Whatever it takes: чего бы это ни стоило

x x x 3.

If I'm to fall would you be there to applaud or would you hide behind them all? cos if I have to go In my heart, you grow that's where you belong — Oasis

Хошимин, Вьетнам Широта: 10°49′22″ с.ш. Долгота: 106°37′46″ в.д. С высоты полета река Сайгон выглядит как огромная змея. А змей Сяо Чжань не любит. Он безучастно смотрит на приближающийся мегаполис, пытаясь вспомнить, когда бывал во Вьетнаме в последний раз и в связи с чем. Голова немного гудит, всё из-за проклятой бессонницы, как и всегда. Теперь к гудению добавилась и боль в лице Ван Ибо. Практически буквально. Удивительно, но все время перелета, Ибо его не трогал. Местами даже обидно, ведь Чжань морально готовился. При этом Ибо не выглядел пофигистом на его счёт: постоянно пялился или как-то подкалывал в процессе обсуждения деталей, но не переходил на личности, зато раз сто упоминал свои достижения в разных ракурсах или говорил что-то вроде «а, понятно, это как было в тот раз/в том городе/ в том месте». Словно окружающие не понимали, что его и взяли на эту миссию только по той причине, что тот явно к ней готов. Зачем напоминать об этом через слово? Было бы проще, если бы ему было откровенно плевать и он бы взаимно игнорировал Сяо Чжаня. Вернее, даже не проще, это просто было бы профессионально и спокойно. Ибо сидел за спиной, играя в какой-то шутер на своем смартфоне, пару раз прохаживался к Хань Фэю в кабину пилота и что-то уточнял, уважал попытки Чжаня поспать и не лез. Но теперь, когда снайперу надоело изображать из себя спящую красавицу, Ибо обнаглел, плюхаясь рядом. С момента встречи в кабинете они вряд ли перебросились и парой слов наедине (о, эта неловкая поездка в лифте), что абсолютно устраивало Чжаня. Вот абсолютно. Сяо Чжань мысленно подбирается, уже прорабатывает парочку ответов на какие-нибудь вопросы и пошлые намеки. Но чего он совсем не ожидает, так это: — Чжань-гэ… про свинью… правда? Чжань отворачивается от иллюминатора и смотрит на Ибо практически не моргая. Тот пялится в ответ, взгляд серьезен, словно бы он уточняет маршрут операции. Пауза затягивается, так что Ибо решает уточнить: — Дикая свинья, гэ. Которая гналась за тобой в детстве. Правда? Чжань не улавливает момент, когда начинает улыбаться, пялясь на это существо перед собой. Улыбка скорее нервная, не верящая. Наверное, Чжань улыбался бы так, если бы увидел перед собой инопланетянина. У него всегда были не совсем адекватные реакции на какие-нибудь шоковые события. Опять же — это от недосыпа, снайперу все сложнее корректировать свои эмоции, если, конечно, на него не смотрит дуло пистолета или Баошань. Он прочищает горло, отворачиваясь, трет подбородок, снова смотря на море огней Хошимина под ними. Ибо пихает его в плечо: — Гэ. И про художественную академию. Что правда, а что нет? Нет, не так уж удивительно, что Ибо всё запомнил. Банально — у них должен быть довольно высокий уровень сохранения и воспроизводства знаний, умений, навыков, иначе и агентом не быть. Чжань тоже помнит. Теперь его плечо не просто пихают, Ибо, окончательно оборзев, решает его ущипнуть. Когда это Чжаня, зная, кто он такой, щупали? Просто так? Потому что думали, что имеют право? Чжань поворачивается к нему, снова молча смотрит, но затем выдает на полтона ниже: — Правда. Всё, кроме бизнеса. Какой смысл был врать тогда и какой смысл выяснять всё это сейчас? Я отвечу: никакого. Это не имеет никакого значения. Теперь, если у тебя нет вопросов относительно операции, помолчи. Ван Ибо прищуривается. Это недобрый прищур, всем было бы понятно, но не Чжаню. Ему показательно всё равно, он отворачивается вновь. Шепот Ибо опаляет ухо, заставляя Чжаня закусить щеку изнутри: — Как можно проводить такую операцию, когда напарник — сноб и мудозвон? Чжань коротко пожимает плечами, говоря куда-то в стекло: — Сноб — ещё могу понять. Но мудозвон? Я ведь слушаю тебя. А мог бы и не слушать. Операцию можно проводить, если все в курсе, что какие команды значат, беспрекословно слушаются старших и знают, в какой момент стоит сожрать капсулу, если попал в плен. Как по мне, у нас все сходится. Ты не смог бы добраться до своего статуса, если бы не знал теорию на все сто, и если бы не имел достаточную физическую подготовку, плюс, конечно, не имея острого ума в критических ситуациях. Твой послужной список внушителен, пререкания — редкость, и чаще всего ты доказывал, что был прав. Я — твой старший, так же как и Фэй. Тебе хватит мозгов делать то, что говорят. У тебя был опыт работы с детьми, и это уже весомый плюс, ты не лишен сострадания и сопереживания, так что с девочкой дров не наломаешь. Что касается капсулы — агент Ван проходил тест Фукидида и был готов расстаться с жизнью, но не сдать своих. Я спокоен по всем пунктам. Чжань наконец-то поворачивается, чтобы посмотреть. Ибо непозволительно близко. Чжань слишком заторможен, но всё же отклоняет голову первым, увеличивая дистанцию. Закидывает ногу на ногу, соединяя пальцы на колене в замок. Ибо наконец-то отодвигается, откидываясь на спинку кресла. — Почему ты себя так ведешь? — Как? Профессионально? Почему ты придаешь случайному сексу такое большое значение? Ван Ибо весело фыркает. Чжаню хотелось бы посмотреть на него сейчас, но он не позволяет себе этого, снова предпочитая наблюдать за видом из окна. Ибо говорит медленно: — Когда что-то случается один раз — это вряд ли случится во второй раз. Если что-то происходит дважды — то обязательно случится в третий. В первый раз я увидел тебя вовсе не в аэропорту, гэ. Сяо Чжань тихо хмыкает и лениво бросает: — А в своих влажных снах? Ибо пожимает плечами, оставляя эти слова без ответа. Чжань не подает виду, что заинтригован, пытаясь перебрать в своих мозгах, где и как этот отбитый мог его увидеть «в первый раз». Если говорить про секс — у Чжаня его не было где-то год, да и он точно запомнил бы, если бы уже трахался с Ибо. Он не настолько потерян. А так. — Тебе нравятся мотоциклы, гэ? — Как это относится к делу? И да, всегда пожалуйста. Но больше я тебя подвозить нигде и никогда не буду. Ван Ибо коротко смеётся. Чжань всё же смотрит на него. Встретившись взглядами, они нелепо зависают друг на друге. Улыбка медленно сходит с губ Ибо, он только собирается что-то сказать, но голос Хань Фэя в динамиках говорит приготовиться к посадке. «Добро пожаловать во Вьетнам» х х х Даже если не интересоваться Вьетнамом, словечко «Сайгон» — хоть раз всплывало в мозгу в контексте этой страны. Старое название города (в честь реки) стало нарицательным после конфликта с США. Что же касается названия сейчас, — Хошимин, — это имя вьетнамского коммунистического лидера. Пока что ничего особо не выбивается, верно? Кроме того факта, что, оказавшись в Хошимине, ты невольно не можешь отделаться от мысли, что стоишь посреди города-кальки на… Париж. Вокруг лишь французская архитектура, колониальный стиль, а все высотки — новодел. Ван Ибо Хошимин напоминает Бангкок, только с кастрированными амбициями. Смешение стилей, большое количество небоскребов, вплетение трущоб. Но при этом какие-то совершенно гигантские деревья посреди улиц, которые напичканы узкими домишками в три-четыре этажа. Один такой они и сняли. В спальном районе, словно самые обычные туристы. Обычные с натяжкой, конечно. Высокий молчаливый мужик со щетиной, который смотрит на всё, как мудрейшая черепаха в кумаре. Мужик чуть пониже, выбрит гладко, но взгляд — лучше в эти глаза не смотреть, иначе можно увидеть в прямом эфире, как лопается очередной сосуд посреди белка, передавая привет хозяину за недосып. И гиперактивный придурок пониже, который очень хочет жрать. Команда по спасению мира выглядит именно так, а вы как думали? Ван Ибо хлопает входной дверью, кивает паре поджарых вьетнамцев у лестницы — наемники режутся в карты, — поднимается наверх, осторожно устраивает пакет на столе и принимается в нем копаться. Хань Фэй, кажется, питается воздухом, а что касается Сяо Чжаня — тот явно пытается косить под белку или бурундука. Ибо видел только то, как тот пьет свой чай из термоса и жрёт орехи. Шёл третий день их безуспешного сбора информации, прочесывания Хошимина и окрестностей. Проблема заключалась в высшей графе скрытности, что, очевидно, было куда важнее правительственной шишке, чем его дочь. Ибо сложно представить, что бы он предпринял на месте этого чиновника. Почему-то ему кажется, что он скорее бы весь мир взорвал и во все мегафоны орал, чтобы ему вернули ребенка. Грозясь отрезать всем их морские огурцы и засунуть им же в зад. Но увы. Некоторые вещи превыше даже семьи. Родина, например. Или репутация. Ван Ибо купил три порции фо*, по пачке спрайта и колы, которые уже прятал в холодильник, кучу снеков (пока жуешь — мозги лучше думают), а еще смазку. Последняя покупка, видимо, отрицает тот факт, что мозги хорошо работают, если жевать, учитывая, что Ибо весь день пожевывал то жевательную резинку, то сворованные у Чжаня кешью. Продолговатый бутылек Durex смотрит на него осуждающе. Ладно, он не может на него так смотреть, но сам Ибо чувствует осуждение от его присутствия. Ибо выплевывает жвачку в мусорное ведро, сует бутылек в задний карман джинс, чтобы глаза не мозолил, и для начала сосредотачивается на порциях супа. Фо бо — с говядиной, — для Хань-гэгэ. Фо го — с курицей, — для себя. И фо ка, — с рыбой, — для Сяо Чжаня. Не то, чтобы Ибо не было чем заняться. Он, как и эти двое, мог заняться многим: вслушиваться в разговоры прослушки в разных номерах, домах и кабинетах баров подпольных организаций (пытаясь не сдохнуть от количества тонов во вьетнамском); мог поехать прочесывать трущобы (чем занимался вчера и чуть не нажрался с местной гопотой, разговаривая по душам); писать отчеты ни о чем. Сходить в буддийский храм и зажечь благовония, чтобы боги были более благосклонны к ним. Ради девочки, конечно же. Мысли о том, что каждая минута простоя может стоить Янли чего-то… существенного, не покидали Ибо. В заточении каждая секунда кажется вечностью. Так, во всяком случае, казалось Ибо в свое время. — Это что? Ибо резко поворачивается, держа в одной руке тарелку с фо ка. Сяо Чжань вскидывает брови, подпирая собой дверной косяк кухоньки. Ибо ставит тарелку на стол и кивает на неё. — Ешь. Это фо. С рыбой. На самом деле есть еще с говядиной и курицей. Чжань переводит взгляд на стол, отлепляется от проема и садится на табурет. Сняв крышки со всех трех пластмассовых тарелок, он выбирает фо с… говядиной. Деловито разламывая одноразовые палочки, он указывает ими на порцию с рыбой: — С чего ты решил, что я соблазнюсь на шарики лосося? Ибо пожимает плечами, усаживаясь рядом и подтягивая к себе тарелку с фо ка. Хрен уж с ним. — Интуиция меня подвела. Но, может, потому что говорить с тобой — как биться рыбой об лед? — Ха-ха. Диди такой смешной. «Диди» зависает на том, как Чжань втягивает в себя рисовую лапшу. Осторожно, словно это не фо из забегаловки на углу, а прям блюдо. Еще и облизывается. Ибо заторможенно моргает, затем тянется к початому рисовому уксусу, чтобы щедро ливануть его в свою порцию. В супе, кроме лосося, неожиданно плавают и креветки. Ибо ерзает, потому что сидеть с лубрикантом в кармане не очень удобно. Не долго думая, он достает его и ставит на стол рядом с бутыльком уксуса, продолжая помешивать свою лапшу с рыбьими шариками. Чжань перестает жевать: — А это что? Ибо не смотрит на коллегу, втягивая свою порцию лапши, и говорит с набитым ртом: — Ты как пятилетка, гэ. Это что, а это что. Это — смазка. — Не плюхни её себе в суп, Ибо. Голос Хань Фэя бодрит похлеще морозного воздуха. Который бы не помешал. Столбец старенького термометра за окошком показывает плюс тридцать градусов в тени. Во влажном климате посреди января. Никто бы не отказался от кондиционера, но увы. Ибо криво улыбается, оборачиваясь на босса. Тот вплывает в кухню, и тут вопрос, что нелепо: он сам посреди всей утвари, кряхтения морозилки и плитки в блеклый цветочек, или всё это становится ещё более нелепым на его фоне. — Вам досталось фо с курицей. Есть какие-то сдвиги? Хань Фэй игнорирует вопрос, зато подсаживается за стол. Ибо почему-то начинает переживать, словно он сам это несчастное фо и готовил. Но раз даже рыбная порция вышла вкусной, то и эти две должны быть отличными, верно? Фэй втягивает в себя лапшу медленно. Ибо продолжает пялится в ожидании ответа. Но тот приходит с левой стороны, заставляя метнуть взгляд на Чжаня. — Мы засекли кое-что. Надо будет проверить ночью. Поговорить. Ты у нас любишь работать в поле… да и это твоя тема. Так что поедешь. Надо прикинуться плохим парнем, который ищет работку. Я буду прикрывать. Envy Club. Сейчас доешь и обсудим, что будешь брать с собой. И как себя презентовать. А потом спать. — Спать? Сяо Чжань кивает. Ибо тихо фыркает, но больше ничего не говорит, полностью сосредоточившись на лапше. Хань Фэй, хоть и пришел позже, но доедает первым. Вербальное «спасибо» отсутствует, зато он хлопает обоих по спинам, бросая через плечо, прежде чем выйти из кухни: — Стены очень тонкие. Учтите это. х х х Чикаго, штат Иллинойс, Бриджпорт Вэйвэй снятся кошмары каждый раз, когда её отец на задании. Или когда па почему-то не ночует дома. Что-то нарушается в экосистеме их дома, когда одного из них нет в этих стенах. Девочка жмётся к па, тут же ощущая, как её обнимают покрепче. Хенг не спит, у него вряд ли выйдет без бокальчика на ночь. Когда Хань Фэй на миссии — он засыпает только так, и нет, ему не стыдно. Это бокал на ночь, а не пара бутылок в течение дня. Хенг целует дочь у виска, когда слышит тихое «расскажи сказку». У Хенга этих сказок очень много. Но Вэйвэй не оставляет ему выбора, когда добавляет «про кольцо». Хенг вытягивает левую руку. В отличие от правой, тут окольцован мизинец. Белое золото, кольцо-печать с четырьмя буквами. У Хань Фэя такой же набор на руках. На безымянном пальце правой руки — обручальное, на мизинце левой — печать. Хенг почесывает нос, потом уточняет: — Ты помнишь, что значит MDZS? Вэйвэй согласно мычит, а затем шепчет, при этом выговаривая четко: — M — morality. D — dignity. Z — zeitgeist. S — safety. Мораль, достоинство, дух времени и безопасность. Хенг улыбается краем рта, перебирая темные прядки дочери. Та тычется носом в шею папы, прикрыв глаза. Обычный ночник купает детскую в теплом свете, в то время как второй, побольше, отбрасывает на потолок полотно звезд. Хенг целует дочь в макушку, та ерзает, в итоге устраиваясь к па как можно теснее. Маленькая коала. Хенг настраивается, после начиная шептать: — Когда-то давно… жили двое заклинателей. Один шел по пути Света, а другой шел по пути Тьмы. Как оказалось, они шли навстречу друг другу. Встретившись, они решили рассказать о том, что им пришлось пережить за долгое время странствий. Оказалось, что оба они делали одно и то же — помогали людям и старались уберечь их от бед. Только один использовал инструменты Света, а другой — Тьмы. Долго разговаривая, они поняли, что особой разницы в них и нет. Зависит просто от того, что сам человек несёт в себе. Свет или Тьму. То и будет сеять, вне зависимости от того, каким силам служит. Это всего лишь инструмент. Открытие казалось диким, но от правды некуда было деться. И тогда заклинатели решили объединиться, смешав Свет и Тьму, день и ночь, странствуя вместе и вместе находя те способы, которыми можно было бы решать проблемы… но не всем это понравилось. Вэйвэй издает тяжкий вздох. Хенг целует ее в волосы еще раз и переводит дух, всматриваясь в искусственный небосвод на потолке. Все созвездия смешались в сплошное марево. Где Южный крест, где Кассиопея. Наверное над Вьетнамом сейчас можно увидеть Омега Центавра… — Многие ополчились против них. Говорили, что тот, кто шел по Темному пути, заманил на него светлого заклинателя с помощью черной магии. Это светлому заклинателю не нравилось больше всего, ведь никто даже и не думал обвинять его, преклоняясь перед светом. Только чернили темного заклинателя все больше и больше. Того это не беспокоило. Он говорил, что главное для него — его друг в него верит. Этого достаточно. Скитались они много лет и лишь благодаря упорному труду, людская молва начала меняться. Терпеливо и неустанно, они учили людей, что нет белого и нет черного. И зависит всё от того, что ты хочешь нести в мир сам и что делать для других. Так у заклинателей появились последователи. Они основали орден. Кто-то называл и культом… они выбрали для себя четыре основные ценности, как стороны света. Мораль — это кодекс. Свод правил, которых стоит придерживаться, чтобы жить качественно и по-настоящему. Достоинство — это то, что не стоит терять ни при каких обстоятельствах, помня, кто ты есть и чему служишь на самом деле. Ни Тьме или Свету, а добру внутри себя и в других людях. Культивируя его. Оберегая и поощряя. Дух времени… значит идти с ним в одну ногу. Не чураться новаторства, новых идей, открытий. Стремиться к познанию и развитию. И безопасность. Быть гарантом безопасности для всех, кто не в силах защитить себя сам, а также учить тех, кто не знает, как оберегать себя и тех, кто тебе дорог, если те пришли учиться. Невзирая на происхождение. С тех пор этот орден и существует. Он не подчиняется напрямую ни одной власти, базируется по всему миру, неся в себе эти ценности, следит, чтобы между Тьмой и Светом был баланс, и ни то, ни другое, какими бы мотивами оно не руководилось, не смело одержать верх. Потому что на самом деле нет ни Тьмы, ни Света, Вэйвэй. Есть просто люди. И все, что можно сделать — так это сдерживать их крайние порывы. — Крайние порывы? Вэйвэй уточняет сонно, в итоге решаясь залезть на папу сверху, за что получает нежное «пандочка» на ухо. Коалой ей быть больше нравится, но и так сойдет. Хенг поглаживает дочь по спине, рассматривая очередное созвездие. — Крайние порывы… это когда кто-то делает что-то сгоряча, солнышко. — М-м. Как когда ты кричишь на папу? — Я? Кричу? На папу? Хенг даже перестает поглаживать Вэйвэй по спине, стараясь припомнить, когда это такое было. Вэйвэй поднимает сонную голову, трет щеку, затем упирается локотком в грудь па, смотря на него со всей серьезностью шестилетки: — Ну да. Например… ночью, перед тем, как папа утром улетел. Хенг поджимает губы. Звукоизоляция существовала в этом доме лишь в спальне, а надо было поступить так с каждым помещением. Прощались они с Фэем бурно, как и всегда. Начали на кухне, закончили в гостиной. На ковре, у камина. — Ты… только ведь… ты слышала, да? — Ага-ам. Слышала. Почему ты так кричал? Он обижал тебя? Или ты его? Хенг нервно улыбается, укладывая головушку дочурки на свою грудь, поглаживая её по щечке. Прочистив горло, он говорит мягко: — Я… не совсем кричал на него, родная. Скорее… в общем, мы не ругались, Вэйвэй. Никто никого не обижал. Честно. Но да. Крайние порывы… они могут быть и такими. — М-м… Вэйвэй мычит глубокомысленно, пытаясь показать, что она всё поняла. На самом деле это не так вовсе, но Вэйвэй наконец-то засыпает, убаюканная поглаживанием и тем, как её па начинает тихо петь себе под нос. Не ругались, так не ругались. Главное, что оба зашли к ней рано-рано утром, чтобы поцеловать. И папа обязательно вернётся. Он ведь обещал. Как и каждый раз, когда уезжает куда-то надолго.