какаши глаз. В назидание за то, что раньше этот человек владел самой сокровенной техникой клана Учиха — Шаринганом.              Какаши Шаринган… Саске ненавидел это его прозвище. Легендарный Копирующий ниндзя, Шестой Хокаге, один из сильнейших шиноби и — убийца. Все шиноби когда-нибудь убивали, только одни благополучно забыли свое истинное лицо, а другие продолжали помнить, как-то справляясь с безжалостной реальностью.              Какаши же мечтал обо всем забыть и в то же время погружался в свой кошмар с каждой прожитой минутой всё глубже и глубже, всё непрогляднее. Чернее.              Саске понимал это, потому что и сам был таким.              Ястреб удачно приземляется на его плечо, когда он, витая в собственных мыслях, уже забывает о письме.              Птица недовольно клацает клювом, норовя оторвать ему ухо, но бумажку из цепких когтей все-таки отдает адресату. Саске знает, что ястреб-почтальон просит еды, и, смирившись, сует этому проглоту свой несъеденный ужин. Всё равно тошнит.              Лучше бы он не строил ожиданий насчет этого ободранного клочка бумаги, потому что следующее, что он увидел, были накорябанные карандашом слова:              «Мы тебя заждались уже. Приходи, Сакура-чан так мило сопротивляется. Убежище номер один, разумеется».              Нужно быть идиотом, чтобы не понять, от кого послание. Саске зыркнул на ястреба, что чистил перышки с самым невинным видом. И как он вообще мог решить, что письмо от Сакуры?!              Он больше не думает — несется сквозь воздушное пространство, преодолевая сопротивление ветра и, ощущая шум и боль в ушах, вдруг ловит себя на мысли, что ему… страшно.              Невыносимо, до дрожи, до кровавых вспышек перед глазами. Он теряет контроль — Шаринган действует по своей прихоти, заставляя виски пульсировать от начинающейся мигрени.              Ему так плохо. Успеет ли? Саске не хочет, не желает думать о том, умрет ли Сакура.              А вдруг всё же?..              Нет. Не сейчас. Он же даже не успел поцеловать её! Прикасаться к мертвецки холодным губам, забирать её бездыханное, податливое тело… нет, это выше его сил!              Он сможет. Он спасет её.              Ястреб взлетает в небо, спокойный и насытившийся. Саске видит эти четкие, размеренные взмахи могучих крыльев и не может удержаться от ругани. Ураган невысказанных чувств поднимается в нем шальной волной, грозясь снести колотящееся в припадке сердце.              Как Наруто вообще отпустил её?! Он же просил позаботиться о ней! И Какаши… он глава деревни и не послал отряд, не примчался к логову Орочимару, не перебил этих тварей?!              Саске не понимал, почему он. Но какая-то его часть злорадно усмехалась, представляя взволнованное, напуганное личико Сакуры и её благодарный взгляд.              Он убьет их всех.              

***

      

      — Тц… ну что за идиотка?              Он больше не скрывает эмоции. Чувства обжигают, доставляя почти осязаемое удовлетворение.              Саске с огорчением понимает, что он мазохист, когда зелень знакомых с детства радужек затягивает его в бесовский круг страдания, не спрашивая разрешения.              В глазах Сакуры — удивление вперемешку с облегчением. Зато у Саске там сплошной мрак и ни капли пощады.              — Саске-ку-ун… — Орочимару скалится безумно, делая осторожный шаг вперед, — будто боится, что он убежит.              — Заткнись.              Видно, не стоило этого говорить: саннин в экстазе закатывает глаза, трясясь от возбуждения. Как же мерзко.              Якуши, наоборот, медленно отходит от стола, на котором, сжав ноги, находится взъерошенная и взбудораженная Сакура. Верно, Кабуто, как обычно, не хочет попадаться под горячую руку. Скользкий тип.              Зато сбоку от розового пятна Учиха замечает новое лицо. Мужчина впивается в него ненавистным взглядом, покачиваясь на ногах взад-вперед, но, впрочем, не меняя боевой стойки.              Кажется, у него с ним личные счеты. Но Саске предпочитает перебить всех как можно быстрее, поэтому без предисловий командует удивленной его приходом Сакуре: «Уходи отсюда!», прошибая чидори так и не вернувшегося в реальность саннина.              Но Харуно не подчиняется, вместо побега вступая в бой с Якуши, кулаком вдаривая ему прямо в челюсть и выводя — серьезно? — из строя на десять минут.              — Я думала, ты не придешь! — она кричит, прорываясь к нему через молнии и шипящих змей, которыми Орочимару уже достал размножаться.              Саске не может ответить, да и не требуется этот ответ девушке, которая смотрит на него с явным одобрением в глазах. В груди теплеет, и вовсе не от огня, которым Саске собирается спалить всю эту чертову пещеру дотла.              Он больше не приказывает — Сакура сама бросается к нему за спину, зная, чувствуя, что сейчас, вот еще немного — и дерзкие языки пламени лизнут стены, переключившись на одежды пока ухмыляющихся противников. Орочимару не двигается: видно, наслаждается открывшейся перед ним картиной — он тот еще эстет. Правда, с небольшими отклонениями от нормы.              Саске уже выдыхает самый настоящий пожар из своих раздутых, разошедшихся легких, когда Ронин полосует по его груди наискось, и уже не пламя, а благородная кровь Учиха брызжет из глубокого пореза, заставляя Саске пошатнуться — но не упасть.              — Х-хватайся… — борясь с желанием закрыть рану рукой, он всё же складывает из последних сил печати, чувствуя, как руки Сакуры бережно и даже нежно обвивают его ослабевшее тело, а тонкие пальцы скрепляются вместе. Последнее, что он слышит — это хрип Орочимару, поглощенного смертельным огнем, и горячий, проникновенный шепот девушки:              — Спасибо… Саске.                     Сакура ловит его у самой земли — она почему-то первой оказывается на ногах. Саске запоздало понимает, какие же у нее, оказывается, сильные руки, но тут же сгибается пополам в новом приступе боли.              В этой катане было что-то… яд? Если да, то он умрет на руках любимой женщины — или как там обычно говорят в дешевых любовных романах?              Ему хочется жить. Саске глушит стон, вместо этого заходясь в приступе кашля и невольно — или специально? — падая головой на плечо поддерживающей его девушки. Прикасается губами к воспаленной, красной от тугих веревок коже, замечая расползающиеся синяки — следы от закончившегося насилия.              Он ощущает себя по локти — нет, не в крови — в черноте. Зря он, не обдумав ситуацию, рванул спасать Сакуру: раздвоенный язык Орочимару напомнил ему о собственной метке на шее. Отвратительный знак исчез уже очень давно, но воспоминания было не так просто стереть.              Он целует девичью кожу еще раз, уже ожесточеннее, злее, и только теперь чувствует рушащийся единым потоком со стремительно темнеющего неба дождь. Капли ударяют по макушке, силясь раздолбить забитую ненужными мыслями голову. Сакура так вообще вся сырая и мокрая — еще бы, стоит под сплошным ливнем, прикрывая его хлещущую кровью рану.              И Саске не удерживается от того, чтобы обнять её, такую незащищенную, слабую и… плачущую? Да нет, это снова дождь, снова его дурацкие проделки — вот сейчас она улыбнется ему и залечит порез, прикасаясь к его разгоряченной коже так же нежно, как и несколько минут назад.              Но нет — Сакура действительно плачет. Беззвучно, бесшумно, тихо-тихо, смотря ему прямо в глаза. Саске ищет в её зареванном лице проблески храбрости, силы — тщетно. Отчаяние поглотило её — и это наихудший расклад из всех возможных.              Он укрывает её своим плащом, даже не осознав до конца, что делает. Это выходит как-то… непроизвольно, а потом Саске так же спокойно приобнимает её, прижимает к себе, вытирая влажные щеки от капель и невысохших слез своей единственной ладонью — вторая рука отсутствует, как и возможность заключить Сакуру в крепкие объятия.              — Дурочка… ну чего ревешь? Не реви, достала уже, — черт, он даже утешать нормально не умеет!              — А сам-то! — этот ребяческий ответ застывает в воздухе, и Саске чуть не давится, понимая, что она права.              Он плачет. Слезы. Серьезно?              Да ну, шутка. Шут-ка! Он не умеет. Он никогда не…              — Дурак.              Сакура смотрит завороженно, и он, чтобы скрыться от этого любопытного взгляда, сползает вниз, зацепляясь рукой за её запястье. «Отпускай», — нашептывает голос рассудка, но Саске будто пьяный и не слышит ни слова, предпочитая лихорадочно стирать капли с краснеющих щек.              Черт-черт-черт!              — Это дождь, — упрямо утверждает он, впрочем, отворачиваясь от смешливой улыбки, тронувшей бледные, бескровные губы.              Сакура улыбается, когда сама буквально десять минут назад умирала на лабораторном столе. Сакура улыбается.              Чтобы доказать обратное, девушка вдруг подается вперед, забирая особо большую каплю с его щеки. Саске чувствует, как вспыхивает, когда Сакура пробует влагу на вкус.              — Соленая, — да она смеётся над ним! Саске не может скрыться от этого проникновенного взгляда зеленых глаз. На кромке радужки блестят смешинки, утягивая его за собой в странный хоровод. Саске, правда, не намерен сдаваться — вот и отстраняется, неловко откашливаясь.              — Боже, твоя рана! — Сакура наконец замечает его состояние и быстро переключается на причину всех его глухих стонов, которые Саске выдавливает с большой неохотой: все-таки признавать собственное бессилие вряд ли хочется.              Сакура присаживается на колени, пачкая и без того замаранную одежду, но оставаясь твердой и непоколебимой. Надо отдать ей должное: своими ловкими движениями она легко и совершенно безболезненно обрабатывает его рану специальной жидкостью из прихваченной сумки, на дне которой — Саске ужасается, боясь представить, что с ним будет дальше — дожидаются своей очереди шприцы и одна огромная игла для накладывания швов.              Сакура словно замечает эту его нервозность, потому что со смешком выдаёт: «Спокойно, это не для тебя», продолжая осматривать рану и обматывать его оголившийся торс чистыми медицинскими бинтами. Саске в изнеможении давит улыбку, силясь хоть немного привстать, но тут же бухается назад, в шелестящую в темноте ночи траву.              Они благополучно переместились в одно из измерений Кагуи: Саске помнил, как сложил печати для пространственно-временной техники, но сейчас его начали терзать определенные сомнения. Не тот ландшафт, не те ощущения — всё слишком реально, в измерениях же Кагуи время буквально останавливается, напоминая лишний раз о другом мире. Других мирах.              Словно желая окончательно его добить, Сакура, перебинтовав грудь, с волнением огляделась:              — Где мы вообще?              Она нервничала — так они тем более не поймут, что происходит. Саске посмотрел на девушку, приказывая взглядом сидеть и не дергаться лишний раз.              Это совсем незнакомое место. Саске чувствовал, как обливалась потом его спина, а волосы противно взмокли — впрочем, может, это всё дождь. Он читал, что во времени можно потеряться и что шутить с ним — себе дороже, но ведь не настолько же!              Однажды он и сам вместо одного из восьми измерений попал в свое детство, перемотав пленку лет на десять назад. Это вышло случайно, в результате стихийного выброса, и Саске поклялся тогда ни за что на свете не пользоваться этой техникой в нестабильном эмоциональном состоянии. Только разве можно было придумать что-то другое, когда сил на Аматерасу попросту уже не хватало? Саске не думал — он действовал, и теперь, видимо, приходилось расплачиваться за свои просчеты.              Но в сложившейся ситуации он не нашел ничего лучше старой ухмылки:              — А ты бы предпочла, чтобы над тобой и дальше проводил эксперименты этот маньяк?              Сработало, но не без изъянов: Сакура перестала беспокойно смотреть по сторонам, однако смерила его крайне подозрительным взглядом.              — Рада, что ты наконец признал его таковым, — о, да она просто ликовала, и подтверждение этому веселью Саске мог увидеть в кривой усмешке, осветившей её обкусанные губы на несколько коротких секунд.              Больше они не разговаривали: он боялся, что Сакура раскусит его сразу же, как только он скажет еще хоть слово. В горле застрял невозможно плаксивый ком, и приходилось сдерживаться, чтобы не выплеснуть скопившиеся негативные эмоции на ничего не подозревающую Харуно.              Она насобирала веток, чтобы побыстрее разжечь костер. Сырое, дерево не давало ни искры, отчего настроение Саске начало стремительно падать.              — Да когда же оно загорится! — психанул он, шаркнув сапогом по такой же мокрой земле. Толку от этих поленьев!..              Сакура недовольно поджала губы, продолжая нудную и бесполезную, как считал Саске, работу. Видимо, всё еще надеялась на теплую ночь.              Учиха же не знал, что будет с ними завтра. Через час?..              Ужасно не хотелось пугать занятую делом девушку, но Саске всё же нашел в себе силы на необходимые слова:              — Сакура… мы в дерьме.              Он редко так выражался, поэтому Харуно, выронив ветки, с удивлением подняла на него свой бесстрашный взгляд.              Надо же, не боится. «Ты выросла, Сакура. Ты же всё выдержишь, правда?»              — Время… это не измерение Кагуи.              — Ты хочешь сказать, что не знаешь, где мы?! — позабыв о безопасности, Харуно вскочила, искренне возмущаясь. И Саске понадобилось всё его терпение, всё его мужество, чтобы честно ответить:              — Да. Возможно, в прошлом, возможно — в будущем.              Она отвернулась с совершенно потрясенным лицом. Интересно, винила ли она его? Саске не хотел об этом думать.              Пытаясь хоть как-то разорвать мрачную атмосферу, Учиха осторожно поинтересовался:              — Почему на тебе такая форма?              — Какая «такая»? — огрызнулась Сакура, вернувшись к тщетным попыткам разжечь костер.              — АНБУ, — Саске было уже не до шуток: одежда Харуно и правда выглядела слишком знакомо.              Слишком опасно.              — А, ты об этом! — она даже повеселела, заметно приободрившись. Саске, напротив, только сильнее помрачнел, поняв, что Харуно в очередной раз в своей розовой жизни вляпалась по самое «не хочу». — После твоего ухода я… решила заняться психологическими проблемами шиноби, пострадавшими от прошедшей войны. Думаю, им сейчас настолько трудно, что они попросту не могут справиться с этим в одиночку. В кои-то веки я пригодилась, и знаешь что, Саске? Я счастлива, что могу избавить этих людей от печали.              Печаль! Как мало она значила для него и как много — мысли о желаемой мести. Только ни то, ни другое не способно было излечить Учиху Саске.              Зато он знал, кто мог ему помочь. Правда, вместо того, чтобы записаться на прием, в который раз охладил пыл Сакуры своим ледяным, безучастным голосом:              — А они — эти люди — просили тебя об этом? Думаешь, своими эгоистичными порывами доказать всем, что ты на что-то да способна, ты делаешь кому-то лучше?              Ему не стоило так говорить с ней. И всё же Саске не смог удержаться: увидеть её слезы оказалось сейчас чем-то вроде отрезвителя.              — Думаешь, я этого не понимаю? — Сакура яростно сжала зубы, подавшись вперед и чуть не задавив его своим гневом. — Я вообще не верила, что что-то смогу! Я боялась, Саске! Но, когда я пришла к Какаши и он разрешил мне, поверил в меня, я…              Больше он уже не слушал.              Какаши.              Почему ты позволил ей рисковать своей жизнью, Какаши? Почему…              …почему не пришел за ней, когда она валялась на этом чертовом операционном столе, почему?!              Саске просто смотрел на воодушевленную девушку и не мог найти ответа на главный вопрос. Сакура, даже находясь в неизвестности, радовалась, смеялась, злилась, раздражалась и плакала.              Он же предпочитал закрываться в себе и — молчать, молчать сутками, передвигаясь в полнейшей темноте наощупь. Без проводника.              Он оставался равнодушным, даже когда Сакуре удалось-таки разжечь этот несносный костер. Она хлопала в ладоши, когда он, подавив глупое желание улыбнуться, всё же затоптал медленно разгорающееся пламя, буркнув неопределенное:              — Нас могут заметить.              Сакура фыркнула, предпочтя не спорить. А Саске вдруг осознал страшную вещь — он всё это время тушил едва полыхающий огонек. Сакура, правда, умудрялась держать эту угасающую свечку.              У Какаши же в глазах читался огонь. ПОЖАР, вспыхнувший из-за легкого дуновения ветра, загоревшийся неистово и, верно, собирающийся спалить всё дотла.              Разумеется, кроме Харуно Сакуры — самого очага стремительного возгорания.       

***

             У нее не было хорошего плаща или любой другой накидки — приходилось скрываться от злого ветра за шумящими кронами деревьев у реки, что были сейчас для нее настоящим спасением.              Норико не мечтала о большем. Она вообще ничего не ждала — ни от себя, ни от людей вокруг. Может, поэтому уже давно смирилась со своими чувствами к Такеши, который улыбался не только ей — всем, раздавая свою сумасшедшую энергию каждому.              Они были слишком разными. Норико убеждала себя в том, что они не подходят друг другу. Она даже гордилась, что преуспела в таком деле, как самовнушение.              Глупо было отрицать собственные чувства. Но она не хотела разбираться в своем сердце, в своем сознании. Зачем, когда можно просто подставить ветру свое лицо и вдохнуть побольше свежего, одуряющего голову воздуха?..              — Я знаю, что ты здесь! — ну вот опять. Такеши не оставлял её в покое ни на минуту: что в реальности, что в её обжигающих, путанных, совершенно нескромных мыслях. — Суп будешь?              Суп! Только эта жизнерадостность Такеши еще и держала их на плаву: после похищения Харуно Сакуры все словно озлобились, бросая друг на друга полные подозрения взгляды.              Капитан пробыл на промозглом воздухе двое суток. Норико всерьез беспокоилась за его самочувствие, но Ямато-сан, к счастью, взялся за ум и перестал торчать на холоде больше четырех часов. Хотя он всё так же глядел куда-то за горизонт, напряженно о чем-то раздумывая. О чем именно, Норико не стремилась узнать — всё и так было написано на лице сгорбившегося под тяжестью мыслей капитана.              Волнение. Тихая, приглушенная долгими часами без сна, ярость. Смятение.              Когда они собрали палатки, чтобы идти дальше, настроение у всех было самое упадническое. Она тогда еще поскользнулась на сырой листве, упав прямо на копчик — тот давал о себе знать даже сейчас. Противная боль.              Она видела, как капитан сутулился, видела, как Паккун, этот сообразительный нинкен, что-то втолковывал их командиру, махая лапами. «Отправляйтесь в Суну, нужно доставить Казекаге в целости и сохранности», — донеслось до её ушей, но было тут же подхвачено резким порывом встречного ветра.              Ямато-сан мало походил на того недовольного всем и вся человека, которым был с самого начала их миссии и, может, в обычной жизни тоже. Предательство члена команды не лучшим образом сказалось на его самочувствии, и Норико отворачивалась, не в силах и дальше выносить этот мрачный вид прежде весельчака-капитана.              Он винил во всем только себя — а они просто наблюдали за его страданиями, изредка напоминая о цели миссии.              Деревня Песка.              Казекаге, этот опасный, как шептались в их отряде, человек, был больше других погружен в себя. Но теперь — Норико с ужасом подмечала эти детали — он не то что не разговаривал, он отказывался от еды, а уж оставшиеся до Суны две ночи не смыкал глаз. Белки были усеяны прожилками-сосудами, являя игнорирующего сон и отдых Казекаге во всей красе.              Это было странно. Ладно, капитан — но Казекаге? Разве ему было какое-то дело до Харуно Сакуры, простой куноичи из деревни Скрытого Листа?              Норико снова себя обманывала: Сакура отнюдь не была обыкновенной. Она прежде всего — медик, ценный ирьенин, ученица Пятой и подруга Наруто Узумаки. А еще она очень чуткая и понимающая — это Норико осознала, когда Такеши поблагодарил Харуно за оказанную «услугу».              Да, она ревновала Такеши к Сакуре. Харуно стоило только войти в здание АНБУ под ручку с Шестым — и, считай, хорошее местечко было ей обеспечено. Норико было абсолютно плевать, какие там у них с Хокаге отношения, но обида всё равно давала о себе знать: ей, в отличие от Харуно, приходилось годами корпеть на сумасшедших тренировках, стирать ладони в кровавое месиво, а потом, шипя и ругаясь, вымывать грязь из неприятных маленьких ранок, не теряя надежды на перевод в команду Ямато-сана.              И ведь она этого добилась! Только каким же способом… Впрочем, Норико себя ни в чем не винила: сама же решила во что бы то ни стало попасть под руководство такого прекрасного капитана, как Ямато-сан.              Она узнала о его имени совершенно случайно: спешила отчитаться перед Хокаге за успешно выполненную одиночную миссию, когда, не дойдя до знакомой двери и трех шагов, ненароком услышала, как капитан, разозленный, повысил голос:              – Где вы шлялись так долго? Я видел Харуно — она лыбилась всю дорогу до своей квартиры.              — Ой, Ямато, не гунди… Мы заехали на источники. Надо было обмыть…              — Обмыть что, семпай? Ваше воссоединение?              Она даже не знала, какой капитан может быть в гневе. Конечно, Норико рассказывали, что он просто дьявол, а в его отряде и вовсе надолго не задерживаются, но она абсолютно не верила в эти бредни. Чтобы капитан — и раздражался по пустякам? Да никогда!              Тогда она даже не подозревала, о ком они говорили. Теперь же пазл сложился, и Норико не могла не возмущаться поступлению одной розоволосой проблемы в их надежные и сильные ряды.              С Узуки, которая вилась вокруг Харуно и чуть что щерилась на любой подкол в адрес их пополнения, отношения оставались натянутыми. Они и раньше не особо дружили, но теперь Югао и вовсе стала недосягаемой.              Подумаешь, Лунная королева*! Зато у нее, Норико, столько электричества, что на всю деревню хватит! Или на двух особо важных дамочек…              — Ты там прячешься, что ли? — из-за кустов вылезает Такеши с такой взъерошенной головой, что она не может сдержать смеха. А еще нервно поправляет собственные волосы, приглаживая их и стараясь не смотреть в чистую гладь воды: слишком велик шанс увидеть себя в совершенно неприглядном виде. Чего стоит один только поплывший макияж. Норико уже успела укорить себя за недавние водные процедуры: нечего было ополаскивать лицо, когда через несколько часиков температура обещала подняться до ненормальной отметки в тридцать восемь градусов. Чертова пустыня!              — Я… хотела поплавать, — дрогнувший голос выдает её с потрохами, но Такеши, остолоп этакий, пропускает волнительные нотки мимо ушей, наслаждаясь вечерним бризом.              — То есть ужинать ты с нами не собираешься? — он поигрывает бровями, расплываясь в понимающей улыбке, и неожиданно для самой Норико срывает с себя наверняка потную рубашку с мальчишеским улюлюканьем.              — В этой напряженной и мрачной атмосфере? Нет уж, спасибо!              Она и сама не замечает, как легко раскрепощается рядом с ним. Парень уже падает в воду, впрочем, быстро всплывая: эта речка давно уже пересохла, так что метров пятнадцать было всё еще мелко для такого недюжинного атлета, как Такеши.              — Давай ко мне! — она чувствует, как смущенно вспыхивают щеки, понимая, насколько одна дурацкая фраза способна вывести её из равновесия. Такеши просто и беспечно машет руками перед собой, создавая целую кучу брызг, и, как собака, трясет головой, пытаясь избавиться от воды, которая, если честно, делает его волосы и влажный, весь в мелких капельках, торс очень и очень привлекательными. И Норико, взбудораженная этими новыми для нее ощущениями, путается в белье, желая поскорее очутиться рядом с улыбающимся только ей Такеши.              Правда, форма АНБУ слишком сложная для таких хотелок: кляня себя за смертельное промедление, Норико силится разорвать этот порочный круг, но вместо этого разрывает саму одежду.              Получается эффектно — Такеши аж рот открывает, завороженный прекрасным зрелищем. Нет, ну а что? Норико аж светится от удовольствия: наконец, наконец-то ей удалось его зацепить!              Тряпки летят в траву, к муравьям и остальной живности, но Норико не замечает, что делает.              Что уж там, она уже ничего не видит, кроме стоящего по пояс в воде Такеши. Интересно, какая у него кожа наощупь? Норико, замечтавшись, разбегается и — шлепает босиком по мягкому илу, падая прямо в широко расставленные руки. Объятия.              И только тут она понимает, что сдуру натворила. Вода! Страшась собственных догадок, Норико переглядывается со всё еще держащим её Такеши, и осознание неизбежного рушится на их головы, подобно куску бетона.              Вода. Электричество. Проводник.              — Ёб твою ма-ать! — их колошматит и бьет сильнейшим разрядом тока, и Норико проклинает ту минуту и час, когда залезть в теплую водичку оказалось для нее важнее собственной жизни — и вдобавок жизни Такеши, который, бедный, вцепился в нее всеми частями тела и даже не пытался отпустить. Дурачок.              На берег они всё же выползли — правда, в полном изнеможении и понимании, что для любовных игрищ следует выбирать более безопасное место.       

***

             Шикамару привычно вздыхает, лениво прикрывая глаза правой рукой: история повторяется. Только он успокоил Темари, что её младший брат никуда не денется, как новая напасть — Сакура пропала! Этим женщинам что, совсем на месте не сидится? Вот и сейчас его с утра пораньше вызвали к Цунаде-саме — надо уточнить детали миссии. Видите ли, его назначают за главного.              Помнится, когда он получил звание чуунина и наконец решил отдохнуть от мирских забот, пропал Учиха Саске. А теперь что? Ему снова надо тащить свой зад не пойми куда, чтобы привести очередную блудную душу домой?              А ничего, что это не его специальность и вообще, пусть тот же Узумаки в погоню отправляется. Вон как рвется в бой — Наруто уже всю деревню оббежал, собирая команду для спасения их общей подруги. Естественно, все дружно покивали головами в знак сочувствия, а потом так же дружно отказались от этой затеи, сославшись на «семейные обстоятельства».              Черт бы побрал всех этих занятых мужей! В итоге удалось найти всего четыре добровольца: Ино, Сая, который, дабы не оставлять свою жену на съедение волкам, вызвался вместе с ней; естественно, Наруто, ну и Паккуна, который — подумать только! — сам вызвался помогать следствию.              Впрочем, они отлично поладят, да и все опытные шиноби. Кроме, конечно, Паккуна, но у того всё компенсирует идеальный нюх. Нинкен, кстати, здорово загонялся по поводу своего носа: он винил себя в похищении Сакуры, оттого ходил по деревне хмурый и поникший.              — Выступаете сегодня же. Нам срочно нужна Сакура: у Казекаге проблемы, да и у нас тоже будут, если вы не доставите её в Коноху через два дня, — Цунаде-сама была серьезна как никогда, что было очень плохим знаком — значит, всё действительно хуже некуда. Но Шикамару всё равно возмутился поставленным условиям:              — Два дня?! Да мы в лучшем случае за это время только убежище Орочимару найдем!              Пятая это отлично понимала — Нара видел, как она предупреждающе посмотрела на него, прежде чем заговорщически шепнуть:              — Хатаке. Требует невозможного, но вы просто обязаны добиться результата. Сейчас вы уже не генины.              Шикамару кивает, понимая, что нужно отправляться. Сакура слишком ценна для того, чтобы стать жертвой экспериментов в цепких лапах змеиного саннина.              Он кивает Пятой, вселяя ей надежду своей уверенностью в успехе миссии. Не спеша идет по просыпающейся Конохе, уже примерно представляя масштаб домашней трагедии. Да Темари из него всю душу вывернет, всего протрясет, если не выкинет за шкирку на порог, всем своим видом показывая ему, что валить — это самое мудрое решение из всех возможных.              Но он даже не соглашался на это идиотское задание! Шикамару просто поставили перед фактом — иди и делай, иначе каюк всем твоим планам по женитьбе на Принцессе Песка: Шестой вряд ли после отказа будет хлопотать над чужими отношениями, расписывая этому козлине-Гааре, насколько Нара идеальная кандидатура для его единственной сестры.              Шикамару вообще оказался меж двух огней: слева Хатаке со своим упрямством, справа — Темари, которая спала и видела себя в свадебной фате.              Его встречают поцелуем — приятно. Шикамару даже позволяет себе отвлечься на минуту — десять? — но, вспомнив, зачем пришел, тут же отстраняется.              Не хватало еще поддаться чарам этой прекрасной дамы.              — Ты долго сегодня, — Темари подозрительно ласковая, и он уже хочет спросить, в чем, собственно, подвох, когда девушка, коварно облизнувшись, начинает расстегивать пуговицы на его помятой рубашке. Шикамару делает ход конем, пятясь ссутуленными плечами куда-то назад, желательно — поближе к двери, но характерный звук щелчка окончательно уничтожает всякую веру в спасение.              Темари прижимает его к стене, покрывая кожу ленивыми поцелуями. «Способная, блин, ученица», — мелькает у Нара в голове, когда его заставляют довольно охнуть, приспустив штаны. Светлая макушка Темари — вот, пожалуй, и всё, что ему видно, зато какие ощущения! Он стыдливо чувствует, как набухает член в умелом рту без пяти минут жены, и откидывается назад, поглаживая шикарные волосы Темари неспешными движениями.              Всё его естество буквально кричит: «Не стоило приходить домой!», но Шикамару, довольно постанывая, успокаивает себя тем, что вещи всё равно нужно было захватить. Ну, а главным аргументом остаётся невысказанное:              «Черт, Темари, твой утренний минет — лучшее лекарство от незапланированных миссий».                     Он оставляет только записку, зная, что по возвращении уже все его вещи будут выброшены на улицу, если не на помойку: Темари ненавидит его отлучки. Но ничего, ему греет сердце тот факт, что эта взбешенная женщина первым делом пойдет разбираться с Хокаге, и уж Какаши надо будет очень постараться её задобрить. Так что Шикамару, весьма довольный собой, выскочил за дверь, пока Темари, получившая свою порцию удовольствия, нежилась в постели. Она встанет не раньше двенадцати, а ему еще собирать народ и отправляться в дорогу за розовым недоразумением.              Паккун пришел даже слишком скоро, распушив свой хвост. Гордый — жуть. Зато Узумаки пришлось ждать по меньшей мере час, пока тот не явился на заявленное место. «Семейство» Яманака на горизонте еще даже не появилось, так что Шикамару, разочарованный всеобщей безответственностью, присел на камешек, забыв, что может отморозить себе все причиндалы, и тогда уж никакая Темари не поможет ему их «восстановить».              Пока они дожидались Ино и Сая (Нара, если честно, всё же надеялся, что тот не придет), к ним навстречу хмурой и страшной тучей двигался Шестой. Странно, что он вообще пришел: Хатаке никогда не провожал команды в дальнее плаванье. Никогда — до этого самого момента.              Пользуясь случаем, Шикамару начал невольно разглядывать потрепанный вид Хокаге: без плаща и мало-мальски официальной одежды Какаши выглядел очень измученным. Его усталое лицо прямо выражало всю бессмысленность затеи. Кажется, он и сам не верил, что они вернут Сакуру.              Паккун, видимо, посчитал унылую фигуру Шестого тревожным известием, так что изо всех сил принялся вилять хвостом.              Какаши совершенно не выспался — мешки под глазами свидетельствовали о бессонной ночи. На заверения нинкена в том, что они «обязательно найдут эту дуреху», он только слабо и как-то уж слишком отстраненно кивнул, пребывая в собственном мире.              Хатаке был расстроен — и это еще мягко сказано.              Впрочем, их всех быстро отвлек капризный тон показавшегося из-за какого-то дома Сая:              — Я ж не проживу без секса… сколько там — два дня?              

***

      

      Ино, поравнявшись с остальными, шикнула на этого сластолюбца, чтобы даже не смел позорить её перед Шестым. Некстати вспомнились слова Сакуры, когда они еще попивали чай у Харуно на квартире:              «Когда свадьба, Яманака?»              Никогда, если Сай не заткнется, потому что затыкать его ухмыляющийся рот поцелуем сейчас ой как не вариант.              К счастью, она хотя бы не оставляет его в деревне: Сай точно бы помер в Конохе от скуки или, на худой конец, тронулся бы умом, рисуя свои шедевры. Так что, когда её молодой человек серьезно настроился на спасение жизни её лучшей подруги, Ино даже растрогалась.              Все пары шиноби через такое проходили: совместное задание сплачивало, соединяло, а уж секс после миссии… м-м… Нет, нет и еще раз нет! Сай будто знает, что творится в её распутной головушке, потому что с абсолютно каменным лицом показывает ужасно некультурный жест. И как он может вытворять подобные вещи с таким безразличием?! Ино понимает, что сейчас взорвется, если не подумает о чем-то менее… провокационном.              Черт, да они трахались полчаса назад! Поэтому и опоздали. И, кажется, все вокруг это прекрасно понимали, потому что старались не смотреть в их с Саем сторону.              Зато Наруто со своей извечной непосредственностью доводил Сая почти до слез, выспрашивая, почему они так долго. Да Сай почти хохотал! По крайней мере, Ино видела в его глазах пару особо стервозных смешинок.              Разумеется, Узумаки так ничего и не осознал и вскоре оставил Сая в покое, переключившись на новую «жертву», коей стал Нара, которому, если честно, тоже было что скрывать. Какая разница, во сколько он там пришел — по его мечтательному лицу было предельно ясно, что Темари просто огонь-баба.              Целиком уйдя в собственные размышления, Ино вдруг вспомнила, как совсем недавно встретилась со своим привлекательным соседом. Риота уже достроил свою лавку, вот только не спешил говорить, что тут будет продавать. Впрочем, Сакура ей всё рассказала: этот интересный мужчина зачем-то решил открыть здесь аптеку.              Загадочный смуглый мужчина.              Яманака прямо загорелась от предвкушения, когда увидела его в первый раз. Она прекрасно сознавала, что Сакура уже засиделась в девках, и, хотя Харуно всячески отнекивалась, всё равно хотела познакомить подругу с каким-нибудь симпатичным парнем. А тут прямо подарок с неба!              Риота был джентльменом. А еще характером напоминал раздобревшего Хатаке. Чем не идеал, а?              Но Сакура встретилась с ним лишь один-единственный раз, а потом и вовсе предпочла быть похищенной членом своей команды, когда по Конохе разгуливал член посимпатичнее. Нет, серьезно! Она желает для Сакуры самого лучшего и, разумеется, этого добьется.              Ино не могла сказать, что была свахой и стремилась удовлетворить только свои эгоистичные амбиции. Она правда видела, как Сакура засматривалась на мужчин, и эта показушная скромность Харуно, когда та наотрез отказывалась сходить в нормальный бордель, просто сводила Яманаку с ума. Это ж насколько надо быть беспросветной дурой, чтобы, отпустив Учиху гулять под свободными парусами, вздыхать о нем, пока никто не видел!              Нет, это помешательство на всякого рода плохих парнях больше не могло продержаться. Она не позволит!              Наверное, поэтому судьба и столкнула её вчера вечером с идеалом любой женщины старше семнадцати лет. Риота — даже имя красивое, а какие у него волосы… Ино спала и видела его женихом на свадьбе Харуно Сакуры. Но мечтать — это одно, а разговаривать с живым воплощением фантазий — совсем другое.              — Не ушиблись? — Риота осторожно подхватил её, умудрившись не коснуться пальцами полоски обнаженной кожи. А уж если вспомнить, какие у Ино были наряды, она окончательно прониклась к нему уважением.              Она совсем не разбирала дороги, когда неслась, как угорелая, в единственное спокойное на тот момент место — уже закрывшийся цветочный магазинчик. Ино чувствовала, что плачет, но кто бы ни заплакал, узнав, что твоя лучшая подруга в беде?              А может, даже мертва.              Поборов новый приступ, Яманака выпрямилась, но её роста оказалось недостаточно для того, чтобы встать вровень с Риотой. Тот, впрочем, решил отпустить безобидную шутку:              — Раньше я был слишком маленький, чтобы спасать девушек вроде вас прямо на улице, — или признание.              Всё. Ино чувствовала, что была покорена величием его характера. Она уже грезила о совместной ночи Сакуры с этим прекрасным мужчиной, когда Риота поинтересовался:              — Вы случайно не знаете, почему ваша подруга мне не звонит?              — А разве вы дали ей ваш номер? — не удержалась она от подкола, вспомнив вдруг, что Сакура сейчас никому позвонить не сможет, даже если очень захочет. Поэтому, печально улыбнувшись, Ино призналась:              — Сакуру украли. Мы собираем команду, выступаем… — она не успела сказать точное время — Риота вдруг побледнел, выпустил её из поддерживающих объятий и, не прощаясь, бросился в сторону Резиденции.              Больше Ино его не видела. Но она была уверена, что у Риоты и Шестого состоялся той ночью весьма тяжелый разговор. А уж, не заметив мужчину среди собравшихся у ворот, она и вовсе поняла, что конкуренты так и не смогли поделить свободное место в сердце Харуно Сакуры.              Последней покидая деревню, Ино очень остро ощущала впившийся в их небольшую группку серьезный, но такой чертовски усталый взгляд.       

***

             — Я не говорил тебе, что мне нравятся твои волосы?              Они сидели у потухшего костра, и Сакура неловко прижималась к плечу Учихи, силясь согреться: ветер дул с севера, и ей не хотелось мерзнуть в одиночку.              Саске чувствовал себя неважно: у него горела грудь, и Сакура ужасно боялась, что в таких условиях она просто не справилась со своей первостепенной задачей как медика. Что он скажет, когда окончательно придет в себя? Она знала, что Саске на грани: не мог прежний Учиха так ласково к ней обращаться. Так… тепло. Внимательно. Заботливо укрывая её своим потрепанным и дырявым плащом.              Он обессиленно шевелил губами, дотрагиваясь трясущимися будто в лихорадке пальцами до её распущенных, порядком растрепанных волос. Подставлять голову этим осторожным движениям было, пожалуй, единственным, на что она была пока способна. В мыслях роилось волнительное и гнетущее: «Что дальше, Харуно?», не оставляя попыток к спасительному бегству.              Сакура прятала страх как можно дальше: в глубине зрачков, в сжатых губах, опустившихся плечах, казалось, готовых к любой ответственности, но в последнее мгновение будто сдавшихся. Она трепала Саске в ответ по взмокшей макушке, не в силах отодвинуться от еще живого тела, не в силах оставить его тут одного, чтобы поискать воды.              На еду она уже не рассчитывала: сама еле держалась на ногах. Но ей необходимо было твердо стоять на этой сырой, противной земле, чтобы выжить. Чтобы дать выжить ему.              Помнится, Цунаде-шишо говорила ей: «Сначала — ты, потом все остальные». Но то было на поле боя, когда один ирьенин мог спасти десять жизней, а сейчас… сейчас у Сакуры даже не стояло выбора: броситься искать людей или же оставаться рядом.              Здесь даже не нужно было выбирать. Саске, его усилившийся жар — вот что её по-настоящему волновало. И Сакура не могла сдвинуться с места, наблюдая за выступившей каплей пота у правого виска.              Она осторожно, боясь вызвать новую боль, положила Саске на траву, подкладывая под его горячую голову свою руку. Ну и что, что она затечет, плевать! Пусть он будет живым, пожалуйста, пусть очнется, пусть перетерпит эту несчастную ночь…              Да Учиха Саске просто не мог умереть! Он же сильный, он… в конце концов, у него столько жажды жить, столько борьбы, что Саске не позволит себе гнить неизвестно где, да еще и на руках плачущей женщины!              Нет. Она не заплачет. Ни за что.              Сакура знала: если позволит хоть одной слезинке скатиться по своей щеке, всё пропало. Всё! Её желание победить, её сила воли, её злость и ярость, которые, ища выхода, рвались наружу, силясь выплеснуться в приближающейся истерике. Конечно, только её сейчас и не хватало…              Она грызет ногти, но, вспомнив, что сама же ругалась с шишо из-за этой дурной привычки, переключается на костяшки. Красные, те не дают грохнуться в обморок прямо сейчас, заглушая подступившие к горлу рыдания.              Приходится говорить. Сначала медленно, пытаясь не заплакать, не показать мечущемуся по грязной траве Саске, что она ни на что не годная идиотка. Сакура усиленно сглатывает, выдавливая слова поддержки:              — Саске, ты выдержишь. Выдержишь! Я не позволю, слышишь?              Она переходит на шепот, потому что не хочет привлекать много внимания. А еще потому, что срывается на хрип, понимая, что сорвала горло.              Но Саске всё равно остаётся лежать ледяным изваянием на этой чужой земле. Да, чужой — Сакура даже не знает, где они находятся.              — Саске-кун…              И когда она наконец всхлипывает, закрывая глаза руками, то со страхом замечает, как освещаются кроны деревьев от молниеносного разряда.              Гроза?              Нет — тучи уже разошлись, открыв, как назло, гордую и неприступную холодную Луну. Не гроза.              Но молния.              Замирая от ощущения собственного поражения, Сакура даже не пытается сдержать удивленного вздоха.              В трех шагах от нее вспыхивает чидори, а потом голос — мальчишеский, но слишком опасный, слишком низкий и равнодушный голос — ударяет в нее волной облегчения и ужасающего осознания:              — Мне убить тебя? Поверь, это почти безболезненно. Всегда так… получается.